Океан разбитых надежд (2026 edition: Кукольный дом)

Макс Уэйд

Океан разбитых надежд (2026 edition: Кукольный дом)

Пролог

Люк

Осенний вечер незаметно прокрадывается внутрь через приоткрытое окно, а ветер по-хозяйски измеряет шагами небольшую прихожую. Пора тёплых свитеров всегда наступает в Нью-Йорке нагло и как-то запредельно быстро. Не успеваешь моргнуть, как она уже прогнала лето и собралась вломиться в дом. Но кто мы такие, чтобы ей противостоять? В такие дни только и остаётся повыше натянуть воротник и спрятать руки в карманах. Стоя перед зеркалом, я потуже затягиваю пояс на пальто и на всякий случай беру с собой перчатки.

Солнце то и дело ныряет за тучу, но Пятая авеню снова в ударе. Я торопливо перехожу оживлённую улицу, окружённую потускневшими аллеями Центрального парка, и направляюсь прямо к припаркованному такси. Ветер хлещет в лицо, раскидывая по сторонам мои кудри. Вообще-то я не планировал отпускать свои вьющиеся волосы, потому что их всегда сложно укладывать. Зато какой бывает результат! Друзья из университета давно говорили, что мне пора сменить имидж. Что ж, я рискнул — и не прогадал. Откуда близкие знают, как будет лучше? И почему мы прислушиваемся к ним так редко? Пока я складываю чемодан в багажник, начинает моросить. Улица как по щелчку пальцев покрывается разноцветными зонтиками. Ветер срывает с Центрального парка последние листья и уносит на юг, в сторону ближайшего Хилтона. Я запрыгиваю на заднее сидение, и мы берём курс на аэропорт.

Небоскрёбы Манхэттена нависают надо мной, словно скалы. Не то чтобы мне не нравилось в Нью-Йорке — просто этот город точно не для меня. Даже сквозь автомобильный гам и кричащую рекламу я слышу голос туманного Альбиона, исходящий из моего сердца. Краски Америки никогда не сотрут из памяти яблоневый сад, распускающийся с приходом весны, а ледяной океан не заменит журчащую реку, зовущую окунуться в знойный день. Хантингтон не старался казаться больше, выше или ярче — он был просто домом, таким же, как и много лет назад. Наверное, даже сейчас там цветут одуванчики и дует тёплый ветер. С первого взгляда может показаться, что это место без амбиций и молодёжи там делать нечего. Но Хантингтон на самом деле живёт в своём размеренном ритме... и даже так способен изменить чью-то жизнь.

— Ну и погодка, — бормочет водитель, когда вдалеке раздаётся раскат.

Я и сам когда-то терпеть не мог грозу. Что может быть хорошего в том, чтобы мокнуть под дождём? Но теперь, когда я оставил свои шестнадцать далеко позади, мне хочется заново встать под ливень, прокричать всему миру, что я ничего не боюсь, и заново влюбиться в Кэтрин, как тогда, много лет назад.

Кэтрин научила меня любить грозу. Она разорвала сковывающие меня цепи страха так легко, как будто это были нитки.

До встречи с Кэтрин я видел мир вокруг себя, а после — только в ней. Я закрываю глаза и в который раз начинаю вспоминать, с чего всё началось.

Глава 1

Кэтрин, пять лет назад

Мама учила меня, что успех любит тех, у кого всё схвачено. Бесконечные свидетельства её упорной работы в виде грамот и благодарностей заполонили наш дом, как саранча. Однако в личной жизни Вивиан всё далеко не так гладко, иначе наши фамилии бы однозначно совпадали. Меня всегда звали по фамилии Лонг, а маму — Гофман, но в нашей семье это никогда не обсуждалось, поэтому я не считала это чем-то из ряда вон выходящим. Я просто глупо улыбалась, когда взрослые растерянно переводили взгляд с мамы на меня и обратно. Как она любит говорить, всё сложилось наилучшим образом, но непонятно, для кого. Сейчас мне шестнадцать, и у меня всё по-прежнему. Каждый раз, когда фотограф называет меня по имени, я почти не задумываюсь об отце. Об отце, которого я никогда не знала. Я была глупой, но не настолько, чтобы думать, что его не существовало. Если была миссис Гофман, значит, был и мистер Гофман. И если мама не хотела ничего мне рассказывать, я должна была узнать всё сама. Любопытства мне было не занимать, поэтому я так загорелась этой идеей, что перерыла все ящики в поисках фотографий и даже нарисовала себе бороду чёрным фломастером, чтобы одним глазом посмотреть на папу в зеркале. Правда, мама не поддержала эту затею, так что уже через пять минут я натирала лицо мылом. Огонёк был потушен, но не навсегда.

Я знаю, что не навсегда.

— Мисс Лонг, улыбка! — рявкает фотограф.

Интересно, она вправду такая же, как у отца?

— Извините.

Вспышки следуют друг за другом в бешеном ритме, и мне приходится каждую секунду менять позу, но я ни разу не сбиваюсь. По крайней мере, ни разу с тех пор, как фотограф прикрикнул на меня.

Иногда кажется, что меня вечно будут заставлять перевоплощаться из волка в Красную Шапочку. И всё ради какого-то портфолио, которое откроют всего раз в середине лета! В лучшем случае вся эта многочасовая пытка окажется в дальнем ящике стола, если не в мусорном ведре. Я заметила, что всё чаще задаю себе один и тот же вопрос: действительно ли это жизнь, о которой мечтала я?

Стоя в дверном проёме, мама смотрит на меня так, будто это я пересыпала ей сахара в американо на прошлой неделе. Я старательно делаю вид, что не замечаю её, но сердце стучит предательски громко. В последний раз я видела маму довольной в день, когда она впервые привела меня на пробы — то есть около десяти лет назад. Это был первый и последний раз, когда я чувствовала, что она гордится мной по-настоящему, и это чувство было таким ярким и запоминающимся, что я была готова потратить годы, чтобы ощутить его вновь. Оно отпечаталось в моей голове, как вечное напоминание, что, несмотря на всю свою строгость, мама всё же умеет улыбаться. Что-то может заставить уголки её губ дрогнуть... Что-то, но не я. Я работала на эту улыбку всю сознательную жизнь, чтобы в первую очередь убедить себя, что я ей нужна. Но каждый раз, когда мне казалось, что мама меня похвалит, всё происходило с точностью до наоборот. И тихая тревога внутри никогда не даёт себя обмануть.

Даже после фотосессии тяжесть внутри не даёт набрать полную грудь. По-летнему горячий воздух на улице обжигает лёгкие: так бывает перед грозой, когда Хантингтон накрывает тучами. На черепичных крышах города уже лежит тень непогоды. Белый автомобиль приветливо сигналит с другого конца парковки, когда мама нажимает на кнопку. Из-за жары — а ещё лимонного ароматизатора, о чём я конечно же не говорю вслух — внутри почти нечем дышать. Пристегнувшись, я оставляю кофе в подстаканнике и утыкаюсь в окно, стараясь избегать маминого злобного взгляда.

— Ты работала не в полную силу, — говорит она, поворачивая ключ зажигания. Её тон заставляет меня не на шутку напрячься.

— По крайней мере, я старалась.

— Стараться уже недостаточно. Нужно быть лучше всех.

Мне хочется возразить, но я успеваю прикусить язык. Без толку доказывать, что я и так лучше всех, что есть и те, кто не проходил всего из-за одного жалкого критерия, и бла-бла-бла. Да, всё закончится именно этим глупым бла-бла-бла, заменившим бы маме весь ответ. Ведь пока я не свожу всех с ума, как Мэрилин Монро, мне есть, к чему стремиться. Иногда мне кажется, что она хочет, чтобы я и сама побыстрее свихнулась. Всю дорогу мама нервно барабанит пальцами по рулю, как будто пытаясь нащупать невидимую кнопку. От одного её взгляда мне хочется вжаться в кресло. Мы обе знаем, что я у неё на мушке. Я вытираю со лба проступивший пот и закрываю глаза. Когда мама злится, я готова провалиться сквозь землю. Я так и не научилась выслушивать критику с невозмутимостью, которая от меня требуется. И сколько бы я себя ни успокаивала, одна мысль о том, что мама снова мной недовольна, всё ещё причиняет боль. Ведь в первую очередь я для неё — коммерческий проект.

— Почему ты просто не можешь сделать то, что тебе говорят? — наконец, спрашивает она.

Потому что даже так ты найдёшь, к чему придраться.

— Чисто теоретически, — говорит Морис, виляя вилкой в воздухе. — Как ты смотришь на то, чтобы закатить вечеринку сегодня вечером?

Потягивая остывший кофе в школьном кафетерии, я представляю, как маме пришлось бы отменить все свои планы, чтобы подслушать этот разговор. «Вы чудесная пара», — сказала как-то она, когда заметила нас с Морисом вместе выходящими из школы; но я-то знала, что она могла точно так же сказать своим новым туфлям. Мы с Морисом познакомились несколько лет назад, когда его семья перебралась сюда из Манчестера. Хантингтон — небольшой городок на севере Англии, по сути — пригород Йорка; идеальное место для тех, кто устал от городской суеты и готов наслаждаться зелёной пустошью, простилающейся на мили вокруг. А зная, как Морис привык развлекаться на матчах в Манчестере, можно и вовсе подумать, что он считает Хантингтон захолустьем. Но на удивление Хантингтон с его размеренной жизнью пришёлся ему по вкусу. По крайней мере, Морис вносит в него столь напрашивающееся разнообразие. В первую очередь, все знают его как гостеприимного хозяина, и только во вторую — как перспективного выпускника старших классов. Хотя иногда кажется, что веселье так же противоестественно для Хантингтона, как и скука для Манчестера. Я не могу вспомнить ни дня, когда бы на нашей набережной было многолюдно или кто-то гулял по улицам после девяти. В это время можно только случайно наткнуться на службу, проходящую в центральном соборе — и, конечно, на дом Мориса, светящийся круглый год, как огромная лампочка.

— Как на изощрённый способ самоубийства, — говорю я, допивая остатки кофе.

— Даже слышать не хочу, — возражает Бет. Иногда мне кажется, что они с Морисом работают от батареек. — Когда ты в последний раз выходила из дома?

Правильнее будет спросить, когда я в последний раз там была. Иногда я пытаюсь прыгнуть выше головы, чтобы выиграть несколько выходных. Правда, когда мама замечает настрой, она обычно предлагает поработать ещё. Я собственноручно загоняю себя в ловушку, но лишь для того, чтобы после всего этого кошмара как следует отдохнуть. Правда, не всегда удаётся. Вообще-то никогда не удавалось.

— Мне осталось доработать совсем чуть-чуть, — продолжаю я. Бет закатывает глаза. — Завтрашняя фотосессия заключительная, понимаешь?

— Вообще-то нет. Ты говорила так же месяц назад. Один вечер с друзьями тебе не повредит.

— Бетти дело говорит, — соглашается Морис. Я смотрю на него круглыми глазами — я-то думала, что на этот раз он на моей стороне!

Бет никогда не была трудоголиком и уж тем более никогда не поддерживала мою модельную деятельность. Вообще-то ей жизненно необходимо веселиться двадцать четыре часа в сутки. Но дело не в том, что она ничего не понимает — как раз наоборот: мы познакомились на пробах много лет назад и даже какое-то время работали над одними проектами. Но Бет не из тех, кто готов ограничить себя в одном ради другого, тем более — весьма размытой перспективы. Я знала, что у Бет есть что-то, что напрочь отсутствует у меня, но никак не могла понять что. Она двигается по жизни наощупь, но каким-то образом всегда находит правильную дорогу.

— Собираемся у меня в шесть, — говорит Морис. — Или приходи раньше, если захочешь.

Несмотря на то, что дом Мориса сейчас — последнее место, где мне хочется оказаться после долгого дня, я не могу не задуматься о том, что было бы... чисто теоретически, если бы я всё же пришла. У мамы как раз должно найтись что-нибудь подходящее. Двадцать лет работы стилистом дают о себе знать ломящимися от вещей шкафами.

Бет кладёт руку мне на плечо.

— Мы просто хотим, чтобы ты немного расслабилась. И ещё мы по тебе соскучились, — как будто виновато добавляет она. — Но если у тебя другие планы, мы не будем настаивать.

— Я... подумаю.

После занятий я выхожу на улицу и радуюсь, что утренние тучи уплыли за горизонт, а над головой светит солнце. Частые дожди здесь не редкость, да и снег в начале мая никогда не бывает в диковинку. Конец же этой весны ознаменован по-настоящему летней погодой. Ребята помладше, все красные, гоняют мяч по школьному двору, с полей веет зеленью, а на небе ни облачка. Я замедляю шаг и позволяю ветру самому вести меня по улицам Хантингтона. Свежий воздух — вот моя батарейка. Мне достаточно побыть на улице несколько минут, чтобы прийти в себя. «Маленькая тусовка ещё никому не вредила», — напеваю я. Ферги, звучащая в моих наушниках, точно знает, что мне нужно. Что ж, может, это и вправду не такая уж и плохая идея? Я уже еле сдерживаюсь, чтобы не затанцевать. К тому же мамин шкаф, словно настоящий сундук с сокровищами, набит до отказа. Как только на глаза попадается нежно-голубое платье, я легко дёргаю его за край и влюбляюсь в белое кружево подола окончательно и бесповоротно. Часы обещают мне ещё немного времени, поэтому я решаю принять душ и немного накраситься. Вскоре на мне блестят бриллиантовые серёжки, а над глазами порхают чёрные ниточки ресниц.

Натянув кеды, я оглядываю дом. Телевизор молчит, кондиционер отключён, и лишь откуда-то из кухни доносится негромкое гудение холодильника. Щёлкнув выключателем, я выхожу на улицу, прямо в маленький зелёный сквер перед крыльцом — и оказываюсь на свободе.

Глядя на дом Мориса, стоящий настолько близко к берегу, что можно услышать рокотание стрекоз, я почему-то вспоминаю собственный дом. Несмотря на то, что они почти неотличимы со стороны, сравнение напрашивается само собой. Свет в окнах Мориса кажется более тёплым, уютным и гостеприимным. На него, словно мотыльки, несколько раз в год слетается вся молодёжь Хантингтона. Даже несмотря на суровость кирпичных стен, они кажутся лишь условной границей между домом и внешним миром. А может, всё дело в низком заборе, через который видно двор как на ладони? Изнутри доносятся весёлые голоса, хотя стрелка едва догнала шесть. Как ни странно, я чувствую себя здесь как дома больше, чем по собственному адресу, и это навевает тоску. Бэт и Морис поэтому пригласили меня на вечеринку? Неужели у меня на лице написано, как я нуждаюсь в смене обстановки? Когда я поднимаюсь на крыльцо, из распахнувшейся двери выбегает Бет, и меня обдаёт волной радостного смеха.

— Ты здесь! — вскрикивает она. — Прекрасно выглядишь! Пойдём! — Бет хватает меня за руку и тянет в гостиную. — Только не отставай. В такой толпе легко потеряться.

Из-за музыки я почти не узнаю её голос. С порога кажется, что за её спиной не то что весь Хантингтон, а целый Манчестер. Бет ныряет внутрь и ловко маневрирует между гостями и мебелью.

— Вы что, позвали всю школу? — спрашиваю я.

Бет бросает на меня хитрый взгляд, лопая надутой жвачкой.

— Обещаешь не падать в обморок, если я скажу «да»?

— Может быть, — нерешительно говорю я.

— Да, всю старшую школу.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Конечно! Да и что может случиться?

Я борюсь с желанием напомнить Бет, что на её счету несколько пьяных драк, два вдребезги разбитых смартфона и отравление, настигшее в самый неподходящий момент.

— Даже не знаю.

Держа в руках бутылку со стаканом, Морис выглядывает из комнаты в конце коридора. Огонёк в его глазах мне подсказывает, что бутылка уже пуста.

— О, Кэт? — спрашивает Морис, удивлённо глядя на меня.

— Собственной персоной! — торжественно объявляет Бет.

— И сколько же ты ей заплатила?

— Ни пенса, представляешь?

— Ну, раз так, тогда чего мы ждём? — Морис открывает дверь шире. Его дыхание отравлено дешёвой выпивкой. — Проходите!

Я делаю вид, что ничего не расслышала, и прохожу в небольшую комнату. Здесь помимо нас ещё человек пять, но все они заняты своими делами. Кто-то пялится в телефон, лениво потягивая пиво, а кто-то жалуется на предков, как будто никто их не слышит. Некоторых я знаю в лицо, поэтому мы обмениваемся скромным «привет». Когда Бет приглушает музыку, мы рассаживаемся по краям шерстяного коврика. Журнальный столик завален коробками из-под пиццы, поэтому я ставлю свой стаканчик с газировкой прямо на пол.

— Ну, — хмыкает Морис. — Я смотрю, мы сегодня в ударе. Итак, ребятки, сегодня играем в «Бутылочку».

Один парень посвистывает, и, судя по всему, очень некстати. Девушка рядом с ним недовольно фыркает и отворачивается. Смех сыпется со всех сторон. От стыда хочется закрыть лицо руками, и, чтобы хотя бы немного отвлечься, я открываю свою газировку. Все эти игры точно не для меня.

— Эй, чего такая грустная? — Бет легко толкает меня в бок, замечая, что я отсаживаюсь.

— Не бери в голову, — отмахиваюсь я. — Просто не в настроении, вот и всё.

— Можем попросить Мориса сыграть в другую игру, хочешь?

— Нет-нет, что ты!

Актриса из меня хуже некуда. Я даже промолчу насчёт невольной улыбки от мысли, что неприятности обойдут меня стороной. Лишь бы не пришлось ни с кем целоваться! К этому я точно не готова.

Я сама не заметила, как сжала подол своего платья.

— Всё в порядке? — настороженно спрашивает Бет.

— В полном, — вру я.

Бет поднимается на ноги.

— Морис, может, сыграем в другую игру?

— Бет, не стоит! — я поднимаюсь за ней, чуть не опрокидывая газировку.

— Что ж, — Морис покачивается из стороны в сторону, — давайте в «Правду или действие»?

Бет сияет и плюхается назад на ковёр.

— Так, Кэт, пора начинать. Правда или действие?

— Правда, — без раздумий отвечаю я.

— Твоя любимая группа?

Ну, это настолько легко, что у меня даже поднимается настроение.

— Битлз.

Бет быстро подключается к разговору:

— Я их обожаю!

Мне приятно, что хотя бы кто-то разделяет мои интересы. Обычно их разделяет только отражение в зеркале. Поэтому, невысоко подняв свой стаканчик, я произношу тост:

— За встречу верных фанатов!

Подруга смеётся, и мы чокаемся.

— Так, Бетти, правда или действие? — спрашивает Морис.

— Правда.

— Ты порвала бы с парнем, если бы влюбилась в другого?

— Звучит по-детски, — хмыкает Бет, отхлёбывая газировку, — ну да ладно, может быть. Что насчёт тебя? — вдруг спрашивает она у меня.

Но Морис не отступает:

— Надеюсь, ты порвёшь с ним из-за меня.

Бет закатывает глаза.

— Было бы из-за чего, — она снова поворачивается ко мне. — Ну, а ты, Кэт?

— Я выбираю действие, — неуверенно бормочу я.

— Эй, нельзя уклоняться от вопроса! Это против правил, забыла? — театральное разочарование на её лице выводит меня из себя.

— Да брось, — Морис вскидывает брови и выпучивает на меня свои пьяные глаза. — Неужели есть нечто, заставляющее Кэт молчать?

— Лучше не смотри на меня так, — предупреждаю я.

— Это просто игра, — обиженно фыркает он.

— Личная жизнь — никакая не игра, — подкалываю я парня, который меняет девушек как перчатки.

Бет кладёт руку мне на плечо.

— Мы поняли, Кэт, мы поняли, — она широко улыбается и, кажется, краснеет. — Морис, тебе придётся принять поражение.

— Даже не смей расслабляться, Кэт, тебе придётся выполнить действие, — любезно напоминает мне он.

— Дай угадаю, заставишь меня выпить три стакана виски?

Морис скрещивает руки на груди и надувает губы.

— Вообще-то я непредсказуемый.

— Очень смешно.

— Кэт, прекрати, — улыбается Бет.

— Он первый начал! — упираюсь я.

Подруга мягко заканчивает:

— Вы оба хороши.

— Ты должна написать письмо с признанием в любви любому парню из детского дома, — говорит вдруг Морис, и я давлюсь газировкой.

— Нет уж, — отрезаю я.

Билли Акерс не будет в восторге — это первая мысль, проскользнувшая в моей голове.

— Тогда выпей три стакана виски, — Бет пихает меня в бок и смеётся. — Выпьешь, и будь по-твоему. Да и смелости прибавится.

Смелости у меня не прибавится, а вот проблем точно.

— Спасибо, не буду, — робею я.

— С тобой неинтересно играть, — вздыхает Морис. — Может, мы вообще зря тебя позвали?

— Я и не просилась, — защищаюсь я. — Вы сами предложили мне составить вам компанию, забыли?

— Остынь, он шутит, это просто игра, — встревает Бет.

— Чувства других — не игра.

Наверное, я так уверена в этом, потому что играли с моими.

— Если ты не хочешь, то можешь не писать, — пожимает плечами Морис. Я внимательно смотрю на него и пытаюсь угадать, к чему он клонит. — Вообще-то я считаю, что Бетти права насчёт того, что это безобидно. Ты же не в постель к кому-то прыгаешь!

— Фу, — морщусь я.

— Никто не заставляет тебя влюбляться. Просто посмейся. Если ты, конечно, умеешь, — многозначительно заканчивает Морис.

— Вы бы сами выполнили такое задание? — я перевожу взгляд с него на Бет, ожидая ответа. — Ну?

— Ты знаешь, — говорит Морис.

— Серьёзно?

Ребята одновременно кивают. Я снова злюсь — и на них, и на себя.

— Хорошо, — нехотя соглашаюсь я.

— Тогда тебе придётся приступить прямо здесь.

— Зачем?

— Чтобы мы убедились, что ты нас не обманула, — поясняет мне Морис, как маленькому ребёнку. Я фыркаю и поднимаюсь с колен.

— Горю желанием обвести вас вокруг пальца.

Было бы неплохо подложить что-то под лист, поэтому я осматриваюсь в поисках чего-нибудь подходящего. Я подхожу к журнальному столику, на котором лежит коробка с остывшей пиццей, и, убедившись, что она никому не нужна, возвращаюсь на своё место вместе с ней. Оставшиеся кусочки мы с ребятами делим между собой.

— Мы серьёзно, Кэт, — напоминает мне Морис. — Если не хочешь пить виски, тебе придётся выполнить задание.

— Я соглашаюсь только потому, что на завтрашней фотосессии мне нужно быть трезвой, — отвечаю я, запивая пиццу газировкой. — У вас классные закуски!

— Ещё бы, — оживает Морис. — Так, когда ты начнёшь писать?

Моя попытка сменить тему не увенчалась успехом.

— Ну, раз у меня нет выбора, то сейчас, — отвечаю я.

Бет достаёт из небольшого шкафа несколько листов и ручку.

— Кого-то выбрала? — интересуется она.

Я бы с радостью написала письмо Билли Акерсу, но, к моему сожалению, ребята уже в курсе наших отношений. Скорее всего, придётся писать Люку Грину. Он кажется мне беспроигрышным вариантом: с ним мы не раз пересекались в старшей школе, и ложь о моей влюблённости хотя бы отдалённо будет напоминать правду. Что до реакции Билли, то я легко смогу убедить его в том, что всё это не более чем шутка.

Поставив на колени коробку из-под пиццы, я беру у Бет лист и начинаю писать.

«Дорогой Люк,

Это Кэтрин.

Примерно в шестом классе я начала замечать за собой странности. Например, однажды, стоя около школьного крыльца, я любовалась твоей хитрой улыбкой до тех пор, пока не прозвенел звонок. О чём ты тогда думал? О том, что снова сбежал с урока незамеченным? Я представляла, как тебе влетело бы от мистера С., если бы он об этом узнал. Но не переживай: я ничего ему не сказала. Как и бабушке.

А помнишь, как ты засмотрелся на меня и споткнулся на физкультуре? Я тоже смотрела на тебя. Помнишь, как ты единственный смеялся с моих шуток, хоть в них не было ничего особенного? Я тоже смеялась — с тобой за компанию. Я могу перечислить ещё сотню таких «помнишь», но тогда забуду сказать о главном, поэтому… просто позволь мне сделать это. Ты влюблял меня, Люк, своей редкой улыбкой. Той, которая не была ни для кого предназначена, но всегда попадалась мне на глаза…»

В реальности же всё наоборот. Я ни разу не замечала улыбки на лице Люка, о которой только что написала. И на то наверняка были свои причины, ведь Люк всю жизнь рос в детском доме. На занятиях физкультуры мы и вовсе не пересекались. Я откладываю ручку и перечитываю письмо. Пробежавшись глазами по предложениям, целиком и полностью состоящим из грязной лжи, я вздыхаю и сминаю лист.

— Что за дела? — негодует Морис.