О Высоцком, О «Битлз», о Жукове… и о себе

Визави подаётся ко мне так близко, что его лицо почти наезжает на моё.

— А ещё нам нужен толковый юрист-хозяйственник. Мы изучили Ваше досье. Особое внимание было уделено Вашей работе юрисконсультом. Я сразу же понял, что Вы — именно тот, кто нам нужен.

С миной удивления жму плечами.

— Стоило ли городить огород?! У вас тут, в Канаде, юристов — как собак нерезаных. Наверняка, полно их и среди русских эмигрантов. Почем было не обратиться к ним — вместо того, чтобы обманом завлекать кого-то с «исторической Родины»?

Лицо визави кривит скепсисом.

— Как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают. Здешний народ, дорогой Александр, основательно испорчен капитализмом. Истинно верующих почти нет: подавляющее большинство — хрестоматийные фарисеи. То, есть, притворяются и лицемерят. А многие не считают нужным делать и этого: просто не верят в Бога.

Тяжкий вздох исходит из груди контрагента.

— Вот и получается, дорогой Александр: на буржуазную расчётливость, иначе говоря, корыстолюбие, накладывается ещё и безверие, порождённое, как ни парадоксально, всё тем же капитализмом. Эту публику сюда…

— … и калачом не заманишь?

— Нашим «калачом»! — выразительно дорабатывает пальцем вверх лагерфюрер. — Эта публика знает цену. И не столько себе, сколько на услуги такого рода. Многим из этих людишек цена — грош в базарный день. Но…

Под очередной протяжный вздох контрагент разводит руками.

— … спрос на юридические услуги здесь, увы, постоянный. Что-то перепадает и им, а значит, поднимает их стоимость. Как итог, нам эта публика не по карману.

— Понятно.

Теперь уже я вздыхаю.

— Значит, я буду у Вас примерно на том же положении, на котором Эзоп был у Ксанфа?

Лагерфюрер честно выпучивает глаза и честно же отвешивает челюсть.

— Не понял?

— Эзоп — древнегреческий раб-философ, баснописец, консультант и спаситель своего хозяина по имени Ксанф.

Лагерфюрер улыбается, но с изрядной долей смущения. Даже гладко выбритую щеку скребёт «под тем же соусом», то ли притворяясь, то ли взаправду.

— Ну, зачем так сразу, дорогой Александр…

— А, что: я не сразу буду рабом? — тут же выхожу я за рамки.

Преодолевая смущение, лагерфюрер прочищает горло. Делает он это неспешно и основательно: тянет время, заодно подбирая мысли и слова.

— Ну, это не совсем так…

— Что именно «не совсем»?

— Ну, вот это: «раб»…

Усмехаюсь: сейчас можно. Немножко, конечно… чтобы не забываться и не забывать, что излишняя смелость вредит не только карьере, но и здоровью.

— Уж, не хотите ли Вы сказать, что я прямо сейчас свободен на все четыре стороны?

Контрагент снова даёт смущение, и снова качественное и даже художественное, но на этот раз предельно экономное.

— Нет, чего нет — того нет…

И тут же он оживляется.

— Но, в отличие от остальной публики, Вы будете иметь преференции.

— Когда и какие? — «не засиживаюсь» я «в окопе»: момент-то — судьбоносный, пусть и который, уже, по счёту.

— «Когда»?

Лагерфюрер берёт паузу на размышление. Пауза — явно для меня: наверняка, всё было решено им ещё до того момента, когда я погрузился в самолёт. Даже раньше: как только я попал на карандаш. Этот вывод я делаю уже на том основании, что пауза длится всего лишь несколько мгновений: для неподготовленного человека — «скорострельность» невероятная. Не вызывающая доверия, то есть.

— У нас в работе несколько имущественных споров: что-то пытаются отнять у нас, что-то пытаемся вернуть мы.

Лицо визави сереет.

— Но это не самое плохое… Гораздо хуже то, что нас хотят закрыть.

— Кто?

Я и сам слышу, как дрожит мой голос: любопытный поворот намечается.

— Власти, — сквозь зубы цедит лагерфюрер.

— За что, если не секрет?

Визави хмурится и косит в меня сердитым глазом.

— Не секрет — для Вас.

Он выдерживает паузу в расчёте на моё «почему?», но я даже глазом не веду: нечего «баловать мальчонку». Дяденька понимает это и «возвращается к микрофону». Разумеется, «по дороге» он не может «не пнуть меня».

— Правильно думаете: это ведь Вам работать над решением проблемы… Так, вот: один дурак из нашей общины смастерил какое-то устройство, и с его помощью захотел «исправить погрязшее в грехе человечество».

Несмотря на констатацию печального — для общины — факта, щека лагерфюрера ползёт вниз под грузом иронии. Не остаюсь безучастным — и демонстрирую понимание.

— «Исправить» самым радикальным способом: подрывом устройства?

— Чтобы нас тут же занесли в список террористических организаций!

Лагерфюрер вполголоса добавляет ещё кое-что, явно относящееся к непечатным характеристикам «дурака». Отведя душу, он с удручённым видом разводит руками.

— Мы, конечно, пытались отбиться… Доказывали, что этот террорист — несостоявшийся, кстати…

— «Не только не с нашего двора, но даже не с нашей улицы»! — как всегда, к месту, включаюсь я.

Лагерфюрер одобрительно хмыкает: то ли слышал где-то, то ли просто понравилось.

— Самое смешное — и самое грустное — что это правда. Несостоявшийся террорист давно уже состоялся как отщепенец. Он покинул наши ряды задолго «до того, как». Мы пытались это объяснить «карающему мечу»…

— «Объяснить»?! — тут же просыпается во мне юрист.

— Доказать, — под смущение на лице спохватывается контрагент.

— И?

— Нас не услышали. Как не услышали и того, что мы никогда не пропагандировали насилие…

Визави хочет повесить голову, но не успевает.

— Но хотя бы решение вы обжаловали?

Юрист — всегда юрист («солдат — всегда солдат») — и я уже в игре. Даже статус раба не может помешать мне в этом. Лагерфюрер, разумеется, замечает «души прекрасные порывы» и несколько оживает.

— Конечно, мы тут же обжаловали… Ну, насколько это было возможно…

— В пределах ваших сумм — и «ихних» мозгов?

Я иронически улыбаюсь — и мой «рабовладелец», наконец, может повесить голову.

— Ну, а что делать? «Не вольны мы в самих себе…». Выше…

— … х… не прыгнешь, — корректирую я лагерфюрера «в направлении родных осин». — По-моему, это много точнее Баратынского.

Контрагент на мгновение отвешивает челюсть, и тут же в меня производится мгновенный «бросок глазами». Я доволен: заработан ещё один балл на «лицевой счёт». Обработав меня взглядом, лагерфюрер оглаживает ладонью подбородок и согласно качает головой.

— Да, пожалуй… Ну, тогда я тоже спрямлю дорогу: если Вам удастся выиграть это дело… только одно это дело, мы тут же открываем Вам лицевой счёт, и переводим на него… скажем, полную стоимость авиабилетов от Калгари до любой точки на карте, в которую Вы ткнёте пальцем.

Он выжидающе смотрит на меня, а я выжидающе смотрю на него. Мы оба понимаем, что решающее объяснение только предстоит. Это ещё не договор, а всего лишь преамбула к нему. Или, как сказал бы герой Высоцкого: «Это только присказка, сказка впереди».

Лагерфюрер не выдерживает первым.

— Ну, что ж: правильно молчите. Действительно, это ещё не всё… Если выиграете это дело, мы с Вами подписываем контракт сроком на один год. Подписываем задним числом, как говорят на Руси: он вступит в силу с сегодняшнего дня. Кроме авиабилетов, Вами же не помешают солидные «подъёмные»?

«Смешной вопрос!»… сказал бы я в любой другой обстановке. Но в этой давлю из себя смущённую улыбку: я пока ещё «не врубился». Не понятно, за кой хрен я получу эти «подъёмные»? И мне не остаётся ничего другого, как прямо спросить лагерфюрера об этом.

— Правильный вопрос, — одобрительно кивает головой визави. — Ваши «подъёмные» — Ваш будущий гонорар. Вы же не настолько наивны, чтобы полагать, будто мы набьём Вам карманы из альтруистических соображений?

Вместо ответа пожимаю плечами.

— Правильно, — одобрительно кивает головой лагерфюрер. — Вы их заработаете, а мы выплатим их Вам.

Осторожно кашляю в кулак.

— А что я буду делать… ну, после того, как выиграю это дело…

Замечаю удивлённый взгляд контрагента и поправляюсь.

— … если выиграю это дело?

Улыбаясь, лагерфюрер непринуждённо разводит руками.

— Ничего для Вас нового: правовая работа в хозяйстве. Приведёте в порядок внутреннюю документацию — прежде всего, правоустанавливающие документы. Законодательство о труде — для проверяющих, претензии, иски, суд — всё это тоже Ваше. В каком-то смысле, Вы будете выполнять функцию буфера.

Удивлённо вскидываю бровь.

— Между кем и кем?

— Между руководством общины и «революционным элементом».

— «Правдоискатели»?

— Они самые, — хмыкает лагерфюрер, в очередной раз довольный моей сообразительностью. И тут же лицо его покрывается серым налётом: меня уже не удивляет то, как быстро мужик переходит от одного состояния к другому. — К сожалению, «борцов за правое дело» и прочих «ревнителей чистоты учения» хватает и у нас.

— Из числа рабов? — старательно прикидываюсь я дурачком.

Как и следовало ожидать, номер не проходит: лагерфюрер косит в меня укоризненным взглядом.

— Не надо, уважаемый Александр. Рабы — это… рабы, пусть и неофиты. Конечно, они — пополнение рядов верующих, но их основная функция — другая: создавать материальные ценности, в свободное от работы время воспевая ценности духовные.

— Понял, — лаконично кривлю я щекой. — «Не собирайте сокровищ на земли» — это…

— … не для них, — «подхватывает знамя» лагерфюрер. — Установка для этой публики — с точностью до наоборот. Ничего не поделаешь: общине нужны средства, чтобы нормально существовать.

— И её руководителям — тоже, — «невинно» опускаю я глазки.

Секунд десять лагерфюрер посвящает сканированию моей поверхности. Надеюсь, не для того, чтобы выбрать кусок пожирнее. Может, оно и так, но ощущение, всё равно, не из приятных: будто-то тебя изучает рубщик мяса из гастронома. На профессиональный манер изучает.

Нагнав на меня… ну, если не страха, то разных мыслей, контрагент, наконец, с усмешкой качает головой.

— Верно, Александр: и её руководителям — тоже… Кстати, у Вас есть реальный шанс приобщиться к их числу.

— По истечении срока контракта? — «почему-то» догадываюсь я.

— Да, но приобщаться Вы будете в течении этого срока… И ещё…

Контрагент замолкает, абстрагируется… и, наконец, подвергает меня очередному испытующему взгляду.

— Буду прям, Александр: должность «Христа» на «корабле» — выборная…

— Кто смел, тот и сел? — перефразирую я под усмешку на лице: с немого дозволения руководства как-то начинаю в ней осваиваться.

— Именно.

Лагерфюрер и не думает улыбаться, хоть в унисон, хоть вдогонку.

— Эта должность — не синекура. Как и все «Христы», я — объект зависти конкурентов, реальных и потенциальных. Куда ни посмотри — одни «волки».

— «В овечьих шкурах»? — вновь скалюсь я.

— Если бы, а то ведь и не таятся!

Лагерфюрер настолько легко «отпускает» мне, что сразу же становится понятно: допекло мужика. Очередной тяжкий выдох из его груди подтверждает моё предположение.

— А Вы думали — как у Пушкина: «Царствуй, лёжа на боку!»? Или — то же самое, но у другого автора?

Он прикрывает глаза, и, к удивлению моему, цитирует наизусть:

— «Быть Генеральным секретарём — это не значит благодушно царствовать, это постоянное маневрирование, сложные расчёты, милые улыбки и внезапные удары. Всё это — во имя власти…».

Веки босса возвращаются в места постоянной дислокации — и он одним глазом «тычет» мне в лицо.

— Знаете, откуда?

— Обижаете! — ещё раз наглею я. — Михаил Восленский, «Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза».

— Вот!

Указательный палец лагерфюрера тычет в потолок. Вероятно, тем самым, мой рабовладелец лишний раз хочет подчеркнуть истинность собственных слов, подтверждённых авторитетным заключением. Но я ошибаюсь.

— Вот, дорогой Александр, почему Вы нужны мне!

Оказывается, это «вот» адресуется не господину Восленскому, а «товарищу» мне! Интересно, в каком контексте?

— Мне по душе и Ваши убеждения, и их проявление. Вы — закоренелый сталинист, но не только спокойно читаете антисоветских авторов, но и пользуетесь уважением даже у отпетых антикоммунистов. Вы — пожизненный атеист, но по памяти цитируете Библию, и можете нормально общаться даже с религиозными фанатиками. Вы — свой в любой среде. И это — не бесхребетность, а гибкость: не превращая в дискуссию в битву, Вы заслуживаете похвалу врага, завоёвываете его доверие, но при этом не меняете убеждений.

Лагерфюрер неожиданно берёт меня под локоть.

— От властей я отобьюсь — с Божьей помощью. Точнее, с Вашей. А, вот, отбиться от «братии» в одиночку…

Он сокрушённо качает головой.

— Если мы проиграем… допустим такой исход… меня «съедят» тут же. А, если выиграем, я всего лишь получу отсрочку… от обеденного стола, на который меня давно уже наметили главным блюдом.

Лицо его снова «прибивается» к моему.

— Александр, Вы нужны «кораблю». Но ещё больше Вы нужны лично мне.

— В качестве…

— … советника и доверенного лица.

Лагерфюрер не торопится «отрабатывать» лицом назад и внимательно смотрит мне прямо в глаза. Смотрит с расстояния в какие-то десять сантиметров. Если он думает, что я… тоже думаю, то напрасно он так думает: я давно уже всё надумал. Ну, как давно: минут десять. Потому что, даже если из всего сказанного им правды не наберётся и на половину, всё равно, я согласен. Не по причине заманчивой перспективы: по причине отсутствия альтернатив. Это — тот самый классический случай, когда из двух зол выбирают меньшее. Предложение лагерфюрера, при всех его плюсах и минусах, и кажется мне таким меньшим злом.

— Александр, Вы не останетесь внакладе! — ползёт змеем-искусителем контрагент.

Выходит, не зря я пребывал в анабиозе: товарищ принял моё молчание за проявление сомнений — и тут же ринулся их добивать. Хорошо бы, если перечнем дополнительных льгот.

— «Внакладе»? — подвигаю я визави к большей конкретике. И товарищ не задерживается с лотком коробейника.

— Вы будете жить отдельно от этого быдла. У нас есть вполне приличная гостиница для уважаемых визитёров: соратники из других общин, соперники из других общин, всевозможные проверяющие, чиновники с полномочиями и без, родня и гости коллег по руководству… ну, и так далее. Никакого распорядка для Вас существовать не будет. Разумеется, и питаться Вы будете отдельно от этих скотов, и не с их стола.

Глаза лагерфюрера — по прежнему, без отрыва от моего лица — становятся ещё более выразительными.

— Если же Вы оперативно докажете свою состоятельность — в том, что Вы её докажете когда-нибудь, я не сомневаюсь — то Вам будет предоставлен отдельный коттедж со всеми удобствами.

Такое всегда приятно слышать, и можно бы ограничиться сказанным и не углубляться в детали, но, пользуясь благоприятным случаем, я продолжаю наглеть.

— А в каком качестве я буду… ну, осуществлять правовую защиту интересов общины?

— Отлично сказано, дорогой Александр!

Лагерфюрер, наконец, отстраняется от меня. Лицо его дышит энтузиазмом — и, хочется верить, не только в свой адрес.

— Именно «под таким соусом»… ну, с такой формулировкой — я и намерен провести Вас в Совет общины!

— «Совет общины»?!

Я непритворно удивлён: из доступных мне источников совсем не вытекало наличие в общине «хлыстов» коллегиального органа руководства. Во всех них, без исключения, констатировалось жёсткое единоначалие. Или даже здесь нет правил без исключений?

— Увы! — опять комплексно сокрушается визави: и лицом, и руками. — Как говорили древние, «времена меняются, и мы меняемся с ними»… Полагаю, Вы слышали о таких объединениях христововеров, как «Старый Израиль» и «Новый Израиль»?

— Что-то читал, — не слишком уверенно поддерживаю я «отсутствие сомнений» в контрагенте. — Если не ошибаюсь, там пытались модернизировать практику отправления религиозного культа старо… виноват: христововеров.

Только что удручённый, лагерфюрер смеётся.

— «Практику отправления религиозного культа»! Как же глубоко сидит в Вас атеист, уважаемый Александр!.. Но Вы правы: речь — именно о модернизации учения и его правоприменительной практики. Так, кажется, говорят юристы?

— Так.

— Совет и есть частный случай этих нововведений. Согласитесь: это всё же лучше, чем копировать организационное устройство РПЦ с её жёстко регламентированной иерархией и обрядами?

— Пожалуй.

Небольшой спец а таких вопросах, я кривлю лицом, но не душой. И это приходится по душе уже другой душе — той, что напротив меня.

— Но это же и плохо, — вновь грустит лагерфюрер. Разумеется, не могу отказать себе в удовольствии отсыпать соль на раны: дружба дружбой, а немного сольцы не помешает. Для профилактики ненужных иллюзий… ну, и в порядке «ответной любезности».

— Почему?

«Посоленный» лагерфюрер вздыхает — и разводит руками.

— Приходится делиться властью! И, ладно бы: с единомышленниками, а то ведь с религиозными неандертальцами! Они не понимают и не хотят понимать, что на дворе — конец двадцатого века и канун двадцать первого!

Ныряю в череп, задумываюсь «в контексте» — и, кажется, нахожу подсказку.

— А, это Вы — о хоровых песнопениях и плясках до экстаза включительно?

— Ерунда! — пренебрежительно машет рукой визави. — Это ещё куда ни шло! Хотя, конечно, пережитки. Даже атавизмы. Но это ещё можно стерпеть. А, вот, запрет стяжательства — то есть, имущества в личной собственности, не говоря уже о коммерческой деятельности, а также табу на законные браки — уже ни в какие ворота!

Один его глаз возвращается на моё лицо.

— Вот, почему Совет надо рассматривать с позиции диалектики: единство и борьба противоположностей…

Несмотря на очевидную трагичность момента, я не могу удержаться от улыбки. Разумеется, лагерфюрер, в свою очередь, не может удержаться от реакции на эту улыбку.

— А Вы думали, что я — всего лишь «махровый реакционер», «полуграмотный сектант» и «ловкий проходимец»? Нет, приятель: «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…»… Да, я — эксплуататор, и скоро Ваши попутчики, уважаемый Александр, почувствуют это на собственной шкуре. Но я — не дурак, который за воротами скита прячется от прогресса. От прогресса не прятаться надо, а использовать его во благо общества… не забывая, конечно, и о себе.

Лагерфюрер в очередной раз отслеживает мою реакцию, но я воспринимаю этот тезис «философически»: «все мы зачаты в грехе, и рождены в мерзости». Да и материальный (пусть и не материалистический) взгляд на религию мне куда ближе средневековых кликушеств «неандертальцев от веры».

Видимо — в прямом смысле — контрагент чувствует «единство взглядов» — и добреет глазами.

— Скоро, уважаемый Александр, Вы сами убедитесь в том, насколько я прав. Скоро — это на ближайшем заседании Совета, где Вы будете кооптированы в его члены.

— Кооптирован?!

Не могу скрыть удивления.

— А как же демократия… общество… всё такое?!

Лицо визави покрывается миной брезгливости.

— Это Вы насчёт равных избирательных прав для всех? Так, вот: перебьются… эти все! А то никакого порядка не будет!

Указательный палец контрагента вновь замещает восклицательный знак или столь любимый Владимиром Ильичом «Sic!»

— Мы приходим во власть не для того, чтобы уходить из неё!

Неожиданно крепкая рука лагерфюрера охватывает мои плечи. Глаза его так близко, что, кажется, ещё сантиметр — и они «породнятся» с моими.

— Так поможем же друг другу, дорогой Александр! Вы мне — укрепиться во власти и избавиться от соперников, я Вам — избавиться от «такой» Канады!

— Не понял…

Вру, конечно, но что поделаешь, если нужно «вскрыть товарища по полной». Кстати, «товарищ» и не возражает против «вскрытия»: тот же энергично отрабатывает головой.

— Есть и «другая» Канада — та, которая Вам понравится! Кстати, если Вы пожелаете оказаться в ней, ничто не помешает нам плодотворно и к взаимной выгоде сотрудничать друг с другом и дальше… По рукам?

Протянутая рука с широко «распахнутой» ладонью и в самом деле уже дожидается меня. Не считаю разумным затягивать сомнения, тем паче, их демонстрацию — и выдвигаю свою. Подтверждая консенсус, наши ладони смыкаются «в замке»…

…«Всё, что было загадано, в свой исполнится срок…». Лагерфюрер — человек слова: через день я уже член Совета общины, к удовольствию сторонников лагерфюрера, и, соответственно, неудовольствию его врагов. В штатном расписании меня культурно «обзывают» «членом Совета по вопросам правовой защиты интересов общины и её членов» (последнее — очевидный реверанс быдлу, чтобы не задавало лишних вопросов относительно «двойных стандартов»).

Не обманывает меня «рабовладелец» и насчёт «условий рабовладения»: я получаю вполне приличную комнату в гостинице, с унитазом, ванной, горячим душем, газовой плитой и холодильником. К сожалению, телевизор и радио в секте — под запретом. Но, поскольку мне как юристу общины, необходим источник справочного материала, Совет принимает решение о выделении мне компьютера и подключении его к Интернету. Так, что, при желании и с соблюдением мер предосторожности я могу «получать справки» не только из области юриспруденции.

В плане бытовых условий моим товарищам по несчастью — во всём остальном вовсе не товарищам — повезло значительно меньше. Можно сказать и так: им всем досталось — исключительно «на орехи» и «по первое число». Всех их развели по баракам с двухъярусными металлическими кроватями: женщин — отдельно от мужчин. Всех переодели в униформу с полосками, в которой они удивительным образом напоминают кацет времён «третьего рейха». Коммунальные услуги им предоставляются исключительно «во дворе»: и умываться, и отправлять естественные надобности. Баня — один раз в неделю, по субботам.

Видел я — по счастью, только видел — и меню трудящегося элемента: чёрный хлеб, перловка, сечка, брюква, сушёный картофель, кисель из крахмала с красителями и прочей синтетикой, имитирующей вкус и запах фруктов и ягод. Чай и кофе в секте не подают: «бесовское пойло». Все «кушанья» — весьма сомнительного качества, да и те по минимуму, в три приёма.

В первый же день от прибытия всех распределяют по бригадам — и начинается «счастливая жизнь за границей». По-разному начинается — у кого где. «Ассортимент счастья» — широкий: рудники, шахты, лесосека, пашня, сады, огороды. Рабочий день — двенадцать часов. Норма выработки — почти стахановская: к исходу двенадцатого часа многие не стоят на ногах: не могут.

В свободное от основной работы время — «политзанятия»: изучение Библии, песнопения и хороводы. Учиться надо так же ответственно, как и работать: каждую главу, каждый стих и каждую песенку в следующий раз отвечаешь, как школьный урок. Только, в отличие от школы — никакой халтуры: материал надо знать так, чтобы «от зубов отлетало». И никакой отсебятины: «шаг вправо, шаг влево» — и «двойка». А «двойка по успеваемости» карается строго: сверхурочными политзанятиями, а в случае повторного нарушения — увеличением норм выработки при одновременном сокращении рациона.

Передвижения по территории лагеря… то есть, общины — только строем. Исключение — для похода в туалет. Хотя и в туалет ходят строем, в строго установленное время, но, если приспичит, с разрешения старосты барака, исключение допускается. Правда, «нарушитель» тут же зарабатывает очередной балл в личный «дебет». Это не игра: всё очень серьёзно. Баллы суммируются, и при достижении цифры «пять» нарушитель подвергается взысканию: очередное лишение чего-либо. Например: отмена киселя сроком на одну неделю. Или дополнительные «песнопения» на такой же срок (два часа сверхурочно). А поскольку здесь регламентируется каждый шаг, заработать «дебет» даже старожилу — плёвое дело. Что уже говорить за неофитов!

Конечно, мои бывшие компаньоны завидуют мне чёрной завистью: я чувствую это по взглядам, которыми они прожигают меня насквозь. Вернее, стараются прожечь: тут у меня — броня в ладонь толщиной, как у немецкой «самоходки» «Фердинанд». В этом отношении я — «железный Феликс». Есть и другие основания, которые сводят их усилия на «нет». И главное из них: эта публика никогда не была мне своей, даже в одном самолёте. Одни из них летели семьями, другие — на пару с собственным высокомерием. Ни те, ни другие не удостаивали меня даже мимолётного внимания, пусть я и не домогался его: терпеть не могу так называемый «коллектив».