Хмарь. Солдат удачи

Внутри не было контрабанды или оружия. Там были они – женщины и девушки, испуганные глаза в полумраке, от двадцати до, возможно, шестнадцати, сидевшие на голом полу, с ошейниками с тускло мигающими огоньками.

Ходили слухи, что кто-то поставляет пиратам «живой товар». И что крышует их сама СБ. Наши компаньоны, сопоставив факты, предпочли ретироваться, бормоча что-то о «ненужных проблемах». Остались мы с отцом.

Он молча смотрел на пленниц, его челюсть была сжата так, что выступили белые полосы на скулах.

– Делай что должно, и будь что будет, – тихо сказал он, не глядя на меня. – Как-нибудь выпутаемся.

Мы вернулись вдвоём. Быстро, без лишних слов, перекусили ошейники, вывели всех через лабиринт технических туннелей к заброшенному выходу в индустриальной зоне и отпустили в ночь.

– Бегите. Не оглядывайтесь. И забудьте это место, – только и сказал отец, прежде чем захлопнуть за ними тяжёлую дверь.

Сообщать в СБ? Бессмысленно, если они в доле. Компаньонам объяснили: «Молчание – серебро. Слово – смерть».

Через день к отцу подошли двое. Форма «Потрошителей», но без знаков различия, и пытались казаться крутыми. От них пахло дешёвым стимуляторами и наглостью.

– Нужно перетереть одну проблемку, – заявил тот, что пошире в плечах.

– Я не психотерапевт, чтобы ваши проблемы решать, – холодно парировал отец, одновременно скидывая мне через нейрокоммуникатор: «Прикрой».

– Ты не быкуй. Мы по делу.

– Хорошо, – неожиданно согласился отец. – Давайте спустимся в подвал. Там спокойнее поговорим.

Он развернулся и уверенно повёл их вниз, в лабиринт складов. Я же, через чёрный ход, уже занял позицию в условленной точке, сняв с предохранителя станер и подключившись к камере дрона-наблюдателя, ждал сигнала.

«Крутые», оказавшись в подвале, обрели уверенность. Гопота всегда чувствует себя смелее, когда их двое против одного.

Долговязый брюнет начал визгливо:

– Ты серьёзно попал на большие деньги. Как будете расплачиваться?

– Пятьсот кило с каждого в вашем взводе, – поддержал второй, мелкий тип. – И быстро.

В этот момент сигнал с камеры дрогнул и погас. Глушилка. Отец подал знак.

Я ворвался. Брюнет уже лежал без сознания, второй наводил на отца бластер.

Мой станер выстрелил первым и второй «крутой» грузно осел на пол. Добил его рукояткой станера – на всякий случай.

– Вроде никто не видел, как мы сюда заходили, – сухо констатировал отец, собирая брошенное оружие.

Мы погрузили тела на грузового дрона и переместили глубже, в заброшенный отсек. Раздели, связали, вставили кляпы. Голый, связанный человек, чувствуя себя беззащитным, теряет всю свою наглость. Остаётся только страх.

Привели в чувство. Начался спектакль.

Отец сделал «зверскую морду»:

– Командир, – сипло заговорил он, обращаясь ко мне, но глядя на пленников. – Разреши помучить этих тварей. У меня сестру в рабство продали. Я хочу мстить. Долго и больно. Они всё равно ничего не скажут.

Я сделал вид, что раздумываю, потом спокойно, почти вежливо, спросил пленников:

– Сознавайтесь. Это вы убили Троцкого ледорубом?

Они замотали головами, глаза вылезали из орбит.

– Не хотите? Жаль. Тогда я пойду, прогуляюсь. А вы… побеседуйте с моим напарником.

Я вышел. Из-за двери послышались звонкие шлепки и глухой голос отца, подробно описывающего садистские фантазии.

Иногда он кричал громко с истеричным голосом: «Почему молчите?! Не хотите всё рассказать?!»

Через несколько минут я вернулся. Сделал жалостливое лицо.

– Не делай им больно, брат. Посмотри – ты же забыл кляпы вытащить. Они же не могут говорить. Они, наверное, уже готовы сознаться.

Никаких эмоций. Ни жалости, ни отвращения. Только холодный расчёт. Год назад я не выдержал бы этой сцены. Но скрытая психокоррекция, вшитая в нас во время «обучения», сделала своё дело. Человеколюбие выжгли. Я был другим. Совершенно.

Сначала заговорил первый. Через пятнадцать минут – второй. Они выложили всё: схему поставок, имена заказчиков, кто в СБ их «крышует». Брюнет, истекая соплями и кровью, вдруг вспомнил, что ледоруб спрятал его напарник, и именно он убил Троцкого. Мы заставили их скинуть все данные с нейросетей на наши браслеты. Отец ткнул каждого электрошокером в разъём нейрокоммуникатора – на всякий случай, чтобы стереть возможные следы.

– Эти сволочи столько людей в рабство отправили… Пусть живут дальше. Идиотами. А мы разберёмся с их «крышей. Тем более сегодня у них дележка барыша.

Скрытно переместились к указанному месту. Сняли охрану у обозначенного здания станерами – тихо, эффективно. Потом выпустили на зачистку трофейного штурмового дрона, предварительно запрограммировав его на самоуничтожение после выполнения задачи. Из здания донёсся короткий, яростный треск импульсных винтовок, крики – и затем глухой, сокрушительный взрыв.

Мы подождали минуту, провели контроль. Две плазменные гранаты, метко брошенные в окна второго этажа, поставили точку. Грешные душонки работорговцев мгновенно переместиться в ад. Без свидетелей, без следов. Просто утилизация мусора. Война продолжалась, и мы в ней были уже не жертвами, а инструментом. Холодным, точным и беспощадным. Быть может, в мире стало чуть меньше зла.

Через четыре часа с орбиты спустилась следственная бригада СБ. Слух разнёсся мгновенно: диверсионный отряд уничтожил командира и начальника СБ группы К3244. Не просто убили – взорвали на базе вместе с охраной и штабом.

Несколько взводов, включая наш, загнали в огромное подвальное помещение – холодное, промозглое, пахнущее сыростью и страхом. Двери захлопнулись. Воздух стал спёртым, насыщенным потом и немой паникой. Вызывали поодиночке. Никто не возвращался. Неизвестность давила сильнее гравитационных перегрузок.

Отец молча достал из тайника сплюснутую флягу с техническим спиртом, пахнущим сивушными маслами. Мы выпили молча, не чокаясь, залпом – не для веселья, для забвения. В пьяном тумане хмельных паров я начал вспоминать, где спрятал ледоруб Рамон Меркадер, медленно со скоростью черепахи вытесняя реальность. Пока инструмент убийства не заполнил все мои мысли.

Меня вызвали седьмым. Следователь, сухой, с глазами как у рептилии, молча считал данные с моего нейрокоммуникатора. Не найдя ничего подозрительного, поставил передо мной пластиковый стакан с мутной водой и протянул маленькую, невзрачную таблетку.

– Прими. Для ясности мысли.

Я послушно проглотил. Через мгновение он откинулся на стул и рявкнул, сорвавшись на крик:

– Ты у меня сейчас всё расскажешь!

– Я ледоруб не брал… – выдавил я хрипло, с испугом глядя куда-то мимо него.

Химия встретилась с алкоголем в моей крови, и начался ад. Меня вывернуло наизнанку. Судорожные спазмы, рвота, слёзы, застилавшие взгляд. Разум помутнел, превратившись в вязкую, болезненную кашу.

– Его убил Раимонд… И ледоруб он забрал… – пролепетал я после очередного приступа, едва переводя дух.

Следователь выпучил глаза, затем с размаху ударил меня кулаком по голове. Боль пронзила алкогольно-химический туман на секунду.

– Что ты знаешь о диверсионной группе?!

Мой разум окончательно улетел в исторические дебри. Мне виделись диверсанты, крадущиеся в мексиканской ночи к вилле Льва Троцкого. «Редиска», – прошептал я, вспомнив ленинское прозвище.

– Это Сталин приказ отдал… – каялся, размазывая слёзы и слюну по лиц. А я тогда не родился… Ледоруб… под кроватью, кажется…

Меня вырвало, на сверкающие ботинки следователя. Он брезгливо отдернулся, затем в ярости с размаху ударил ногой в грудь. Я отлетел в угол, хватая ртом липкий, спёртый воздух.

– Дикие, – с холодным раздражением сказал он своему помощнику, наблюдая, как я корчусь на полу. – Что с них взять? В логах – одни пьяные бредни. И этот уже третий, который про какой-то ледоруб орёт. Выкиньте его. К следующему.

Через полчаса привели отца. Он с пылом доказывал, что не ломал часовню, и жаловался на восемь жён, которых не может содержать. Увидев меня, широко ухмыльнулся:

– Ты точно ледоруб не крал?

В его глазах читалось торжество – наш план сработал. Химия и алкоголь сделали показания бредовыми, не стоящими внимания. Казалось, мы отделались испугом.

Меня выволокли в соседний подвал и бросили у стены рядом с такими же бедолагами. Через полчаса привели отца. Его допрос я слышал сквозь толстую дверь: он с искренним, пьяным жаром доказывал, что часовню он не ломал, и красочно расписывал тяготы содержания восьми жён. Увидев меня, он широко, почти счастливо улыбнулся и гаркнул на весь подвал:

– Ты точно ледоруб не крал?

В его глазах читалось «Пронесло» – наш план сработал. Химия и алкоголь сделали показания бредовыми, не стоящими внимания. Казалось, мы отделались лишь лёгким испугом и побоями.

Но система мыслила иными категориями.

«Виновных» нашли быстро. Ими оказались двое из другого взвода, у которых при обыске нашли краденые компоненты с того самого первого склада. Их расстреляли на глазах у всех утром, без суда, как пример. А на нас, на наш взвод и ещё пару таких же «неудобных», повесили другое. Более тяжкое. Формальное обвинение – «подозрение в соучастии в работорговле». На основании «оперативных данных» или «highly likely» – с высокой степенью вероятности. Теперь мы были не просто расходным материалом. Мы были клеймёнными преступниками, «отбросами», которых можно было отправить на самые безнадёжные задания без угрызений совести и даже без страховки. Где шанс выжить приближается к нулю. Система не прощает тех, кто видел или слышал слишком много.

Глава 2. Штрафники.

Всего лишь час дают на артобстрел -

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки -

Молись богам войны – артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так – мы штрафники,

Нам не писать: «…считайте коммунистом».

Перед атакой водку – вот мура!

Своё отпили мы ещё в гражданку.

Поэтому мы не кричим «ура» -

Со смертью мы играемся в молчанку.

В.В. Высоцкий

СБ ЧВКН «Потрошители»

Кабинет начальника СБ группы К3244.

Рядом с окном в мрачном настроении сидел полковник Гарус. Он читал отчеты по двум инцидентам. Разобрав отчет о проведенных мероприятиях и конечных результатах проверки спросил:

– Как продвигается дальнейшее расследование инцидента?

Стоявший перед ним по стойке смирно офицер чеканным голосом начал докладывать: