Хмарь. Солдат удачи

Важный нюанс: солдатский и сержантский состав набирался исключительно из «диких». Офицерский корпус – другая история. Из летального вооружения разрешалось лишь «лёгкое стрелковое» оружие, и штурмовые дроны, для обороны наземных объектов. Позже, на демонстрации, этого «лёгкого» вооружения, я понял: наш земной танк не пережил бы и одного попадания. Финал ожидающей нас сказки был светел: после контракта – вид на жительство, гражданство, богатая жизнь и радостная встреча с семьёй под искусственным солнцем одной из планет за внутренней областью Содружества. Картинка была настолько идеально вылизана, что казалось стерильной и нереалистичной.

– Все люди как люди, а я – в бабский коллектив, – возмущался он, но в его глазах уже читалась привычная ирония над абсурдом.После просмотра дежурный офицер сухо объявил, что дальнейшее обучение пройдёт на космической учебной станции «Волки Войны». Полёт занял трое земных суток по земному времени, которые целиком ушли на гипноуроки, обязательный отдых и интенсивное питание. Перед выходом с корабля нам выдали форму – неброский комбинезон с нашивкой «Курсант» и небольшой аванс в кредитах. Перемещение будущих курсантов, с корабля на учебную станцию провели через транспортный шлюз, так как корабль, несмотря на его громадные размеры, был заведен внутрь станции. Нашему взводу определили сектор 4 «В». Кубрики. Разместили по восемь человек. Помещение три на четыре метра – практически камера, но обставленная с претензией на заботу: складной стол, шкаф, такие же складные спальные места, убирающиеся в стену по команде с планшета. Санузел: душ и туалет, мало чем отличающийся от земных по виду, что наводило на мысли о вселенской унификации сантехники. Возникла курьёзная ситуация. Мой отец, Василий, по алфавитному списку попал в кубрик, где оказались семеро девушек из разных уголков Земли. Он, сокрушаясь, попытался перевестись ко мне, мотивируя это тем, что «в бабском коллективе мне некомфортно». Ему вежливо, но твёрдо отказали: «У нас нет женщин. Здесь одни курсанты». Желающих поменяться с ним местами, впрочем, было хоть отбавляй.

Всё встало на свои места после медицинских процедур. Вернее, после прогона через медицинские капсулы, где нам, под предлогом «усиления физиологических кондиций», вкатили коктейль от компании «Биоинжинеринг» состоящий из стимуляторов, анаболиков и блокаторов.

Инъекция выжгла из сознания всё лишнее. Все страхи, сомнения и – что самое главное – сексуальные желания были химически отключены, как ненужные функции в дешёвом гаджете. Тело стало послушным, сильным и абсолютно нейтральным. Девушкам, как заметил кто-то из остряков, «повезло меньше»: мужчин вокруг – море, а «толку» – как от стакана пресной воды в солёном океане. Теперь мы все были просто курсантами. Идеальным, лишённым «слабостей» биоматериалом. Готовым к тому, чтобы нас вылепили, обожгли и бросили в самое пекло.

Сержант, крепыш с квадратной мордой и кожей темно-серого оттенка, успокоил: «К концу учебки либидо вернётся. Сначала из вас выжмут все соки изнуряющими тренировками, доведя выносливость до максимума. Потом нарастят массу. И станете как медведи: быстрые, сильные, но тупые. Идеальный солдат – тупой солдат».

Я мысленно хмыкнул, и где-то в затуманенных глубинах мозгов всплыл образ: Сам ты тупой. Наши медведи – не тупые. Они умные, ловкие, себе на уме. Не зря же он символ России. Там, где этот «идеальный солдат» сломает башку о стену, наш русский медведь найдет дверь или сделает подкоп.

С первых дней требовали полного, беспрекословного подчинения. После инъекции это стало для нас не требованием, а законом природы. Препарат действовал на психику, разрушительно, словно кислота разъедает металл, выжигая всё личные индивидуальные качества, оставляя блестящую, готовую к штамповке поверхность. Мы превращались в покорных кукол, не знающих сомнений. Даже то, что контрактный год у «Потрошителей» в полтора раза длиннее земного, никого не возмутило. «Ещё два с половиной года в отряде – легко! Зато какую пользу принесём братству!» – эта мысль витала в воздухе, липкая и чужая, как паутина.

Мы горели желанием сделать жизнь начальства лучше. Старались понравиться сержантам со щенячьим восторгом. Кажется, если б приказали прыгнуть в реакторную шахту, мы бы ещё и подрались за право сделать это первым. Эти попытки выслужиться рождали дикие, истеричные конфликты внутри взвода. Ссоры, драки. Я и сам несколько раз ловил волну спонтанной ярости к соседям по кубрику. Здравомыслие медленно утопало в химическом болоте. Я чувствовал себя Гераклом, готовым на подвиги ради славы ЧВКН. Беспокоило лишь одно: мысли не слушались, разбегались в голове, как тараканы от большого тапка.

Отец подошёл ко мне через неделю после введения инъекций. В его глазах не было и тени того тупого восторга, что заполонил всех.

– Ты справился с психокоррекцией? – спросил он тихо, но чётко. – Кого больше любишь: сержанта или маму?

Вопрос будто ударил током. «Сержант – лидер! Кто мы без него? Я жизнь за него отдам!» – пронеслось в голове готовой, накачанной фразой. Гнев, внезапный и белый, ударил в виски. Я беззвучно зарычал и нанёс удар в голову отца.

Он был готов. Сделал плавный уклон, перехватил мою руку, провернул захват и прижал к холодному полу, заорал в ухо так, что барабанные перепонки грозили лопнуть:

– Рядовой! Семьсот семьдесят два умножить на триста двенадцать! Отвечать! Я не понял, почему молчим? Упал-отжался! Быстро!

И он заставил меня отжиматься, вколачивая в мозг арифметические задачи. А я, как послушный зайчонок, не мог отказаться от приказа – структура подчинения сработала безотказно.

– Дважды два?

– Чы… четыре, – выдавил я, сознание плавая в вязкой жиже.

Почувствовав чудовищный диссонанс, я остановился. Отец присел рядом, и в его взгляде была не злоба, а та самая, земная, усталая жалость.

– Сын, я как старший приказываю: вспоминай о доме. Это гипноз. На Земле так сектанты вербуют. Им нужно, чтобы мы стали пушечным мясом, которое радо умирать. Делаем вид, что всё в порядке. Они должны быть в нас уверены. Только тогда есть шанс вернуться.

Он приложил палец к губам и прошептал ещё тише:

– Мои… знакомые в медцентре советуют. Коктейль спортивного питания №5 – не пить. Туда психотропные лекарственные средства подмешивают, для закрепления эффекта.

Отец вздохнул, ободряюще похлопал меня по плечу, и его голос снова стал громким, обыденным:

– Напиши матери. Беспокоится очень.

Он резко развернулся и ушёл. А я простоял ещё несколько минут, пытаясь собрать расползшиеся осколки себя.

После отказа от коктейля и той психологической встряски, что устроил отец, мой разум стал потихоньку сопротивляться. Я ещё не мог мыслить ясно, но уже начал видеть абсурдность происходящего. Рассудок протестовал против этой тщательно организованной несправедливости. Самым тяжким трудом стало изображать щенячью преданность. И выполнять идиотские приказы.

Однажды сержант, развлекаясь, приказал курсанту взлететь и достать до потолка. Тот, широко растопырив руки, стал подпрыгивать, старательно махая «крыльями». На его лице застыла глупая, блаженная улыбка, не сходившая даже, когда он шлёпался на пол. Он прыгал, пока сержанту и его хохочущим приятелям не надоело наблюдать этот цирк. Наказав «неудачника» за невыполнение приказа, они пошли искать новые развлечения.

Во мне всё сжалось от бешенства и жалости. Я сделал шаг вперёд, но отец, находившийся рядом, будто предвидев, железной хваткой впился мне в плечо. Его шёпот прозвучал прямо в ухо, холодный и неумолимый, как приговор:

– Ему не поможешь. А нам – навредишь. Играй свою роль. Выжить – вот наш приказ.

Я стиснул зубы и отвёл взгляд. Впервые за много дней я чётко осознал: мы находимся не просто на учебной базе. Мы находились в самом сердце циничной, отлаженной машины по производству пушечного мяса. И наше единственное оружие было в том, чтобы притворяться уже перемолотыми.

Позже, оставшись с ним один на один, я спросил: – Знаешь, в жизни редко бывает всё идеально. Наверняка где-то в тайне добавили ложку дёгтя.Но с каждым днём тех, кто даже притворяться не мог – тех, чья воля была полностью подавлена химическим коктейлем, – становилось всё больше. Организм перемалывал психотропные вещества, и программа введенной инъекции вступала в свои права. Менялся я. Менялись сослуживцы. Но больше всего поражала трансформация отца в его шестьдесят два года. Препарат уничтожил в нём всё возрастное, оставив голую, агрессивную энергию. Характер стал жёстче и резче. Он превратился в вечный двигатель: не мог стоять на месте, во время разговора мог внезапно подпрыгнуть, с лёгкостью доставая до трёхметрового потолка, или начать отжиматься, будто заведённый невидимой пружиной. Отец стал чрезмерно демонстративен и активен в общении, появилась излишняя самоуверенность и торопливость. Внешне он стал походить на античного героя, вышедшего из-под резца не слишком талантливого скульптора: мышечный каркас гипертрофировался, жировая прослойка исчезла, обнажив рельефы, которые в его годы должны были быть сглажены временем. Теперь было понятно, почему при наборе не смотрели на возраст. Здесь не нужны были люди – нужен был биоматериал с определёнными генами. Чтобы прояснить ситуацию, мы с отцом осторожно интересовались у персонала о возможностях инъекции. После особенно изматывающей тренировки мне удалось разговорить одного из инструкторов по рукопашному бою – невысокого, широкоплечего, с лицом, на котором читалось скучающее всезнайство. Меня глодало любопытство: чья это разработка? Сержант, как, оказалось, был тем ещё болтуном – настоящая находка для любого, у кого есть уши и немного кредитов. – Наши командиры, – с важностью вещал он, – с большим трудом договорились с компанией «Биоинжинеринг» об испытаниях именно в нашем отряде. Как я предполагаю, компания ищет пути улучшения человеческого тела без имплантатов. – Уверенно скажу: биоинженерия творит чудеса! – его голос звенел неподдельным восторгом. – Врать не буду, но через три месяца вы превзойдёте обычных людей по многим показателям. Ваша костная структура будет прочнее, мышцы объёмнее, связки эластичнее. Сила, выносливость, реакция… Даже ваши мозговые клетки изменятся в сторону увеличения скорости восприятия. Вы станете уникальным продуктом. В бою это даст преимущество.

Пришлось раскошелиться на недорогое вино и закусь. Информация оказалась дорогой, но бесценной. Куратор будет доволен.– Если честно, – он понизил голос, – думаю, наши командиры хорошо на вас заработали, согласившись на испытания. Побочные эффекты всплывают к третьему году службы. Всё зависит от организма и устойчивости ДНК. А у вас, землян, ДНК наиболее близка к генотипу «Джоре» во всём Содружестве. Поэтому такой большой набор. И национальности разные брали – генотип нужен разнообразный. Больше не знаю. Так что готовься к изнуряющим тренировкам лет пятнадцать, пока клетки не обновятся полностью. А то жиром заплывёшь. Если, конечно, выживешь, – он злорадно хмыкнул. – Это не я придумал, это по результатам их исследований. Кстати, с тебя выпивка. Бесплатно инфа не канает.

Зачёт по физподготовке принимался по последнему курсанту. Из-за аутсайдеров весь взвод бегал, лишние круги или делал дополнительные подходы. Поэтому «воспитание» отстающих воспринималось на ура.Командиры взводов быстро сообразили, как упростить себе жизнь. Они приблизили к себе самых сильных и агрессивных курсантов, делегируя им свои полномочия. Сержанты устранялись, освобождая время для развлечений (финансируемых, разумеется, взятками и поборами). И взводы погружались в хаос примитивной, жестокой самоорганизации. В СССР это называлось «дедовщина». Здесь это называлось «повышение эффективности». Власть захватывали беспредельщики, считающие себя высшими людьми, «право имеющие». Они правили кулаками и унижением. Но самое циничное было в их «бизнес-модели». Отец разъяснил схему. Всё было гениально просто.

– Так им и надо, сами виноваты.

А всех желающих покомандовать он приглашал на спарринги «для повышения боевой подготовки». В СССР он заработал КМС по боксу, в лихие девяностые – коричневый пояс по карате. И дрался он с упоением, не только с курсантами, но и с зазнавшимися сержантами, сбивая с них спесь.«Право имеющие» подходили к инструктору с просьбой «потренировать» слабака. После избиения курсанта сдавали в медпункт. Медики брали за лечение двести кредитов наличными или триста в долг. И, как выяснилось, откатывали «воспитателям» по тридцать кредитов с каждой «головы». В нашем взводе висело трое с долгами за три тысячи каждый… Отец, став правой рукой сержанта, эту вакханалию прекратил. Но заменил её каторжным трудом. – Чем меньше у курсанта свободного времени, тем меньше у меня головной боли, – парировал он все жалобы.

Эти земные, пахнущие домом воспоминания были теперь нашим тайным оружием. Той нитью, что удерживала нас от полного превращения в продукт. В медведей – быстрых, сильных, себе на уме и не тупых.Со мной он проводил тренировочные бои особенно часто. Синяки и ссадины стали моими отличительными знаками. Несколько курсантов, решив, что я слабак, попытались поднять на мне свой авторитет. Не вышло. Никто не знал, что мы родственники, и все решили, что наши схватки – борьба за место в свите сержанта. Отстали после того, как двое самых ретивых отправились в медкапсулу чинить разбитые физиономии. На вопросы о спортивном прошлом я отшучивался: «КМС по шахматам». Большинство воспринимало это как удачную шутку и заливисто хохотало. Как же я мог рассказать им правду? Что я рос озорником, и отец вместо ремня предлагал выбор: тридцать минут в углу, сто отжиманий или двадцать подтягиваний. Как-то раз за неделю у меня набежало больше двухсот подтягиваний. А ещё можно было обыграть его в шахматы – и все долги прощались. Но выиграть у него, обладателя первого разряда, было делом чести. В седьмом классе я выигрывал два раза из десяти. В девятом заработал свой КМС по шахматам. И отец, проигрывать не любивший, после этого со мной играть перестал.

Первые месяцы свободного времени у курсантов не существовало в принципе. Тренировки и физподготовка выжимали все соки, как промышленный пресс. Я едва волочил ноги до кубрика, где падал на постель, словно подкошенный. Мне казалось: только закрыл глаза – и уже побудка, а впереди новый день, начинённый до отказа утомительными занятиями. Так, в этом аду из пота, боли и автоматического подчинения, незаметно промелькнули тяжелых и изматывающих месяца.

Отец, как всегда, был эмоционален и горел идеей. Я расспросил его подробнее и согласился. План звучал дерзко, но жизнеспособно.Начался новый этап. В программу ввели новые предметы по тактике, стратегии и обращению с вооружением Содружества. Физическая составляющая отошла на второй план, появились просветы – островки свободного времени. Курсанты, изголодавшиеся по безделью, предавались неге и лени, как катаржане, получившие нежданную передышку. Отец эту расслабленность не одобрил. – На днях объявят соревнования за звание сильнейшего бойца станции, – сообщил он мне, застав за попыткой просто посидеть. – А мы с тобой не готовы. Нам нужны полноценные тренировки, а для этого необходимы абсолютно разные спарринг-партнёры. Иначе уровень не поднять. Предлагаю поучаствовать в подпольных боях. Если что – медики помогут. Я договорился. И деньги заработаем. Он потер большой палец об указательный , что обозначало ожидание больших денег, жест универсальный для всех галактик. Я взглянул на него вопросительно. – На самих соревнованиях, – продолжил отец, понизив голос, – нам нужно войти в десятку. Не выше. В финале ожидаются крупные ставки, красивые и жесткие зрелищные бои. Кто заплатит нам больше всех, тот получит большую «сладкую конфету»: мы позволим ему победить. Ты слышал про нейрокоммуникаторы? – Да, это урезанная нейросеть. Детская версия, кажется. – Именно. С её помощью в мозг можно загрузить любые знания: от живописи до квантовой физики. Всё зависит от купленной информационной базы и уровня интеллекта. Хочешь быть профессором? Покупаешь базу седьмого уровня – и ты профессор. Главное – купить эти базы! На станции для курсантов – скидка пятьдесят процентов. А у местных прапоров – вообще за копейки начальные уровни достать можно.

Отец берег все заработанные деньги, как ростовщик Гобсек золотые монеты. (повесть Оноре де Бальзака)Участие в подпольных боях далось мне нелегко. Выигрывал я редко, За неделю боев моё тело быстро украсила россыпь синяков и ссадин – натуральный камуфляж неудачника. Можно было подлечиться в медкапсуле, но отец был непреклонен: – Твой «заморенный и избитый» вид – наш главный козырь. Обманет противника и поможет заработать нам кредиты. Ставки будем делать в финале. Мы-то знаем, что выигрывать не будем.

– Давай в начале прикинемся слабаками, – предложил я. – Будем побеждать случайным «чудом». А в последних двух боях перед финалом покажем быстрый и эффектный поединок. Кто будет побеждать, если судьба сведет нас?О начале официальных соревнований объявили на общем построении. Главным призом была нейросеть «Пехотинец 2М» и путёвка на корпоративные соревнования за звание лучшего бойца.

– Победишь ты, – без колебаний ответил отец. – Люди уже привыкли, что выигрываю я, поэтому ставки на меня невысоки. На тебе – заработаем больше.

Эта призовая нейросеть нам не нужна. Она для сержантского состава, а мне хочется купить что-нибудь на вырост, как минимум, нейросеть для офицерского состава. Так что первое место – не наша цель.

Нам повезло. Все прошло как по маслу. Самое главное – нас не свели в одном поединке в плей-офф (англ. Playoff).

Как и предсказал отец, ставки на нашу победу перед первыми поединками были один к трем. Большинство болельщиков делающих ставки, увидев наш «потрёпанный» вид, поставили против нас. И это понятно: после подпольных боев даже отец был в синяках. На взгляд профанов, выигрывали мы с трудом, буквально на грани. Хотя мне было трудно тянуть время, имитируя тяжелую битву. Для многих болельщиков была шоком быстрота последних наших побед. Мы их выиграли впервые секунды боя. Отец довольно потирал руки. Наше благосостояние росло в арифметической прогрессии.

В первом бою финала мне по жребию выпал один из наиболее вероятных фаворитов – курсант Бонт. Он был просто непробиваемый, казалось, его голова отлита из титанового сплава и глупости с самомнением. Перед выходами, играя на публику, он с дурацкой торжественностью ломал о свой лоб керамические плитки непонятного происхождения. Многие пытались повторить – получались лишь сотрясения головы и насмешки. Для его противников это был убийственный психологический аргумент ещё до начала боя. Специальной техники у него не было – был дикий напор и та самая «железная» голова, которую он совал под любые удары. Побеждал всегда. Мы узнали уже на исходе учёбы, что секрет его «непробиваемости» – в боевом коктейле, который он тайно покупал у медиков. Но тогда об этом не догадывались не только курсанты, но и инструкторы, которые и судили бои.

На соревнования Бонт являлся, как настоящая звезда: в алых шёлковых трусах и чёрной футболке с объёмным 3D-узором и кричащей надписью «ЖЕЛЕЗНАЯ ГОЛОВА». Его появление вызывало рёв фанатов: «Б-о-о-о-нт! Оле, оле, Бонт, победи!» – и прочую несуразицу.

Я вышел на ринг в моей замызганной, в пятнах крови и пота футболке и выцветших трусах. Толпа, сравнив нас, взревела ещё громче, но уже с одной интонацией: «Б-о-о-о-нт! Порви его! Б-о-нт!». Надо отдать должное – на его фоне я и правда смотрелся бледно, как мальчик для битья, случайно затесавшийся в финал. Бонт даже не озадачился, как такое могло произойти.

– А-А-А! Я тебя порву как плюшевого зайку! – заорал он, брызжа слюной от усердия.

В этот момент ударил гонг.

Мы сошлись в центре бойцовского круга, на который были устремлены взгляды болельщиков.. Я не спешил. Бонт же всем видом – раздувающимися ноздрями, игрой мускулов под футболкой – показывал публике, что справится за пару секунд. Его фанаты взрывались криками поддержки своего любимца. От его взрывных, но прямолинейных атак я уклонялся, иногда контратакуя. Время шло, а «мальчик для битья» всё стоял. Для Бонта это было как красная тряпка. Он не оправдывал ожиданий трибун. Приступы слепой ярости сотрясали его тело, заставляя снова и снова бросаться вперёд. В конце раунда я сумел подловить его на встречном – чётком «правом кроссе». От такого удара обычно противник отключался и оказывался на полу. Бонт лишь тряхнул головой, как бык после удара хлыстом. Раунд закончился, и мы разошлись по углам.

Отец, подойдя, сказал на ухо: «Хороший удар. Чистый нокдаун. Непонятно, почему судья не засчитал. Значит, вали его по-настоящему. Иначе никак».

Второй раунд начался под оглушительный рёв: «Б-о-нт! Порви его!!!». Но во взгляде Бонта появилась трещина, он смотрел на меня уже другим, настороженным взглядом. Он стал беречься моих ударов. Бесполезно. Шаг влево, нырок под его замах, и мой левый крюк снизу бьёт точно в челюсть. Раздался глухой щелчок. Изо рта Бонта брызнула тонкая струйка крови. Есть контакт! Его повело в сторону, и он, он непроизвольно, опустился на одно колено.

Судья начал отсчёт. В зале повисла изумлённая, давящая тишина. Никто не ожидал такого от «мальчика для битья».

На счёте «пять» Бонт поднялся. «Бой!» – скомандовал судья. Фанаты, опомнившись, взревели с новой силой. После короткого обмена ударами я понял: чтобы положить его окончательно, нужен жёсткий, акцентированный финишный удар. Я взорвался серией, надеясь, что хотя бы один пробьёт его «титановую» броню. Бонта качнуло, и он рухнул на настил лицом вниз.

Зал замер в шоке. И в этой тишине один фанат сидящий в первом ряду, опомнившись последним, вдруг истошно заорал: «Б-о-нт! Порви его!». Резкий удар локтем от соседа погрузил его в «транс». Бонт приподнял голову, обвёл зал мутным взглядом и прохрипел сквозь сломанные зубы в сторону того самого крикуна:

– Давай, выйди… сам порви.

Трибуны взорвались истерическим, нервным смехом. Всё было кончено.

После победы наш теневой посредник сумел-таки уговорить четырёх оставшихся финалистов вложиться кредитами в «правильный» исход их боёв. А ведь до этого все, кому он предлагал договориться, отказывали, крутя пальцем у виска. Видимо, зрелище поверженного «железноголового» идиота стало лучшим аргументом. В мире, где сила часто оказывается бутафорией, а показуха – оружием, трезвый цинизм и умение бить точно в челюсть всё же кое-чего стоили. Пусть и ненадолго.

Толпа, жаждавшая зрелища, ответила свистом и улюлюканьем. Некоторые особенно рьяные курсанты кричали, что «подставили», и грозились «прибить этого чела». Бедолага, лежащий на полу, был не интересен – зрителям нужен был спектакль.Отцу в первом бою финала достался слишком пассивный противник, который с первых секунд ушёл в глухую, почти каменную оборону. Тот не атаковал вовсе – видимо, стратегия была переждать и выиграть по очкам. Не срослось. Отец, с видом человека, которому надоело, силовым движением развёл ему руки, открыв корпус, и закончил встречным прямым в голову. Чисто, жёстко, без шоу.

Моя тактика была иной. Я позволял себя «избивать» с первого раунда, изображая полного неудачника. Потом внезапно «вспыхивал» жалкой, отчаянной активностью, а затем, «обессиленный», уползал в глухую защиту, лишь изредка огрызаясь одиночными ударами – намёк на опасный шип под внешней беспомощностью.Договорные бои отец отыгрывал как целое театральное представление. Его схема была выверена: начинал с доминирования по очкам, демонстрируя технику. Затем – намеренно «забывал» защиту, пропускал пару не самых болезненных ударов, искусно «получал нокаут» и падал с мастерски рассчитанной грацией. Апогеем был момент, когда он, «превозмогая», пытался подняться, давая зрителям надежду на чудо, и «бессильно» замирал. Публика обожала эту драматургию.

После столь старательного массажа он стал невероятно сговорчивым, доброжелательно воспринял все мои доводы и даже пообещал компенсировать «моральный ущерб». Его уши к концу беседы напоминали аппетитные лепёшки. Представьте Чебурашку после серьёзной тренировки. Так у него точь-в-точь.Один тип, решив поднять свой рейтинг, устроил шоу. Во время боя он строил мне неприличные жесты и орал: «Вы, русские, ленивые и алкаши!» Откуда выудил мою национальность – одному ему известно. Видимо, спинным мозгом почувствовал. Пришлось провести воспитательную работу. После боя он пришёл с претензиями – требовал вернуть проигранные кредиты. Начинал с истерики, шевеля распухшими губами и сыпля угрозами. Потом, сверкая глазками-щелочками, попытался напасть. Пришлось оказать медицинскую помощь. Сначала – интенсивный массаж ушных раковин для улучшения кровообращения. Затем – проработка грудного отдела, чтобы взбодрить сосудисто-нервные пучки и мышцы. Для закрепления эффекта включил точечный массаж шейно-воротниковой зоны, стремясь проникнуть глубоко в мышечные ткани. «Пациент» достиг полного расслабления – и мышц, и сознания.

Ещё смешнее обвинение в рабской психологии. Рабы, которые за один лишь двадцатый век устроили три революции и подмяли под себя фашистскую Европу? Тут хоть трижды «Ха!» скажи. Логика, как говорил отец, «хромает на все четыре копыта».Странные всё-таки эти западные мифы о русских! Нация, сумевшая удержать самую большую территорию на планете, выигравшая все свои крупные войны, первой запустившая спутник и Юрия Гагарина в космос – ленивая? Интересно, что было бы, если бы мы не ленились? Мир, наверное, действительно бы вздрогнул. Может, поэтому и боятся?