Угрюм-река. Книга 2

Вячеслав Яковлевич Шишков

Угрюм-река. Книга 2

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступительная статья

Когда Вячеслав Яковлевич Шишков начал писать свою эпопею, Сибирь еще представлялась пространством двух крайностей. С одной стороны, страшным местом каторги и ссылок. А с другой – почти что русским Эльдорадо в глубинах тайги. Сюда ехали за свободой, а еще – надеясь быстро разбогатеть на золотых приисках.

Сибирская «золотая лихорадка» началась за двадцать лет до известной калифорнийской – в 1828 году, когда обнаружили первые золотые месторождения на реке в Томской губернии. Почти целый век после первых «золотых находок» сюда отправлялись авантюристы со всей России: беглые каторжники и предприимчивые купцы, разбойники, крестьяне в поисках лучшей жизни, а также раскольники, старообрядцы, да и просто путешественники, которым не сиделось на месте. Роман Шишкова – зеркало этой действительности и пестрит целой галереей портретов сибиряков: начиная от образа деда главного героя – матерого преступника, у которого есть тайник с золотом. Сам главный герой, Прохор, проходит путь от романтичного юнца до дельца, мечтающего создать промышленную империю. С ним в дело отправляется Ибрагим – вспыльчивый, но простодушный и преданный Прохору горец. В начале романа их союз даже комически напоминает Дон Кихота и Санчо Панса, о чем шутит и сам Шишков. Им встречаются разбойники – бессовестные и жестокие, купцы – алчные настолько, что юный Прохор клянется никогда не стать таким же. Но главное, что у них всегда на пути тайга: временами у героев получается ужиться с ней и продвигаться вперед бок о бок, а временами ее непреклонный нрав напоминает: люди здесь всего лишь гости.

Немаловажным фактором, сформировавшим знаменитый «сибирский характер», подробно выведенный и в этой книге, оказалось то, что крепостное право до Сибири не добралось. За редкими исключениями почти все крестьяне просто платили налоги в казну и числились за государством, а не помещиками. Благодаря обилию земли, пастбищ и богатых рыбой рек людям жилось здесь зачастую заметно сытнее, чем в «западной» России. Конечно, это делало их свободолюбивыми и независимыми. Шишков удачно схватывает эту черту, наделяя ею многих персонажей: от главного героя до третьестепенных персонажей «из коренных». Возможно, именно поэтому Шишков дал в спутники Прохору горца – человека тоже по-особому свободолюбивого.

Конечно, обстоятельства, формировавшие особенный характер жителей Сибири, далеко не всегда были светлыми. Обилие земли? Конечно, но и огромные расстояния, преодолевая которые часто приходилось добираться до крупных городов или даже до рынков целыми неделями. Внезапно заболевший человек не всегда мог рассчитывать на врача – они тоже были не в каждой деревне. Прибавив сюда суровый климат с морозами до -50 °C, необходимость нещадно и много работать или немалый разгул преступности, мы получим уже не идиллическое, а правдивое изображение жизни в сибирской тайге.

И Шишков справляется с образом тайги в «Угрюм-реке» филигранно: фактически тайга сама становится полноценным героем произведения – мы живо узнаем ее суровый и непокорный характер и наружность (под стать проживающим в ней людям), особенности ее природы, красоту и тяжесть сибирского ландшафта. Всякий внимательный читатель без труда сможет живо представить себе этот дикий край конца XIX века.

Но как Вячеславу Яковлевичу это удалось? Все дело в опыте: он сам провел двадцать лет в экспедициях по Сибири. По интересному совпадению – именно в год начала написания «Угрюм-реки» – в 1920-м все золотодобывающие предприятия были национализированы, и эпоха «золотой лихорадки» официально закончилась. Оставалось только запечатлеть ее в литературе. Шишков подходил на эту роль идеально: когда он принялся за роман, ему были уже хорошо знакомы сплавы по буйным рекам, глушь тайги и суровые испытания стихии – все то, что станет основой и фоном романа. А еще к этому времени он накопил уже почти десятилетний опыт в литературе – за большую сибирскую эпопею брался человек, разбиравшийся как в художественных текстах, так и в сибирских реалиях.

Знакомиться с нравом Сибири Шишков начал в 1900 году, когда под его руководством стали проводить исследования сибирских рек: Оби, Иртыша, Енисея, Лены, Нижней Тунгуски. Все они станут прототипами Угрюм-реки, по которой отправляются в путешествие Прохор с Ибрагимом. Как и многое для романа, название «Угрюм-река» Шишков не выдумал, а почерпнул в экспедициях, где, помимо работы над официальными заданиями, успевал вести путевые дневники, записывать былины и стихи, фотографировать местность. Эта мифическая река появляется в народной песне:

Ух ты, матушка, Угрюм-река,

Государыня, мать свирепая…

Ключевым событием для написания «Угрюм-реки» можно назвать экспедицию 1911 года, когда уже высококвалифицированный Вячеслав Шишков вместе с небольшой командой подробно исследует Нижнюю Тунгуску, протекающую в Иркутской области. Из всех реальных рек именно Нижняя Тунгуска географически ближе всего к Угрюм-реке. Об этом говорят названия населенных пунктов, которые Шишков использовал в романе, немного изменив. Так, село Подволошино становится у него Подволочным, а Чечуйск превращается в Почуйское. Вымышленные названия позволяют автору художественно обобщить место действия, усилить метафорический слой произведения, столь же важный для Шишкова, как и правдивое изображение сибирской природы и быта. Как он сформулирует это в письме Максиму Горькому за два года до выхода романа, Угрюм-река метафорически оказывается самой жизнью: «…главное это – Угрюм-река, т.е. Жизнь, в широком понимании этого слова».

Роман, претендующий на демонстрацию «Жизни в широком понимании этого слова», требует, помимо множества развитых подсюжетов с объемными и живыми персонажами, еще и целостного ядра, в котором зарождается история, которое становится двигателем всего сюжета. Таким образным ядром у Шишкова оказывается золото – главный герой сибирской «золотой лихорадки». Мы встречаем образ золота уже на первых страницах, когда умирающий дед главного героя рассказывает семье о своей преступной жизни и раскрывает секрет тайника. Это золото меняет жизнь семьи, казалось бы, в лучшую сторону: и дом становится побольше, и жизнь – посвободнее. Но ведь золото дед добыл нечестным путем – немудрено, что это «нечестное золото» со временем начинает приносить несчастья: так Шишков работает с известным в литературе мотивом проклятого золота. А еще образ золота собирает в себе и многие социальные вопросы, символизируя капитал, обладание которым меняет людей. Напомним, что роман писался в первые годы после социалистической революции и к моменту выхода воспринимался особенно остросоциальным.

На создание «Угрюм-реки» у Шишкова ушло больше десяти лет чисто литературного труда, и еще двадцать лет полевого опыта до этого. Писатель поставил перед собой нетривиальную задачу: написать эпос об экзотическом крае, который до этого почти не изображался подробно. Да, существовали отдельные сборники рассказов и многочисленные путевые заметки. Можно вспомнить роман «Приваловские миллионы» Мамина-Сибиряка, тоже посвященный становлению промышленности с яркими героями-сибиряками. И даже «Записки из мертвого дома» Достоевского – автора, оказавшего на Шишкова наибольшее влияние из русских классиков, отдельные идеи которого можно увидеть и в «Угрюм-реке». Но сибирский эпос Шишкова отличается размахом: сага, рассказывающая о трех поколениях семьи, постепенная эволюция и деградация главного героя, внутрисемейные перипетии, предательства, любовные линии и даже почти фантазийные моменты (как предание о мертвой красавице Синильге, взятое из эвенкийской легенды). Все это складывается в единую панораму освоения Сибири, увиденную глазами сибиряков и рассказанную их языком: роман пестрит диалектизмами, сибирскими пословицами и сказами, а также купеческим и преступным жаргоном.

Не менее тщательно Вячеслав Яковлевич подошел к воссозданию быта своих героев из самых разных слоев населения. Тут и богатые купцы, проживающие в многоэтажных резных особняках, и скрывающиеся от лишних глаз беглые каторжники, и скупщики краденого. А также простые крестьяне и коренное население. Особое положение последних Шишков метко отметил в романе: в отличие от героев, которые едут «покорять» Сибирь, коренные жители – ее друзья, понимающие нрав ее дикой стихии. Так, встреченный по пути тунгус наотрез отказывается проводить героев дальше, несмотря на все уговоры, попытки подкупа и даже угрозы. Просто потому, что сейчас нельзя идти дальше в тайгу. А когда герои все же переоценивают свои силы и из-за этого оказываются на грани гибели, их спасают якуты.

Героев, кстати, Шишков тоже далеко не всегда выдумывал «с нуля» – образ семьи Громовых, например, вдохновлен реальным купеческим семейством Матониных. С одним из ее членов Шишков сдружился в молодости: он-то, кроме прочего, и посвятил будущего писателя в азы золотодобывающей индустрии. Парадоксально, но сам Вячеслав Яковлевич, автор главного советского романа о золотом промысле, сам никогда не имел дел ни с золотом, ни с каким-либо крупным производством. Зато за время экспедиций познакомился со многими людьми, ставшими прототипами его будущих персонажей.

Главный герой, Прохор Громов, воплощает в себе всю трагику карьеры авантюриста-промышленника. Начиная дело как открытый, смелый и влюбленный в природу юноша, он постепенно погружается в жестокий мир промысла и больших денег, под давлением которых начинает меняться его внутренний мир. На месте азарта первопроходца появляется холодный расчет, и со временем Прохор уже гораздо терпимее относится к тому, что зарекался делать в юношестве, и даже готов идти на самые крайние меры. Интересно, что «Угрюм-река» исследует тот же вопрос, который тогда, в 1920-е, активно интересовал передовую американскую литературу: как большие деньги могут изменить даже самый невинный ум. Здесь неожиданными родственниками «Угрюм-реки» становятся «Великий Гэтсби» Фицджеральда, «Нефть» Синклера и «Американская трагедия» Драйзера. Но взгляд на вопрос и окружающий его фон совсем иные: если американскую классику на идею сподвигли «ревущие двадцатые» с возможностью быстро разбогатеть, то Шишков, наоборот, фиксировал уже ушедшую эпоху в стране с совершенно антикапиталистическими настроениями.

Неудивительно, что столь многообразное и необычное для ранней советской литературы произведение сложно уместить в рамки какого-то одного жанра. Перед нами одновременно и производственный роман, и социально-бытовой, и приключенческий – с неожиданными поворотами сюжета, и психологическая драма с элементами этнографических записок. Это и роман-трагедия, и роман воспитания, роман и исторический, и философский. «Угрюм-река» широка, как и суровая сибирская тайга с ее могучими реками: в тексте одной книги писателю удалось запечатлеть сибирскую дореволюционную жизнь во всем ее размахе.

Юлий Хороших

Часть пятая

I

В Петербурге Прохор Петрович сумел многое сделать. Побывал на огромном машиностроительном заводе, где по одобренным Протасовым чертежам заказал для своей электростанции турбину в пять тысяч киловатт, побывал в горном департаменте, чтоб посоветоваться о выписке из Америки драги для золотых приисков. Наконец разыскал поручика Приперентьева, которому перешел по наследству от брата золотоносный, остолбленный в тайге участок.

Поручик Приперентьев жил в двух комнатах на Моховой, у немки; ход через кухню. Неопрятный, с сонным лицом денщик, поковыривая в носу, не сразу понял, что от него хочет посетитель. Прохор дал ему два рубля – денщик мгновенно поумнел и побежал доложиться барину.

Поручик принимал Прохора в прокуренной, с кислым запахом комнате. У него одутловатое лицо, черные усы, животик и, не по чину, лысина. Поручик тоже не сразу понял цель визита Прохора и, наконец кое-что уяснив, сказал:

– Ни-ко-гда-с… Я выхожу в отставку. Впрочем… черт!.. Ну, что ж… У меня как будто водянка, как будто бы расширение сердца… Словом, понимаете? Да. Выхожу в отставку и еду сам в тайгу, на прииск…

Прохору было очевидно, что поручик ошарашен его появлением, что поручик давным-давно забыл о прииске и теперь нарочно мямлит, придумывая чепуху.

– Для эксплуатации участка нужен большой капитал. Вы его имеете? – ударил его Прохор вопросом в лоб.

Поручик Приперентьев схватился за лоб, попятился и сел.

– Прошу, присядем. Насчет капиталов – как вам сказать?.. И да и нет… Впрочем, скорей всего – да. Я женюсь… Невеста с приличным состоянием… Сидоренко! Кофе…

Поручик наморщил брови, надул губы и с независимым видом стал набивать трубку.

– Впрочем… Знаете что? Кушайте кофе. Сигару хотите? Впрочем… у меня их нет… Этот осел денщик! Тьфу!.. Знаете что? Приходите-ка сегодня ко мне вечерком поиграть в банчок. В фортуну верите, в звезду? Ага! Можете выиграть участок в карты. Я его ценю в сто тысяч.

– Я бы мог предложить вам тыщу…

– Что? Как?! – Поручик выпучил продувные, с наглинкой глаза и прослезился.

– Тыщу, – хладнокровно сказал Прохор, отодвигая чашку с кофе. – В сущности, вы потеряли на него все права… Эксплуатации не было около двадцати лет, срок давности миновал. Но мне не хочется начинать в департаменте хлопоты об аренде, я желал бы сойтись с вами… Из рук в руки…

– Впрочем… Это какой участок? Вы про какой участок изволите говорить?

– Как – про какой? Да в тайге, золотоносный…

– Ах, тот! – басом закричал поручик и завертел головой. – Семьдесят пять тысяч… Ха-ха… Да мне в прошлом году давали за него двести тысяч… Я был при деньгах, сделкой пренебрег…

– Кто давал?

– Золотопромышленник Пупков, Петр Семенович.

– Такого нет…

– В этом роде что-то такое, понимаете: Пупков, Носков, Хвостов… Знаете, такой с бородкой. Итак, семьдесят пять тысяч…

– Тыщу…

– Я шуток не люблю. Впрочем, я кой с кем посоветуюсь. Позвоните завтра 39–64. Адьё… Мне в полк… Эй, Сидоренко!..

Прохор, конечно, не звонил и больше с поручиком не видался. А Яков Назарыч, угостив Сидоренко в трактире водкой, пивом и яишенкой с ветчинкой, выведал от него необходимое. Барин – мот, картежник, пьяница, иногда при больших деньгах, но чаще пробивается займом деньжат по мелочам: то у хозяйки Эмилии Карловны, то у несчастного денщика Сидоренко. Недавно барин сидел на гауптвахте, недавно барина били картежники подсвечником по голове, а на другой день барин избил ни в чем не повинного денщика. Надо бы пожаловаться по начальству, да уж Бог с ним.

Рассказывая так, подвыпивший Сидоренко горько плакал.

И ровно в двенадцать Прохор Петрович был на приеме у товарища министра. В новом фраке, с цилиндром в руке, слегка подпудренный, с усами и бородкой, приведенными в культурный вид, он стоял в приемной, любуясь собою в широком, над мраморным камином, зеркале.

– Их превосходительство вас просят.

Прохор, с высоко поднятой головой, вошел в обширный, застланный малиновым ковром кабинет. Сидевший за черным дубовым столом румяный старичок, в партикулярном сюртуке, с орденом Владимира на шее, указал ему на кресло. Прохор поклонился, сел. Старичок метнул на него бывалым взглядом, потеребил крашеную свою бородку, снял очки.

– Я вас принял тотчас же потому, что знаю, кто вы. Излагайте.

Прохор изложил дело устно и подал докладную записку.

– Ага, – сказал старичок и мягко улыбнулся. – Хорошо-с, хорошо-с… Зайдите дня чрез три… Впрочем, чрез неделю. Вы не торопитесь? Итак, чрез неделю, в четыре часа ровно… – И он сделал в календаре отметку.

Прохор встал. Старик протянул сухую, в рыжих волосинках, руку. Прохор сказал:

– Могу ли я, ваше превосходительство, надеяться, что моя просьба будет уважена?

– Гм… Сразу ответить затрудняюсь. Дело довольно туманное. Знаете, эти военные. Этот ваш, как его… Запиральский…

– Приперентьев, ваше превосходительство.

– Да, да… Приперентьев… Ну-с… – Румяный старичок широко улыбнулся, обнажая ровные, блестящие, как жемчуг, вставные зубы. – Я передам вашу записку на заключение старшего юрисконсульта, он по этой части дока. Надо надеяться, молодой человек. Надо надеяться.

Ровно через неделю, в четыре часа, Прохор вновь был у товарища министра. Старик на этот раз – в вицмундире, со звездой, поэтому при встрече вел себя с подобающим величием.

– Ну-с? Ах, да. Садитесь, – сухо и напыщенно проговорил он. – Вы, кажется… Вы, кажется… По поводу…

– По поводу отобрания от поручика Приперентьева золотоносного участка и передачи его мне, ваше превосходительство.

– Да, да… Великолепно помню. Столько дел, столько хлопот. Бесконечные заседания, комитеты, совещания… С ума сойти… – Он произнес это скороговоркой, страдальчески сморщившись и потряхивая головой. – По вашему делу, милостивый государь, наводятся некоторые справки. У нас в столице подобные дела вершатся слишком, слишком медленно… Море бумаг, море докладов… Гибнем, гибнем! Придите чрез неделю. Но предваряю вас: розовых иллюзий себе не стройте – поручик Приперентьев подал встречное ходатайство… А что, у вас большое дело там, дома?

– По нашим местам солидное…

– Оборотный капитал?

– Миллионов десять-двенадцать, ваше превосходительство.

Сановник вдруг поднял плечи, вытянул шею и быстро повернулся лицом к Прохору, сидевшему слева от него.

– О! – поощрительно воскликнул он, и все величие его растаяло. – Похвально. Очень, оч-чень похвально, милостивый государь. Итак… – Он порывисто поднялся и заискивающе пожал руку Прохора.

Представительный, весь в позументах, в галунах швейцар, подавая пальто, спросил Прохора:

– Ну как, ваша честь, дела, осмелюсь поинтересоваться?

– Неважны, – буркнул Прохор и вспомнил давнишний совет Иннокентия Филатыча: «Швейцарец научит либо лакей, к нему лезь». Широкобородый седой швейцар, похожий в своей шитой ливрее на короля треф, взвешивал опытным взглядом, в каких капиталах барин состоит. Прохор сунул ему четвертной билет и пошел, не торопясь, к выходу. Швейцар, опередив его, отворил дверь и, низко кланяясь, забормотал:

– Премного, премного благодарен вами, ваша честь. И… дозвольте вам сказать… В прихожей-то неудобственно, народ. Мой вам совет, в случае неустойки али какого-либо промедления, действуйте чрез женскую, извините, часть… То есть… Ну, да вы сами отлично понимаете: любовный блезир, благородные амуры. Да-с… Например, так. Например, их превосходительство аккредитованы у мадам Замойской.

– Графиня?! – изумился Прохор, и сердце его заныло. Пред глазами быстро промелькнули: Нижний Новгород, ярмарка, зеленый откос кремля, воровская шайка. – Замойская? Графиня?

– Без малого что да. Баронесса-с… И соблаговолите записать их адресок.

Меж тем кончался срок высидки Иннокентия Филатыча. Прохор без него скучал. Яков Назарыч целиком ушел в дела, к нему насчет «прости Господи» – не подступись. А тот веселый старикан, с выдумкой, – авось какое-нибудь легкое безобразие вкупе с ним и сотворили бы. Да, жаль… И угораздило же черта беззубого порядочным людям носы кусать…

Утром постучали в номер. Вошел верзила в форме тюремного ведомства. Морда бычья, с перекосом. Не то улыбнулся, не то сморщился, чтобы чихнуть, и подал розовый, заляпанный масляными пятнами пакетик:

– Письмо-с! От именитого сибирского золотопромышленника Иннокентия Филатыча Груздева с сыновьями.

– У него дочь-вдова. Да и нет такого золотопромышленника. Чего он там?

– Извольте прочесть.

«Милый Прошенька. Прости Бога для. Денежки твои – две с половиной тысячи, которые пропили всей тюрьмой. А то скука. Ноги мои опухли, и лик опух, а посторонних людей все-таки узнаю, не сбиваюсь. В эту пятницу привези, пожалуйста, какую-нибудь одежину по росту и сапоги. Еще какой-нито картузишко. А свое все пропито, которое украли, сижу в рестанском халате, вша ест».

– Что же, в пятницу он выходит? – спросил Прохор, передавая письмо Якову Назарычу.

– Так точно-с… – сказал верзила, стоя во фронт и придерживая рукой шашку.

– Веселый старик?

– Очень даже-с… Уж на что помощник начальника тюрьмы, а и тот кажинный Божий день два раза пьяный в доску-с. И надзиратели пьяные, и вся камера пьяная.

Прохор дал ему три рубля и отпустил. Яков Назарыч хохотал.

В день выхода старца на свободу в вечерней «Биржевке» был напечатан кляузный фельетон: «Веселая тюрьма». Талантливо описывая пьяную вакханалию в одной из петербургских тюрем, автор фельетона требовал немедленного расследования этого неслыханного дела и примерного наказания виновных, во главе с начальником тюрьмы и героем «всемирного пьянства» сибиряком И. Ф. Груздевым, заключенным в узилище за укушение носа обер-кондуктору Храпову.

Освобожденный Иннокентий Филатыч скупил около сотни номеров этой газеты и разослал ее всем знакомым с наклеенной под заметкой надписью: «На добрую память из Петербурга».

Иннокентий Филатыч чувствовал себя вознесенным на небо. Он ходил по Питеру с видом всесветно известного героя, всем улыбался, заглядывал в глаза, будто хотел сказать: «Читали? Иннокентий Груздев – это я».

II

– А не желаете ль, мадам, прогуляться?

– Отчего ж… С вами всегда рада. Вы вечно заняты, к вам не подступись.

Нина в белом, замазанном свежей землей халате копалась у себя в саду.

– Что? Селекционные опыты, гибриды, американские фокусы? – присел возле нее на скамейку Андрей Андреевич Протасов.

– Да. Вот поглядите, какой удивительный кактус… Совершенно без колючек. Чудо это или нет? Где вы видели без колючек кактусы?.. Ну, ну?

– А какая разница: в колючках эта дрянь или без колючек? Трава – не человек.

– Во-первых, это не трава. А во-вторых…

– А во-вторых, я очень жалею, что у вас, в вашем характере нет ни одной колючки. А не мешало бы…

– Зачем?

– Ну, хотя бы для того, чтоб больно, в кровь колоть. Ну, например… Кого же? Ну, вашего супруга, например… Простите меня… За его беспринципность… За его, я бы сказал… ну, да вы сами знаете, за что…

Нина выпрямилась, бросила железную лопатку, и ее стоптанные рабочие башмаки стали носками круто врозь.

– Да как, как?! – горячо, с горестью воскликнула она. – Ах, если бы он был кактус, жасмин, яблоня!.. Тогда можно было бы привить, облагородить… Но, к сожалению, он человек. Да еще какой: камень, сталь!

– Вы спрашиваете меня – как? Хм. – Протасов улыбнулся и стал в смущении ковырять землю тросточкой. – Важно, чтоб в вашем сознании созрела мысль бить силу силой, убеждения – контрубеждениями. А как именно, то есть – вопрос тактики?.. Хм… Простите, я в это не имею права вмешиваться… Уж вы как-нибудь сами, своим умом и сердцем.

Их глаза встретились и быстро разошлись. Нина, вздохнув, сказала:

– Пойдемте, я покажу вам мои успехи.

Они двинулись дорожкой. Инженер Протасов – вяло и расхлябанно, Нина – четкой, быстрой ступью. Миновали две гипсовые статуи Аполлона и Венеры с отбитыми носами, обогнули стоявшую на пригорке китайскую, увитую диким виноградом беседку, очутились в обширном фруктовом саду, обнесенном высоким забором с вышкой для караульного. Длинные, ровные, усаженные ягодами гряды и ряды молодых плодоносных деревьев.

– Где это видано, чтоб в нашем холодном краю могли расти яблоки, вишни, сливы?.. Вот они! Сорвите, покушайте. А вот малина по грецкому ореху, а вот дозревающая ежевика. Особый ее сорт, я очень, очень благодарна мистеру Куку.

– В сущности, не ему, а Лютеру Бёрбанку. Так, кажется?

– Да, главным образом, конечно, и ему – этому знахарю, этому «стихийному дарвинисту», как его называют в Америке. Но если б не мистер Кук, я о существовании Бёрбанка и не подозревала бы.

Действительно, мистер Кук, безнадежно влюбленный в Нину, заметив в ней склонность к садоводству, еще года три тому выписал из Америки и подарил ей к именинам великолепное, в двенадцати томах, издание «Лютер Бёрбанк, его методы и открытия», с полутора тысячью цветных, художественно исполненных таблиц, освещающих этапы жизни этого гениального ботаника-самоучки из Калифорнии.

Инженер Протасов о подарке знал и это сочинение с интересом рассматривал, но он не мог подозревать, что вскоре после поднесения подарка мистер Кук, при помощи угроз убить себя, вымолил у Нины вечернее свидание. Тайная, неприятная для Нины встреча состоялась в кедровой роще, недалеко от башни «Гляди в оба». В чистом небе плыл молодой серп месяца, прохладный воздух пах смолой. Мистер Кук поцеловал Нине руку, упал пред нею на колени и заплакал. Нину била лихорадка. Мистер Кук от страшного волнения потерял все русские слова и, припадая высоким лбом к ее запыленным туфелькам, что-то бессвязно бормотал на непонятном Нине языке. Нина подняла несчастного, держала его похолодевшие руки в своих горячих руках, сказала ему: