Олаф Стэплдон
Создатель звезд

Лишь один элемент из этого археологического сокровища вызывал более чем просто исторический интерес. Биолог, предводитель маленького поселения в Сибири, записал очень многое из священных текстов о Божественном Ребенке. В конце записи шли последние пророческие слова, которые так озадачили жителей Патагонии. Эта тема оказалась полной смысла для Вторых Людей, и ей следовало бы быть таковой и для Первых Людей в лучшие годы их расцвета. Но в то время как для Первых Людей беспристрастный восторг, с которым проповедовал этот Ребенок, был скорее всего лишь идеалом, чем фактом жизненного опыта, Вторые Люди опознали в словах проповеди интуитивные знания, очень знакомые им самим. Изничтоженные давным-давно гении из городов вдоль Янцзы выражали ту же самую интуицию. Впоследствии нечто подобное очень часто переживали и более здоровые поколения, но всегда со смутным ощущением позора. Потому что это ассоциировалось с ущербным, болезненным сознанием. Но теперь, с ростом убежденности в том, что на самом деле оно здравое и благотворное, Вторые Люди начали подыскивать наиболее пристойную форму выражения для этого. В жизни и в последних словах удаленного от них веками апостола молодости они нашли выражение, которое еще не было совсем адекватным их исканиям. Но племена теперь болезненно нуждались в подобной доктрине.

Мировое сообщество со временем достигло некоторого относительного совершенства и равновесия. Наступил длительный период расцвета социальной гармонии, преуспевания и культурного совершенства. Почти все, что могло быть создано разумом на достигнутой стадии развития, казалось, было сделано. Поколения долго живущих энергичных и взаимно восторженных существ следовали одно за другим. Бытовало широко распространенное мнение, что настало время для людей собрать все их силы для полета в какую-то новую область интеллекта. Существовавший тип человеческого существа, как было признано, являл всего лишь грубый и негармоничный продукт природы. Наступило время человеку взять контроль над самим собой и перестроить себя в соответствии с лучшей моделью. Имея в виду подобную цель, были развернуты два огромных направления: исследование идеала человеческой природы и исследование практических средств ее перестройки. Индивидуумы в разных концах Земли, живущие своей личной жизнью, находящие восторг в общении друг с другом, поддерживавшие ткань общества живой и полной сил, были глубоко тронуты тем, что их мировое сообщество наконец-то было призвано к решению героической задачи.

Но в другом месте Солнечной системы жизнь заметно иного вида пыталась, на свой странный манер, достичь совершенно непостижимых для человека целей, однако схожих, по сути, с его собственными. Вскоре попытки достижения этих целей должны были соприкоснуться друг с другом, и отнюдь не для сотрудничества.

Глава VIII. Марсиане

1. Первое вторжение марсиан

В предгорьях недавно образовавшихся титанических гор, составлявших когда-то Гиндукуш, располагалось множество центров для отдыха, где молодежь Азии имела обыкновение искать альпийские приключения, опасные и тяжелые, для того чтобы взбодрить свой дух. Именно в этом районе в самом начале лета люди первый раз заметили марсиан. Отправившиеся на раннюю прогулку обнаружили, что небо имеет странный зеленоватый оттенок и что восходящее солнце хотя и не закрыто облаками, но тускло. Наблюдатели через минуту были удивлены, увидев, что зеленоватость сама собой концентрируется в тысячи мельчайших облачков с отчетливой синевой между ними. Полевые бинокли позволили обнаружить внутри каждого облачка зелени некий слабый намек на красноватые центры и перемещающиеся линии инфракрасного цвета, которые были бы невидимы для более ранних человеческих рас. Эти необычные кусочки облаков были все одного размера, самые большие из них выглядели меньше лунного диска; но по своей форме они сильно менялись, и казалось, что изменяли свой вид гораздо быстрее, нежели естественные перистые облака, с которыми они имели небольшое сходство. Несомненно, хотя в их форме и движении было многое от облаков, в них было и нечто трудно формулируемое, как с точки зрения формы, так и поведения, что заставляло предполагать о наличии в них жизни. Разумеется, они сильно напоминали примитивные амебовидные организмы, видимые лишь под микроскопом.

Они покрывали все небо, здесь и там виднелись как бы брызги зелени, кое-где расплывающиеся. И они казались движущимися. Основное медленное движение всей массы этих небожителей было направлено к одному из снежных пиков, который резко выделялся по высоте над всем ландшафтом. Вскоре их передовые отряды достигли гребня горы и были видны теперь спускающимися вниз по каменистому склону очень медленными, как у амеб, движениями.

Между тем два аэроплана, движимые электричеством, поднялись в небо, чтобы исследовать странное явление поближе. Они прошли среди дрейфующих мелких облаков, фактически сквозь многих из них, без всякой помехи и почти без нарушений видимости.

На вершине собирался огромный рой этих мелких облаков и опускался вниз через пропасти и снежные поля в высокогорную ледниковую долину. В некоторой точке, там, где ледник скачком переходил на нижний уровень, продвигавшиеся первыми ряды замедлили движение и остановились, в то время как сонмища их собратьев продолжали скапливаться сзади. За полчаса все небо стало вновь чистым, если не считать обычных облаков, но на леднике теперь лежало то, что могло сойти за необычно темное, на вид даже твердое, грозовое облако, сохранившее свой зеленый оттенок и внутреннее бурление. Было видно, как за несколько минут этот странный объект сконцентрировался в нечто, имевшее меньшую массу, и стал темнее. Затем он опять начал двигаться через скалистый край ледника в заросшую сосняком долину. Выступавший горный кряж скрыл его от наблюдателей.

Внизу долины находилась деревня. Многие ее жители, увидев приближающийся к ним загадочный плотный дым, бросились к своим механическим средствам передвижения и сбежали, но некоторые остались из-за любопытства. Вскоре они были поглощены тяжелым зеленовато-коричневым туманом переливавшегося то тут, то там странными мерцающими полосами красноватого оттенка. Затем наступила полная темнота. Искусственное освещение тускнело на расстоянии вытянутой руки. Стало трудно дышать. Горло и легкие были сильно раздражены. Всех охватил яростный приступ чиханья и кашля. Облако устремилось сквозь деревню, и казалось, что оно упражняется в произвольном надавливании на окружающие предметы, и не всегда в сторону своего общего движения, а временами в противоположном направлении, как будто оно получает дополнительный импульс для перемещения, опираясь на человеческие тела и стены, и буквально на локтях ползет вперед. Через несколько минут туман посветлел и вскоре оставил деревню позади себя, если не считать нескольких полос и струй от его напоминающей дым субстанции, которые запутались в боковых улицах и обособились. Очень скоро, однако, и они, казалось, начали светлеть и заторопились догонять основную массу.

Когда задыхающиеся жители деревни так или иначе пришли в себя, они отправили радиосообщение в небольшой городок, расположенный в нижней части долины, убеждая жителей временно эвакуироваться. Но сообщение было передано не вообще по радио, а с помощью узко направленного луча. И так случилось, что этот луч должен был пройти прямо через то самое пагубное туманное вещество. И пока передавалось сообщение, движение облака прекратилось, а его очертания стали неопределенными и рваными. Его фрагменты были унесены ветром и постепенно сами рассеялись. Почти сразу, как только передача завершилась, облако начало восстанавливаться вновь, но почти четверть часа лежало без движения. Дюжина отчаянных молодых людей вышли из города и, подгоняемые любопытством, приблизились к этой темной массе. Но пока они двигались к ней, петляя по долине, облако быстро сократилось, став размером с дом. Напоминая теперь нечто среднее между густым непрозрачным туманом и настоящим желе, оно спокойно лежало, пока группа не отважилась приблизиться к нему на несколько ярдов. Очевидно, их смелость исчезла, потому что наблюдавшие издалека увидели, как они повернули назад. Но не сделали они и трех шагов, как из основной массы со скоростью языка ящерицы вылетели длинные хоботки и обхватили их. Затем начали медленно убираться назад, но вместе с ними втягивались и молодые люди. Облако, или желе, яростно бурлило и пенилось несколько секунд, затем извергло из себя тела одним жеваным куском.

Смертоносное существо теперь начало прокладывать путь по дороге прямо к городу. Добравшись до первого же дома, оно разрушило его и продолжило свои блуждания туда-сюда, снося все на своем пути, как будто это был поток лавы. Жители бросились бежать, но некоторые были пойманы и убиты.

И тогда с ближайших радиоустановок на облако было направлено мощное излучение. Разрушительная активность облака уменьшилась, и в очередной раз оно стало распадаться и растягиваться. Вскоре оно устремилось вверх, словно громадный столб дыма, и на большой высоте вновь рассеялось на множество первоначальных зеленоватых облачков, число которых заметно уменьшилось. А потом они вновь расплылись, превратившись в однообразный зеленоватый тон, который постепенно исчез.

Вот так завершилось первое вторжение с Марса на Землю.

2. Жизнь на Марсе

Нас интересует прежде всего человечество, и повествование заходит о марсианах лишь в связи с людьми. Но для того чтобы понять трагедию в отношениях двух планет, необходимо бросить взгляд на условия Марса и кое-что понять об этих поразительно непохожих, но, по сути, подобных нам существах, вознамерившихся теперь завладеть человеческим домом.

Описать на нескольких страницах биологию, психологию и историю целого мира так же трудно, как было бы трудно описать самих марсиан в тех же самых границах истинного идеала человека. В обоих случаях понадобились бы энциклопедии и библиотеки. Тем не менее мне нужно как-то суметь объяснить чужие страдания и восторги и многочисленные эпохи борьбы, приведшие к созданию странного нечеловеческого интеллекта, в некоторых отношениях столь низкого по развитию, однако в других несомненно превосходящего человеческие племена, с которыми он столкнулся.

Марс являл собой мир, чья масса составляла примерно одну десятую часть земной. Поэтому гравитация на Марсе играла менее деспотичную роль, чем в земной истории. Низкий уровень марсианской гравитации стал причиной менее плотной воздушной оболочки планеты, из-за чего общее атмосферное давление было значительно меньше, чем на Земле. Там было и гораздо меньше кислорода. Вода же была сравнительной редкостью. Океаны и моря отсутствовали, а встречались лишь мелководные озера и болотные топи, многие из которых летом пересыхали. Общий климат планеты – очень сухой, но при этом и очень холодный. Из-за отсутствия облаков поверхность планеты постоянно была освещена слабыми лучами далекого Солнца.

На заре истории Марса, когда было гораздо больше воздуха, больше воды и температура была выше за счет внутреннего тепла, в прибрежных водах морей появилась жизнь, и дальнейшая эволюция ее происходила почти таким же образом, как и на Земле. Примитивная жизнь породила основные животные и растительные виды. Затем появились многоклеточные структуры и придали себе различные формы, чтобы соответствовать различным окружающим условиям. Землю покрывали многочисленные виды растений, зачастую наблюдались целые леса из огромных тонкоствольных и пышных деревьев. Животные, напоминающие моллюсков или насекомых, плавали и ползали повсюду или же передвигались, совершая гигантские прыжки. Огромные паукообразные существа, в чем-то схожие с гигантской саранчой или раками, носились за своей добычей, проявляя маневренность и коварство, которые позволили им доминировать на планете почти так же, как в значительно позднее время ранний человек доминировал в диком земном мире.

Но со временем быстрая потеря атмосферы, и особенно водяных паров, изменила условия на Марсе, и эти условия оказались далеко за пределами возможностей адаптации этой ранней фауны и флоры. В то же время другой, весьма отличающийся вид жизненной организации получил пользу от этих изменений. На Марсе и на Земле жизнь зарождалась сходным путем, из множества «примитивных» жизненных форм. Новый же вид жизни на Марсе развился из другого подвида этих форм, с молекулярной организацией, который до той поры вообще не мог развиваться и играл незначительную роль – изредка встречался в виде вирусов в органах дыхания животных. Появившиеся теперь базовые примитивные подвиды были микроскопическими по размерам и, разумеется, куда более мелкие, чем земные бактерии. Они изначально обитали в болотистых прудах, которые высыхали каждую весну, становясь отстойниками засохшей грязи. Отдельные их виды, унесенные в воздух на частицах пыли, приспособились к чрезвычайно сухой среде обитания. Они сохраняли свою жизнедеятельность, поглощая элементы из разносимой ветром пыли и улавливая незначительную влагу из воздуха. А также поглощали солнечный свет в процессе фотосинтеза, идентичном тому, что наблюдается у растений.

Во многих отношениях они были подобны и другим живым существам, но у них были некоторые способности, которые другие виды теряли в самом начале эволюционного пути. Земные организмы и марсианские организмы земного типа поддерживали себя как живые конгломераты за счет нервной системы или других форм материального контакта между частями организма. У большинства развитых форм нервная «телефонная система» огромной сложности связывала каждую часть тела с весьма сложным центральным коммутатором, мозгом. Поэтому на Земле каждый конкретный организм всегда представлял собой непрерывно существующую, объединенную в систему материю, поддерживавшую некоторое постоянство формы. Но на Марсе из единичных организмов развились со временем совершенно иные виды сложных организмов, в которых материальный контакт между частями не был столь необходимым ни для координации поведения, ни для единства сознания. Эти цели достигались на совершенно другой физической основе. Микроскопические составляющие организмов были чувствительны ко всем видам воздушных вибраций, и чувствительны непосредственно, способом, невозможным для земной жизни; они могли еще и сами инициировать вибрации. На этой основе марсианская жизнь со временем развила способность управлять живым организмом как единичным цельным индивидуумом без непрерывного контакта живой материи. Поэтому типичный марсианский организм напоминал облачко, группу свободно движущихся составных частей, управляемых «групповым разумом». Но в пределах одного племени понятие «индивидуальности» в некотором смысле существовало не только для отдельных облаков, но и для всего состава их огромной бесформенной системы. Вот что представляла собой «единомозговая» марсианская масса, вторгшаяся на Землю.

Марсианский организм зависел, если можно так выразиться, не от «телефонных проводов», а лишь от колоссального количества движущихся «беспроводных станций», передающих и получающих различной длины волны, в соответствии с их функциями. Излучение такой единичной «ячейки» было, естественно, очень слабым; но совокупная огромная система могла поддерживать контакт с отдельно перемещающимися частями на значительном расстоянии.

Доминирующая на Марсе форма жизни отличалась еще одной важной характеристикой. В точности как клетка, в земной форме жизни, способна изменять свою форму (благодаря этому работает весь механизм мускульных усилий), в марсианских формах жизни свободно перемещающееся микроскопическое существо специализируется на генерации вокруг себя магнитного поля и посредством этого или отгоняет, или притягивает своих соседей. Таким образом, система из материально разъединенных частей имела некоторое сцепление. Ее консистенция была чем-то средним между дымовым облаком и очень слабым желе. Она имела некоторую примерную форму, хотя и с вечно меняющимися очертаниями и нечеткой поверхностью. С помощью объединенных толчков своих составляющих она могла оказывать давление на окружающие объекты; в своей наиболее густой форме это марсианское облако-желе могло развивать значительные силы, которые при этом были управляемы и использовались и для очень тонких манипуляций. На магнитные силы была также возложена функция перемещения этого облака, напоминающего движение моллюска, как единого целого по поверхности земли, а еще для транспортировки неживых материалов и живых организмов из одного места в другое внутри облака.

Магнитное поле отталкивания и притяжения, генерируемое отдельными примитивными организмами, было более короткого действия, чем их поле «беспроводной» связи. Подобным же образом организовывались и целые системы таких организмов. Каждое из облаков, которое наблюдали в своем небе Вторые Люди, было независимой движущейся единицей, но при этом каждая находилась в состоянии некой «телепатической» связи со всеми своими собратьями. Разумеется, в каждом общественном мероприятии, таком сборище, какие происходили у земных жителей, почти совершенное единство сознания поддерживалось в пределах множественного поля радиоизлучения. Однако только когда все население концентрировало себя в небольшое и относительно плотное облако-желе, оно могло стать единым передвигающимся объектом. Марсиане, следует заметить, имели три возможные формы, или состояния, а именно: первую – «открытый порядок» независимых и сильно разреженных облаков при «телепатической» связи между ними и часто со строго выделенной группой с функцией общего разума; вторую – более концентрированное и менее уязвимое корпоративное облако и третью – чрезвычайно концентрированное и устрашающее облако-желе.

Не считая этих удивительных характеристик, никакой принципиальной разницы между визуально наблюдаемыми формами марсианской и земной жизни не было. Химическая основа первых была в некотором смысле сложнее, чем у последних; в них значительную роль играл селен, которому не было никакого соответствия у земных форм. Более того, марсианский организм был уникален и в том, что реализовал внутри себя как животные, так и растительные функции. Но, за исключением этих особенностей, в биохимическом плане обе формы жизни были весьма схожи. Обе нуждались в получении различных элементов из земли, обе нуждались в солнечном свете. Каждый жил за счет химических обменов, происходивших в его собственном «теле». И, разумеется, каждый поддерживал в себе органическую структуру. Существовала, конечно, и некоторая разница в отношении репродуцирования. Марсианские единичные организмы имели одновременно тенденции роста и разукрупнения, и рождение марсианского облака происходило из разукрупнения множества единичных организмов внутри родительского облака: из результатов их выброса образовывался новый индивидуум. И так как отдельные разновидности составных частей организма были специализированы на определенных функциях, то требовались представители множества типов, чтобы они могли собраться в новое облако.

На ранних стадиях эволюции на Марсе отдельные организмы становились независимыми друг от друга, как только отделялись при репродукции. Но позже бесполезная прежде рудиментарная энергия излучения нашла применение, и потому после репродукции свободные индивидуумы сразу же начинали осуществлять контакт с другими за счет излучения и вести себя более координированно. Еще позже эти организованные группы стали сами осуществлять радиоволновой контакт с группами своих отпрысков, образуя при этом еще более крупные организмы из нескольких самостоятельных членов. При каждом усложнении увеличивалась сфера охвата такого объединенного излучения, до тех пор, пока, в зените марсианской эволюции, целиком на всей планете (не считая еще остающихся животных и растительных представителей менее удачного вида жизни) временами не стало создаваться единое биологически и психологически живое существо. Но такое происходило, как правило, только когда следовало позаботиться о виде в целом. В большинстве случаев марсианский индивидуум представлял облако, как раз такое, какие сначала удивили Вторых Людей. Но в периоды больших всеобщих беспокойств каждое облако неожиданно пробуждалось от нетерпения отыскать для себя разум всей расы, как бы желая ощутить множество своих собратьев, и изложить свои ощущения в свете жизненного опыта всей расы.

Поэтому жизнь, доминирующая на Марсе, напоминала нечто среднее между хорошо дисциплинированной армией специализированных единиц и телом, обладавшим единым разумом. Как армия, она могла принять любую форму без нарушения своего органического строения; как армия, она временами напоминала толпу свободно блуждающих индивидуумов; однако в другие моменты она же выстраивала себя в особые порядки для выполнения особых функций. Как армия, она состояла из свободных, опытных индивидуумов, которые добровольно подчиняли себя дисциплине. С другой стороны, совсем не как армия, она неожиданно одушевлялась общим самосознанием.

Та же самая неустойчивость состояния, переходы между индивидуальностью и множеством, которая характеризовала расу в целом, была характерна и для каждого из самих облаков. Каждое временами было индивидуально, а временами тучей более примитивных индивидуумов. Но в то время как раса в целом редко впадала в единую индивидуальность, облака расставались с ней только при особых обстоятельствах. Каждое облако было организацией специализированных групп, сформированных из более мелких специализированных же групп, которые, в свою очередь, состояли из базовых специализированных множеств примитивных элементов. Каждая свободно передвигающаяся группа свободно передвигающихся единичных элементов составляла специальный орган, выполняющий некую особую функцию в целом объединении. При этом разные группы были специализированы для притягивания и отталкивания, для химических реакций, для накопления солнечной энергии, для излучения, для всасывания и хранения воды, для восприятия особых ощущений, таких как наличие механического давления и вибраций или изменений температуры или яркости света. Другие же, в свою очередь, были специализированы для исполнения функций, возложенных у человека на мозг, но, опять-таки, особым способом. Весь объем облака вибрировал от передачи бесчисленных «беспроводных» сообщений на самых разных длинах волн от различных «органов». В функцию «мозга» как раз и входило принимать, соотносить друг с другом и интерпретировать эти сообщения в свете прошлого опыта и инициировать реакции в виде соответствующих конкретным органам волн на их индивидуальном диапазоне.

И все эти жизненно важные элементы, за исключением нескольких типов, которые имели слишком высокую специализацию, обладали способностью к независимой жизни, как переносимые ветром бактерии или вирусы. И всякий раз, когда они теряли связь с излучением всей системы, они продолжали вести свою собственную примитивную жизнь до тех пор, пока снова не попадали под общий контроль. Все они были свободно перемещавшимися объектами, но обычно находились под влиянием системы электромагнитных полей «облака» и направлялись ею то туда, то сюда, сообразно предписанным им функциям. И под этим влиянием некоторые из них могли удерживаться в жестком положении относительно друг друга. Вот как, например, обстояло дело с органами зрения. На ранних стадиях эволюции некоторые элементарные организмы были специализированы на переносе мельчайших капель воды. Затем стали переноситься более крупные капли: миллионы первичных организмов удерживали между собой микроскопические частицы наиболее ценной для жизни жидкости. В конце концов эта функция была обращена на пользу зрения. Водяные линзы размером с коровий глаз поддерживались на «платформе» из множества элементов, в то время как на дистанции фокусного расстояния этих линз выстраивалась жесткая сетчатая оболочка из элементарных организмов, удерживаемых в определенной позиции. Таким образом, марсианин мог воспроизводить самые разные глаза, всякий раз, когда появлялась такая необходимость, а еще и телескопы, и микроскопы. Подобное воспроизводство и манипуляция органами зрения были в значительной степени подсознательными, как и работа фокусирующего механизма у человека. Но в итоге марсиане существенно увеличили возможности сознательного управления физиологическими процессами, и достижения их привели к удивительным оптическим триумфам.

Необходимо отметить еще одну физиологическую функцию, прежде чем переходить к обсуждению марсианской психологии. Полностью развитый, но, однако, так и не создавший цивилизации типичный марсианин уже давно перестал зависеть от потребления химических веществ из окружавшей его вулканической пыли. Он отдыхал ночью на грунте, подобно плотному, высотой до колен человека туману, заполнявшему земные долины, и выпускал в почву, словно корешки, специальные группы элементарных организмов. И часть дня он проводил точно таким же образом. Немного позже этот процесс был дополнен поглощением стелющихся по земле представителей растительной жизни. На пике развития своей цивилизации марсиане значительно улучшили способы эксплуатации грунта и солнечного света, при помощи как механических средств, так и искусственной специализации своих собственных органов. Но даже в этом случае, как только усилилась их активность, эти медленно текущие растительные функции стали для них серьезной проблемой. Они занялись сельским хозяйством, но для этого подходил лишь очень небольшой участок засушливой планеты. Именно земная вода и земная растительность – вот что в итоге заставило их предпринять столь дальнее путешествие.

3. Марсианский разум

Марсианский разум по своему типу очень сильно отличался от земного, однако их основа была одинакова. В таком странном теле разум неминуемо должен был быть наделен чуждыми пристрастиями и желаниями и чуждыми способами восприятия окружающей обстановки. И с этой совсем иной историей он был опутан предрассудками, очень не похожими на те, что существовали в сознании человека. Однако это был никак не менее сложный мозг, занятый в конечном счете сохранением и развитием жизни, а также поддержанием жизненно важных способностей. В своей основе марсианин был таким же, как и другие живые существа, в том, что касалось свободного функционирования его тела и разума. Однако если судить внешне, то он отличался от человека как телом, так и разумом.

Наиболее существенной отличительной чертой марсианина по сравнению с человеком являлось то, что его индивидуальность была значительно сильнее склонна к изоляции и в то же самое время была несоизмеримо больше способна к прямому участию в деятельности разумов других особей. Человеческий мозг в жестко очерченном теле поддерживал единство органов и свое верховодство над ними при всех нормальных обстоятельствах. И только при болезни человек был подвержен умственному или физическому расстройству. С другой стороны, он был неспособен к прямому контакту с другими людьми, как было совершенно невозможно и возникновение «супермозга» в группе человеческих индивидуумов. Летучий же, как «облако», марсианин хотя и распадался на части физически, а также и ментально, был куда проще организован, чем человек, но мог точно так же в любой момент стать осмысленным разумом всей своей расы, мог ощущать с помощью органов чувств всех других индивидуумов, а также порождать связанные с переживаниями мысли и желания, которые были, так сказать, результирующей всех индивидуальных мыслей и желаний, соединившихся на объекте общего интереса. Но, к несчастью, следует заметить, объединенный разум марсиан никогда не поднимался на более высокую ступень развития, чем разум любого отдельного индивидуума.

Эти различия между марсианской и человеческой психикой влекли за собой особые преимущества и недостатки. Марсианину, устойчивому к неисправимому людскому эгоизму и духовной изоляции от своих собратьев, не хватало ментальной связанности и последовательности, концентрированного внимания, широты анализа и синтеза, а еще жизнеутверждающего самосознания и самокритики, которых до некоторой степени добились даже Первые Люди в свои лучшие времена и которые Вторые Люди развили еще больше. Марсиане, более того, были под давлением необходимости быть почти одинаковыми по характеру. Они обладали совершенной гармонией – но только в ситуации, когда были почти в полностью органическом согласии. Их подобие друг другу мешало им. Им не хватало богатства разнообразия характеров, дающего человеческому духу возможность столь широко перекрывать возможный диапазон сознания. Это бесконечное разнообразие человеческой натуры поначалу вызывало, разумеется, бесконечные расточительные и жестокие столкновения личностей, и даже порой затяжные у второй генерации людей; но это также и давало возможность каждой личности с развитым чувством взаимопонимания обогатить свой дух через соприкосновение с теми индивидуумами, чьи темперамент, мысли и идеалы отличались от его собственных. А поскольку марсиане были мало обеспокоены междоусобными спорами и ненавистью, то они были почти полностью лишены и любовных страстей. Индивидуум-марсианин мог восхищаться и быть крайне предан объекту своей привязанности; но его восхищение было предназначено не для конкретных и уникальных персон, выделенных из того же вида, что и он сам, а в лучшем случае неопределенно воображаемому «духу расы». Индивидуумов, подобных себе, он полагал лишь инструментами или органами «супермозга».

Это не было бы ошибкой, будь тот коллективный разум расы, который регулярно активизировался под влиянием общего излучения, разумом гораздо более высокого уровня, чем его собственный. Но этого не было. Было всего лишь объединение способности восприятия, мышления и желания подобных друг другу «облаков». Таким образом получалось, что грандиозная преданность марсиан безрассудно тратилась на то, что по своему качеству было не больше, чем они сами в ментальном измерении, но с увеличенной массой.

Марсианин, или «индивидуум-облако», подобно человеку-животному имел сложный набор природных инстинктов. Ночью и днем, в заведенном порядке, он был вынужден выполнять растительные функции по всасыванию химикалий из грунта и поглощению энергии от солнечных лучей. Воздух и воду он также с жадностью потреблял, хотя и поступал с ними, разумеется, на собственный манер. У него были свои характерные инстинктивные импульсы для передвижения собственного «тела», как при движении вперед, так и для управления. Марсианская цивилизация обеспечила и дополнительное применение для этих способностей, как в практике сельского хозяйства, так и в замысловатых и удивительно прекрасных танцах и гимнастике «облаков». Потому что эти идеально гибкие существа радовались при построении красивых воздушных фигур, образуя ритмично развевающиеся вымпелы, спирально переплетаясь друг с другом, собираясь в непрозрачные сферы, кубы, конусы и всевозможные фантастические переплетения. Многие из этих движений и форм имели глубокий эмоциональный смысл в отношении их жизненных процессов и исполнялись с религиозным пылом и серьезностью.

Марсианин имел также эмоции страха и неуживчивости. В отдаленном прошлом они бывали часто направлены против враждебных собратьев его же собственной породы; но поскольку раса стала объединенной, они находили выражение только по отношению к другим типам жизни и к неживой природе. Инстинктивная стадность была, разумеется, чрезвычайно развита у марсиан за счет инстинктивной самоуверенности. Сексуальность у марсианина отсутствовала; и у него не было партнеров при репродуцировании. Но его побуждение слиться и физически, и ментально с другими индивидуумами и оказаться в состоянии суперразума заключало в себе то, что служило характеристикой секса у человека. Родительские стремления – точнее, их некая разновидность – были ему знакомы; но их едва ли можно было так называть. Он стремился лишь выделить из своей системы избыток живой материи и поддерживать гармонию с новыми индивидуумами, сформированными таким способом, так же, как он обычно поступал с любым другим индивидуумом. Он знал не больше о человеческой привязанности к детям как потенциальным многообещающим личностям, чем о тонких и трудноуловимых взаимоотношениях мужских и женских характеров. Однако ко времени первого вторжения репродуцирование было значительно ограничено, потому что планета была полностью заселена, а каждый «индивидуум-облако» был потенциально бессмертен. Среди марсиан не было понятия «естественной смерти», не было и спонтанной смерти от старости. Обычно входящие в облако элементарные организмы восстанавливали себя репродуцированием своих составных частей. Конечно, болезни существовали, и часто они бывали фатальными. Главной среди них была чума, соответствующая земному раку, при которой элементарные группы теряли свою чувствительность к излучению, так что продолжали жить как примитивные организмы и воспроизводиться без каких-либо ограничений. А поскольку они при этом неизбежно становились паразитами по отношению к не пораженным соединениям, то «облако» погибало.

Подобно высшим видам земных млекопитающих, марсиане имели сильно стимулирующую их любознательность. Кроме того, имея стремление к удовлетворению множества практических потребностей, как итогу развития их цивилизации, и будучи чрезвычайно хорошо оснащены природой для физических экспериментов и микроскопии, они достаточно далеко продвинулись в естественных науках. В физике, астрономии, химии и даже в биохимических процессах человек не смог бы научить их ничему новому.

Широкое собрание марсианских знаний потребовало для своего накопления многих тысячелетий. Все его стадии и его нынешние достижения были записаны на огромных свитках бумаги, сделанной из растительной ткани, и хранились в библиотеках, построенных из камня. Потому что марсиане, как ни странно, стали искусными каменщиками и покрыли большую часть своей планеты зданиями легкой ажурной конструкции, такими какие совершенно невозможно встретить на Земле. У них не было нужды в зданиях для жилья, за исключением арктических регионов; но как мастерские, зернохранилища и всякого вида склады, эти здания стали марсианам совершенно необходимы. Более того, эти чрезвычайно слабые существа находили особое удовольствие в обработке твердых веществ. Даже их самая утилитарная архитектура была украшена различными видами орнаментов и замысловатых рисунков, в виде готики или арабесок там, где изящество тонких линий казалось издевательством над твердой субстанцией камня.

Ко времени вторжения марсиане все еще продвигались в интеллектуальном развитии, и, разумеется, то, что они смогли покинуть свою планету, произошло благодаря достижениям в теоретической физике. Им было давно известно, что мельчайшие частицы на верхней границе их атмосферы на рассвете и на закате могут быть отнесены в космическое пространство давлением солнечных лучей. И со временем они придумали, как использовать это давление – по тому же принципу, как ветер используется при плавании под парусами. Они придумали, как, составляя из самих себя сверхмикроскопические единичные элементы, использовать для передвижения гравитационные поля Солнечной системы, по аналогии с тем, как киль и рулевая система судна позволяют управлять движением на воде. Таким образом, они оказались в состоянии проложить курс к Земле как армада сверхмикроскопических кораблей. Достигнув земного неба, они реформировали себя в виде облаков, проплыли через плотный воздух к горной вершине и слезли вниз, как пловец может спуститься по лестнице под воду.

Подобное достижение было связано с очень сложными расчетами и новыми открытиями в области химии, особенно важными для сохранения жизни при перелете и в условиях чужой планеты. Этого никогда бы не удалось сделать, если бы они не были существами с широкими и точными знаниями о природе физического мира. Но хотя марсиане так успешно продвинулись в «естественных науках», они чрезмерно отставали во всех тех областях, которые можно было бы назвать «духовными познаниями». Они имели очень скудное представление о собственном разуме и еще меньшее – о месте разума в космосе. Хотя они и были, в некотором смысле, высокоинтеллектуальными созданиями, у них при этом совершенно отсутствовал интерес к философии. Они едва осознавали и еще менее энергично решали проблемы, с которыми весьма часто сталкивались даже Первые Люди – хотя так же безрезультатно. Для марсиан не было загадки в различии между реальным и кажущимся, или в отношениях единичного и множественного, или в состояниях добра и зла. Не бывало случая, чтобы они критиковали собственные идеи. Они были искренне устремлены к прогрессу марсианского сверхиндивидуума. Но, представляя собой сверхмикроскопические единичные элементы, они никогда серьезно не обдумывали, что должно составлять индивидуальность и ее прогресс. А такая идея, что они могут быть также в долгу и по отношению к существам, не входящим в марсианскую систему излучающих существ, оказывалась им недоступной. Потому что, хотя и очевидно, они были весьма наивными и подверженными самообману, они не имели способности понять это и не имели для этого никакого желания.

4. Заблуждения марсиан

Чтобы понять, как марсиане впали в самообман и как, в конце концов, они были погублены собственным безумным желанием, надо бросить взгляд на их историю.

Цивилизованные марсиане образовали множество обособленных племен. Одно из этих племен в далеком прошлом конкурировало со многими другими племенами того же самого вида и даже уничтожало их. При содействии общей перемены климата оно также истребило и почти все племена из фауны, в значительной степени напоминавшей земную, и таким образом сильно сократило растительность, которая впоследствии должна была понадобиться этим существам и оберегаться ими с особой тщательностью. Такая победа этого племени произошла отчасти благодаря его гибкости и разумности, отчасти благодаря удивительной и напористой ярости, отчасти благодаря такой способности испускать и улавливать излучение, которая позволяла ему действовать с координацией, невозможной даже и для наиболее стадных животных. Но, как было и с другими племенами в биологической истории, способность, с помощью которой оно обрело триумф, со временем стала источником его слабости. Когда племя достигло стадии, соответствующей первобытной человеческой культуре, одна из его рас, добившаяся еще большей степени радиоволновой связи и физического единства, оказалась способной вести себя как отдельная живая единица – и благодаря этому преуспела в уничтожении всех своих соперников. Расовый конфликт упорно продолжался многие тысячи лет, но как только привилегированная раса развила вот такое, почти абсолютное, совпадение желаний, его победа была окончательно утверждена восторженным истреблением врага.

Но даже после этого марсиане страдали от психологических эффектов их победы на исходе эпохи расовых войн. Та чрезмерная жестокость, с которой были уничтожены другие расы, входила в конфликт с благородными порывами, старательно прививаемыми цивилизацией, и оставила шрам на сознании победителей. При самозащите они старались убедить себя в том, что поскольку они значительно превосходили остальных, то уничтожение «низших» было почти священным долгом. И их уникальная ценность, уверяли они, состояла в их уникальной способности к манипуляции с излучением. С этого момента возникла прискорбная лицемерная традиция и культура, которые окончательно разрушили это племя. Марсиане долгое время верили, что физической основой сознания обязательно должна быть система элементарных организмов, непосредственно чувствительная к «неземным», эфирным вибрациям, и что организмы, зависимые от физического контакта их частей, были слишком большими и грубыми, чтобы вообще обладать каким-то опытом. После эпохи расового истребления они попытались убедить себя, что совершенство или этическое богатство любого организма зависит от степени сложности и единства его излучения. Век за веком они усиливали свою веру в эту вульгарную доктрину и развивали к тому же еще и систему совершенно нелепых заблуждений и иллюзий, построенных на абсурдной и необузданной страсти к излучению.

Потребовалось бы слишком долго рассказывать обо всех этих малозначащих фантазиях и искусных способах, с помощью которых все они были объединены в единое тело разумного знания. Но по крайней мере об одном факте следовало бы упомянуть, потому что он отчасти играл существенную роль в борьбе с человеком. Разумеется, марсианам было известно, что «твердая материя» была твердой благодаря силе взаимного сцепления мельчайших электромагнитных систем, называемых атомами. Поэтому теперь твердость для них имела почти тот же смысл и уважение, что и воздух, дыхание, душа имели для раннего человека. То, к чему более всего физически тяготели сами марсиане, имело квазитвердую форму, и поддержание этой формы было изнуряющим и трудным. Эти факты объединялись в марсианском сознании со знаниями о том, что жесткость форм была, кроме всего, результатом взаимного сцепления электромагнитных систем. Таким образом, жесткость была наделена особой святостью. Это суеверие постепенно вылилось, благодаря нескольким многозначительным с точки зрения психологии случаям, в фанатичное восхищение всяким прочным материалом, но особенно твердыми кристаллами, а из них более всего – алмазами. Потому что алмазы были чрезвычайно прочны, и в то же время, как излагали это сами марсиане, алмазы были самыми восхитительными манипуляторами с эфирным излучением, называемым светом. Каждый кристалл алмаза был по этой причине высочайшим олицетворением возбужденной энергии и вечного равновесия космоса и должен быть глубоко почитаем. На Марсе все имевшиеся алмазы были выставлены на солнечный свет на остроконечных частях всех священных сооружений, и сама мысль, что на соседней планете могут быть алмазы, которые не имеют соответствующего почтения, была одним из мотивов вторжения.

Так марсианский ум, невольно сбитый с правильного пути развития, впал в расстройство и еще фанатичней стремился всего лишь к призракам своей цели. На ранних стадиях этого расстройства лишь излучение считалось непогрешимым признаком разумности, а весь комплекс излучения считался непогрешимым критерием меры ее разумности. Но потихоньку, постепенно различия в понятиях «излучение» и «интеллект» стали почти неуловимыми, и единение системы посредством радиоволн ошибочно стало считаться признаком наличия сознания.

Этой идеей марсиане напоминали нечто такое, чем были Первые Люди в течение периода дегенерации, когда были преданными самой идее движения; но при этом была и разница. Потому что разумная деятельность марсиан все еще была созидательной, хотя результаты ее подвергались суровому переосмыслению в плане «духа расы». Каждый марсианин был лицом двойной индивидуальности. Он иногда бывал не только личностью с обособленным сознанием или личностью с сознанием расы, но более того, даже как отдельная личность он был своеобразно отделен от себя. Хотя его практическая приверженность сверхиндивидуализму и была абсолютной, так что он осуждал или игнорировал все мысли и побуждения, которые не могли бы ассимилироваться с общественным сознанием, он фактически имел и такие мысли, и такие стимулы, хотя это и было в глубочайших тайниках его существа. Он очень редко замечал, что на самом деле имеет их, и всякий раз, когда замечал это, был потрясен и напуган; однако он имел их. Они порождали периодические, иногда почти регулярные, критические замечания в отношении его, считавшегося вполне непогрешимым, жизненного опыта.

В этом заключалась величайшая трагедия духа обитателей Марса. Марсиане во многих отношениях были чрезвычайно хорошо обеспечены всем необходимым для прогресса разума и для истинно духовного предприятия, но из-за насмешки судьбы, которая склонила их выше всего ценить единство и единообразие, они почти на каждом шагу ввергались в непрестанные противоречия со своим собственным мятущимся духом.

Весьма далекий от того, чтобы превосходить разум отдельного индивидуума, коллективный разум, который довлел над каждым марсианином, в большинстве случаев был значительно ниже разума этого индивидуума. Он начал доминировать в период кризиса, требовавшего суровой военной координации; и хотя со времен той далекой эпохи он совершил огромный интеллектуальный прогресс, все равно оставался в своей основе воинственным разумом. Его характер был чем-то, находящимся между образом мыслей фельдмаршала и бога древних иудеев. Известный английский философ однажды описал и прославил вымышленные корпоративные черты государства, назвав это сочинение «Левиафан». Марсианский «сверхчеловек» был Левиафан, наделенный сознанием. В этом сознании не было ничего, кроме того, что легко ассимилировалось и согласовывалось с традицией. Поэтому коллективный разум интеллектуально и культурно всегда отставал от нужд времени. Только в отношении практики социальной организации он продолжал держаться на одном уровне со своими собственными индивидуумами. Интеллектуальный прогресс всегда инициировался отдельными индивидуумами и вторгался в общественное сознание только тогда, когда заметное количество индивидуумов попадало под личное влияние этих нескольких пионеров. Само коллективное сознание инициировало прогресс только в социальной и военной сферах и в сфере экономики.