Апрель в Белграде

Действительно, чего она хотела? У нее сердце разрывало грудную клетку. По крайней мере, музыки в четвертом году нет.

Больше никакого Травкина.

Он сумасшедший

— Я пела, как идиотка, ладно?

Сербия — это вечно зеленое место, где ты не успеваешь насладиться закатом. Солнце слишком быстро опускается за горизонт. Можно найти хорошую точку обзора, сесть и наблюдать, как долька яичницы уменьшается с каждой секундой. Сербия — именно дом. Понятное дело, что это страна на юге Балкан без выхода на море, с кучей смешных для нас слов и имен, но… когда Алена приехала сюда, ей показалось это «новым домом» и кажется до сих пор.

— А он… он еще выпендривался, знаешь?

За окном автобуса мелькают домики, а за ними — мелькает остаток солнца. Небо вокруг него огненное, а дальше — сероватое. Взгляд устало держится в одной точке, ловя драгоценные секунды заката. Опять. Она привыкла к Сербии и забыла, каково это находиться в «другом доме».

— Типа, пой громче и вообще, спой мне Уитни Хьюстон. Это точно ее место и многих других, кто переехал.

Здесь всегда приятная тишина в любое время и в любом месте. Ночью, вечером, после закатов здесь тихо, и такая атмосфера позволяет гулять до рассвета, до первых машин на красных светофорах и открывающихся магазинов.

Блаженство и спокойствие.

Русская гимназия была маленьким островком в маленькой Сербии.

— Уитни Хьюстон? — разворачивается удивленно Настя, с долькой ананаса в зубах.

— Ну, не Уитни Хьюстон, — отмахивается Алена, прижимая к груди одну коленку, которую держит на стуле. Шумно вздыхает, закрывая глаза. — Но мне было плохо, пока я там стояла.

— Он умеет вводить в депрессию, — Настя с наклоном головы соглашается, продолжая стоять с ножом, набитыми щеками, и заниматься нарезкой ананаса.

— И ла белла роса эта дурацкая. Что это вообще?

Алена замолкает, снова тяжело вздохнув и опустив лоб на задранную коленку. Прослушивание — слишком стрессовое событие. Выходящее из ряда вон скучной и непримечательной жизни Лариной, которая сделала ноль — как ей казалось — ноль попыток выбесить Травкина или что-то в этом роде. Он обычно не любил таких.

Раздражителей…

— Фто ты скавала? — ананасы успешно выплевываются в тарелку на столе. Как оказалось, Настя уже уселась за стол напротив подруги. Голова Алены сонно приподнимается. — «La Bella Rosa»? — ее произношение намного лучше, но

Алене легче от осознания не становится. — Он заставил тебя спеть «La Bella Rosa»?

Действительно ли он заставил ее спеть? Алена уже ни в чем не уверена. Жизнь стала похода на одну большую, реалистичную галлюцинацию. Лучше бы вся учеба в гимназии ей просто приснилась, а завтра — она проснется десятилетним ребенком, который уезжает в «новый дом» и ни о чем не подозревает.

— Да?.. — звучит тоненько и неуверенно.

Настя с вылупленными глазами прожевывает остатки фрукта, будто бы вкус ананаса ее поразил. Сглатывает и молчит.

— Это что-то значит? — Алене все же интересно, но голос остается тихим. Настя возвращается к фруктам с задумчивым блеском в глазах.

— «La Bella Rosa» считается у него высшим классом, — Настя Симонова приводит мысли в порядок, буквы превращает в предложения, а рыжую прядь заправляет за ухо. — Он заставляет петь эту распевку самых сильных. Это внутрянка хора.

Глаза Лариной вновь медленно закрываются, с неким осознанием поражения, но голова больше не падает безжизненно на коленку. Ее ноздри заметно расширяются от учащенного дыхания. Осознание хватает ледяными руками за шею.

Она вскакивает на ноги, захватив с собой кусочек ананаса с тарелки.

— Ничего не понимаю, — что-то в этом всем ее дико бесило, но она не могла понять — что.

Загвоздка. Интрига. Его собственная интрига, и только его, которую он написал себе где-то в записную книжку и теперь ходит довольный, зная, что вводит в заблуждение всех, с кем взаимодействует. Он постоянно что-то недосказывает, но при этом выглядит так натурально, будто не делает это нарочно. Как он мог разуверить в чем-то и сразу на следующий день — заставить поверить в ту самую вещь? Травкин даже дышал лицемерно и выучено. Даже его импровизации выглядели профессиональными заготовками, будто бы он бесстрашный и непробиваемый, а если и кто-то собирается давить — это он. Он всех раздавит.

У Алены кипят мозги. Он занял слишком много места на ее полках в голове. Но сейчас она заедает навязчивые мысли ананасом.

Настя застывает с открытым ртом и поднятым указательным пальцем.

— Ну-ка напой. La Bella Rosa, — она торопливо начинает жестикулировать рукой. Вдруг Алена и правда стала гениальным вокалистом за ночь, а все вокруг удивляются.

На самом деле, ей не хотелось, и она усмехается, вспоминая лицо Дмитрия Владимировича. То, как он попросил ее спеть… точнее, он не просил ее петь — он попросил другого парня сыграть, ожидая, что певица сама поймет следующие действия. Настолько он равнодушен. Некрасивый писк клавиш не по нотам — все еще гудит в ушах, но Алена задумывается. Настя не враг, ладно. Она хочет помочь.

Быстро прожежывает ананас, с трудом сглатывая. Встряхивает головой и делает самое ленивое лицо, какое только смогла выжать. Такое лицо она делала в детстве, когда мама заставляла убираться в комнате. Ну, или просто заправить кровать.

Начинает.

Ларина поет очень торопливо и, как говорится, на отъебись. Настя кивает в такт головой, но не успевает: подруга спешит и фальшивит. Смотрит в стену мимо подруги, сбегая от реакции.

На, получи и распишись. И отстань.

— Нормально.

— Он сумасшедший, — обреченно выдыхает Алена, расценив ответ Насти, как «свинья красивее кричит».

— Ты сейчас специально налажала, Ален. Узнаешь, короче, на неделе результаты, — повышает голос Настя, используя его как самозащиту на психозы Алены, но продолжая оперативненько кушать. — Он вывесит список в понедельник и посмотришь, — взгляд Лариной снова опускается в пол. И так понятно, что в хор не возьмет.

— Ладно, — Алена бросает взгляд на настенные часы. — Я к стоматологу.

— Иди.

Так Алена и уехала в закат к стоматологу на автобусе. Дороги, по которым ездил пятый автобус, были ровными, поэтому прислониться головой к окну было безболезненным занятием. Главное не думать, насколько оно грязное.

И чем заляпанное.

Стоматолог не был срочным. Зубы не болели и не отваливались, но почему бы не посверлить лишний кариес. Особенно, если мама заставила пойти!

Алене не хотелось, чтобы маленькая проблема превращалась в большую. И она надеется, что речь идет только о зубах.

Алена ждет, когда автобус затормозит и откроются двери. В мыслях вертелась сцена из «Сверхъестественного», в которой стоматолог просверлил пациента до смерти. Страхи перед ним оправданы, ведь ни один врач не долбит железякой твои кости, а ты лежишь и слушаешь радио. А если уж совсем край — орешь. И слушаешь радио.

А потом ты едешь домой, как ни в чем не бывало. Дикость какая-то. Хотя розовый интерьерчик у них милый. И стулья в цветочках вокруг журнального столика с огромной тарелкой конфет убаюкивал. Кто бы не обставлял клинику, у него хорошее чувство юмора.

— Можете подняться к доктору, — вежливо приглашает пухленькая брюнетка, чей бейджик Алена не успела рассмотреть, хотя ей было интересно. Анализ не должен прекращаться. Сундук знаний должен заполняться. Алена коротко и сухо улыбается, огибая стол, за которым начинается узкая лестница на второй этаж. Топает наверх, перескакивая ступеньки и не чувствуя этого внушительного отвратительного запаха горелой кости. Лет в пять, когда ее мама водила к стоматологу еще в России, на пороге можно было ощутить запах ужаса и сбежать.

Сербия заботливо лечит травмы, даже не стараясь. А Алена мазохист.

Раз пришла к стоматологу. Два белых... три белых халата стояли к ней спинами. Шушукались. Очевидно, здесь главный стоматолог и две ее ассистентки. Алене пришлось застыть, так и не сняв до конца зеленую куртку, потому что ее никто не заметил.

Две ассистентки усердно пишут что-то на белой, длинной стойке, пока главная — стоит рядом и бдит над ними с маленькой чашкой кофе.

Я тут типа буду дальше стоять, или мне просто сесть и приказать вам всем сверлить зубы или…

— Здравствуйте, — стоматолог замечает ее, когда подносит чашку к губам, но быстро откладывает ее на подоконник. Алену отмораживает, и она наконец-то снимает куртку, вешая ее на попавшийся на глаза настенный крючок. — Елена.

Молодая, черные волосы. Алена бы дала двадцать девять. Ну, тридцать максимум. Замужем? Мимолетный анализ запускается в глазах. Алена пытается поймать взглядом ее кольцо, пока она готовит инструменты. Нет, никакого блеска на пальце не видно.

В Сербию понаехало слишком много русских за последних десять лет, но сербы по прежнему играли важную роль в своей стране, как например — лечили зубы. Она сербка. Говорить тоже приходится на сербском: и ровно до тех пор, пока не узнают имя Лариной, не поймут, что она русская.

— Алена, — она научилась произносить свое имя четко, чтобы не переспрашивали.

— Русская?

— Приехали семь лет назад, — заученная фраза.

Правда, каждый год цифра увеличивается, невероятно, но факт.

— Вообще нет акцента, — она искренне восхищается, обращаясь к двум девушкам через плечо, которые неловко стоят и наблюдают, как миньоны. — Садись.

У них еще и кресла розовые. Хотят притупить настороженность и страх пациентов. Не выйдет, но да ладно. Это все равно мило.

Эта Елена любила болтать и смеяться над глупостями. Сначала Алене

показалось, что она промахнется ее разными сверлилками, но она не промахивалась, и даже успевала болтать про какую-то фигню… которую Алена, естественно, слушала. Во-первых, ее мания изучения, и во-вторых — скучно. Она слышала тихий разговор про какую-то мазь, которую одна дала другой. Про какие-то новые препараты в области стоматологии. Про мужа Елены, который постоянно на работе, а дома — спит. Странно, кольца у нее нет. Может, сняла из-за работы? Логичное заключение. Разговоры про девчонку с универа, которая прикрыла недавно свою клинику.

Аленины мысли заполняет всякий хлам, и она наслаждается, сидя в куче ненужных вещей и разбирая их, пристально рассматривая каждую безделушку; поднимая к солнцу, чтобы покрутить в руке.

— Та-а-а-к, — довольно тянет Елена, убирая изо рта девушки ватку и эластичную лампочку. Дает понять, что можно открывать глаза. Алене нужно проморгаться, привыкнуть к яркому свету лампы и открыть глаза. — Постучи зубками, — две ассистентки возвышаются над ней с внимательными взглядами, как голуби над семечкой.

Алена стучит зубами, будто бы никогда в жизни этого не делала.

— Пломба не мешает?

— Нет, нормально.

— Ну, все, — мокрые, розовые перчатки летят в мусорное ведро. Интересно, ее кофе уже остыл? Алена вспоминает про него, когда бросает взгляд на подоконник. — Походишь ко мне еще три-четыре раза и все вылечим, — они вместе поднимаются со своих мест, кто куда: Алена сразу за курткой, пытаясь попрощаться улыбкой, а Елена — к столику, записать время записи.

Спина и жопа отваливаются столько сидеть.

— Держи. В понедельник, в три часа, — рука протягивает ей визитку или типа их личной картонки, на которой они пишут время следующего визита.

— Хорошо, — взгляд сразу любопытно падает на миниатюрную картонную книжечку голубого цвета. На, мать его, обложке — название клиники Denatorium, а внизу — имя главного стоматолога написано самым стандартным шрифтом. Типа ариала или калибри. Еще секунду назад лицо Алены было живым. И улыбка на лице двигалась. Но у нее вот-вот заноет шея от нежелания поднимать подбородок, взгляд, ногу, чтобы сбежать отсюда. Плевать. Она всматривается в визитку с немым ужасом, будто видит новую разработку человечества.

Она увидела имя — Елена Травкина. Рот приоткрывается.

Да ладно!

Я не хочу петь

Какое-то тухлое утречко.

Она сидит с закрытыми глазами между Ксюхой, Миленой и Марией. Милена и Мария как обычно без остановки, по комариному, трындят, и Алена уже давно поняла, что встревать в это — бесполезно. В такие моменты они никого не слышат, только друг друга. Учитель русского называет их сиамскими близнецами.

И почему Алена думала, что способна влезть в их дуэт? Стать им интересной?

Стать терцетом?

Да… она многого понахваталась с уроков музыки.

Сейчас она отказывается от навязчивой идеи. Смирилась. А вот Ксюха явно надеется, раз пытается комментировать их темы и получать сухие, неизаинтересованные ответы. Ксюха, они вдвоем, им насрать. Успокойся, и попытайся поспать. Как я.

Она сидит между ними: сначала наблюдает, слушает; морщится, когда они говорят про теорию заговора о прививках, потом многозначительно смотрит вперед, когда они говорят про последнюю серию Ривердейла; а теперь сидит и валится со стула, как сырое протухшее мясо, дожидаясь конца урока. Сегодня урока истории нет. На замене преподаватель социологии, которая разрешила все сорок пять минут отсиживаться телефонах. Поэтому все болтают, как будто ходили с заклеенным ртом весь год.

Ух, а на замене от радости хочется не затыкаясь говорить!

Алена готова проходить с заклеенным ртом весь год, а через год, когда скотч размякнет — приклеить новый.

Про жену Травкина она не разболтала никому, понимая, что сладкая информация разлетится по школе, как горячие пирожки. Конечно, кем она работает — никого не интересует, но ее рассказы про мужа… Алену бы сожрали, если бы кто-то узнал, что она владеет такими богатствами в сундуке. Сплетни про учителей — самые дорогие сплетни. Нет. Бесценны.

Даже Насте она почему-то не рассказала. Обе на выходных готовились к контрольным и забыли встретиться, или хотя бы позвонить друг другу. Алена носит свежую информацию у себя в кармане, как талисман; как тяжелый камень, который давит на плечи, и который непременно нужно где-то бросить. Но негде. Это ее ноша. И зачем ей только это понадобилось? Теперь Алена не может дождаться следующего похода к стоматологу, чтобы навалить еще груза…

Интерес перевешивает здоровую психику.

Травкина Алена не любит, а жену — пожалуйста. Какого хера?

От Травкина хотелось бежать… в сторону его жены, конечно, чтобы выяснить о Травкине побольше. Изучить врага, чтобы никогда с ним не сразиться. Алена совсем потеряла ниточку в размышлениях, которая называется «логика».

Хотелось проанализировать со стороны, понимаете? В научных целях.

И как она только умудрилась без ошибки сделать тест по философии… чей синоним был слово «логика». На самом деле, она до сих пор не понимает, почему учитель называет себя учителем логики, а в расписании написано «Фил.».

Философия, на самом деле, подразумевает логическое мышление, которое должно привести к разрешению вселенских вопросов.

Алена слишком по-философски задумывается о философии на уроке философии, пока делает тест.

— Кто будет списывать, тот осел, — укоризненно произносит философ с поднятым указательным пальцем. Он сам не выдерживает и улыбается своей ненастоящей строгости, заставляя других рассмеяться. — Я серьезно. Только попробуйте.

Он чем-то похож на Травкина. Такие же переключения между «давайте поржем» и «заткнитесь, мне надо преподавать». Правда, другой смех. Философ любил ржать искренне, как конь, да еще над какой-нибудь глупостью, которая становилась смешной только благодаря его смеху… Травкин обнажал зубы только сдержанной улыбкой. И то, редко. Его редко что забавляло и вызывало здоровый интерес. Но они не похожи главным: учитель философии — хороший человек. Он играл на гитаре в кафешках, гулял с детьми и женой по вечерам, в шутку отбирал у младшей дочки сладкую вату. Алена видела.

Ничего подобного в учителе музыки не было.

Он существовал только в нотах. Он был музыкальным ключом в начале каждых. Неживым, но чертовски важным.

Пока Алена слушает философа, она понимает, что вовсе не слышит его. Слушает себя. Задает себе вопрос: какого хрена она сравнивает всех подряд с Травкиным, как с эталоном? Или наоборот — видит в нем плохой пример?

Сравнивает и понимает, что кто угодно лучше Травкина, так зачем продолжать раскручиваться на смертельной карусели…

Она делает тест за шестнадцать минут, но не хочет выпендриваться и остается сидеть на своем втором ряду с краю, незаинтересованно оглядывая кабинет.

Портреты философов над доской, которые видела раз двести…

— Ален, ты закончила? Твою мать.

— Да? — она любила говорить неуверенное и вопросительное да. Кончики пальцев сами отодвигают тест к краю парты, вынуждая учителя подойти и забрать его, с хитрым и подозревающим ее в чем-то взглядом.

Учителю нечего делать, пока остальные в тишине чиркают ручками, и он бегло осматривает тест, изредка делая замечания парням за последними партами.

— Без ошибок. Настоящий философ.

— Да нет.

— Не скромничай.

Алена все же скромно улыбается только ему, избегая случайного, зрительного контакта с остальными. Первый попавшийся на глаза бы состроил гримасу с кривой улыбкой «ну и выпендрежница».

Она точно знает. Она слышала.

И она знает мнение Камиллы и ее миньонов.

Понедельник проходит, как обычно, и Алена упрямо делает вид, что у входа в школу не висит список новых хористов. Если бы она была уверена, что ее имени нет в списке, она бы давно подошла, посмотрела, пожала плечами и плюнула на это хоровое дело, но ведь червячки сомнения потихоньку грызут ее уверенность… Травкин запустил шестеренки в Лариной, которые раньше не крутились.

И она не идет смотреть. Прогуливается мимо.

Если она не посмотрит — значит, ее нет в списке. Логично? Логично, даже есть подобная теория в философии, Алена себя успокаивает. Это оправдание облегчает жизнь. Ну, временно. Незнание позволит ей спать сегодня ночью.

Если только Настя не посмотрит… Господи, Настя! Она же сто процентов посмотрит! Ей же тоже интересно! Настя, нет!

— Ну что, готова к хору? — спрашивает между делом Настя на большой перемене. — Ты, наверно, не будешь в моей группе, потому что только сейчас записалась, но ничего.

А кто сомневался?

Алена сомневалась, но теперь разворачивается на пятках к подруге. Руки в стороны, глаза широко раскрыты.

— Что? — Алена представляла свое удивление тысячу раз, но когда она действительно удивляется, голос с натягом покидает горло. Грудь и голова становится тяжелее. То ли напряжение, то ли давящая, новая информация о жене…

— Что «что»?

— Ты видела список, да? — спрашивает лихорадочно Алена с таким лицом, будто бы Настя посмотрела кассету из «Звонка», и теперь пути назад нет. Они все умрут через семь день. Или когда там первая репетиция?

— А ты — нет?

— Он что, меня взял?

— Я же говорила, нормально поешь.

Гадство какое.

А Травкин играет в долгую…

Настя упорно пытается понять, почему Алене так сильно не хочется в хор. Внимательно рассматривает ее кислое выражение лица. Они ведь даже пели вместе однажды. Дурачились, снимали на камеру. И только подумать! Это была идея Алены. Что случилось? Откуда травма? Почему бы не заняться еще одним творчеством, помимо стихов?

Настя знает, но вслух не скажет. Алена просто ссыкло.

Выход из зоны комфорта означал смерть. Лишнее внимание в ее сторону означало смерть. Сделать что-то не так в новом деле… пора бы нам действительно посмотреть кассету из «Звонка».

Глаза медленно и раздражительно закрываются, а руки застывают в воздухе, не решаясь зарыться от негодования в волосах. Очевидно же. Блин, ну очевидно же было! Еще в третьем году. Его цель — выбесить ее до смерти, раз ей так скучно. Надо же было ляпнуть Травкину про его хор! Скучный, видите ли. Иди теперь и пой в свой скучный хор.

Если бы молчала на прослушивании, пока она играл на своих любимых клавишах, он бы все равно взял. Бросил бы что-то: «слышу потенциал, увидимся на репетиции в семь!».

Ларина срывается с места, чтобы заглушить голос Травкина в голове, но… Куда бежит?

Аккуратными, торопливыми шагами она пробирается сквозь толпу учеников к выходу, перепрыгивая и обходя разбросанные рюкзаки. Как какие-то препятствия в игре. Такой переполох мог быть только на большой перемене, когда ученики уходили за едой и оставляли вещи в гимназии. А такое чувство, что сначала они вертелись юлой и по ходу дела раскидывали свое шмотье! Где упало — там и будет лежать.

Если Алена растоптала случайно чей-то рюкзак, ну…

На контрольной лестнице вниз уже ничего не валяется. С входных дверей нараспашку веет холодком. Логично, что с улицы, а может, Алена холодеет с каждой секундой.

Она быстро разворачивается к доске объявлений, не обращая внимания на возвращающихся с улицы проглотов, и начинает бешено искать нужную бумажку. Сзади смех, громкие разговоры, чавканье.

Быстрее бы найти свое имя и разозлиться еще больше. Вот она.

Алена Ларина.

Будь ты проклят.

Репетиция в понедельник, в 15:00.

Уговора вступать в хор у них не было, так что она не будет. Нет-нет! Алена помнит правила: приходи на прослушивание, или получишь плохие оценки. Может быть, у нее не отвратительный голос, но у нее будут отвратительные репетиции. Он же обязательно будет ее выделять. Он же без причины будет говорить ей петь громче и орать, как орет на всех, кто ленится или не старается. Он же будет подмигивать красивым и популярным девчонкам, потому что ему нравятся такие. Алене от последнего пункта становится противно дышать, как будто она вдыхает сигаретный дым.

Как будто — кто-то из учеников, зашедший с улицы, нарушает правила гимназии…

Она уже видит каждый его пронзительный взгляд, который попадает ей стрелой в легкие. А потом:

«Пой, Ларина, почему не поешь?».

«Ларина, не хочешь спеть Кристину Агилеру? Хотя бы не будет скучно».

Алена перегибает палку, но ей плевать. Ах, если бы он знал! Нет. Только не ты, Травкин, и твой хор. Я не умею. Не умею петь. Все, что связано с тобой — я не умею.

У нее все равно обрывисто бьется сердце от предчувствия. Ничего просто так не будет. Он будто стоит за спиной, прямо за спиной, и дышит ей в волосы. За спиной только дует холодный ветер, который просачивается сквозь открывающееся двери. Кто знает — может это декорации Травкина? Кто знает, он наверняка дышит не теплее осеннего ветра…

Надо успокоиться. И съесть недоеденный бутерброд с курицей, который остался грустить на лавочке рядом с Настей.