Мамино Сердце

- Да, мы столько вам не додали… И не отправили учиться куда вы мечтали, другие страны…

- Мам, вы дали больше, чем мы заслуживали и больше, чем могли… И продолжаете так жить. Всё будет хорошо. Слышишь меня? Всё будет хорошо! Ты взгляни, как меня спорт изменил… сейчас не выгляжу, как…

- Замечательно, ты выглядишь!

- Мамуль, хорошо, обыденно, но не спортивно… Но, спортом вновь верну себе форму. И, мам, - он с расстановкой, с ударением на каждом слове, взяв маму за плечи и проговорил-пропел: - Всё будет хорошо!

- Да, родной, - Илейн, вытирала слёзы и улыбалась. На душе стало спокойней. – Пойдём в дом, свежо…

- Первая звезда, мамуль, смотри! - Он обернулся через плечо. И с легкостью, радостно улыбаясь, добавил: – Загадывай желание, родная…

…

Не спеша Кир электронным «ключом» открыл большущую дверь, которую Илейн, придержала и проследила за уставшей походкой её сына, но сколько легкости и уверенности он подарил своими словами, сверканием глаз… Воцарилась ли эта лёгкость у него на душе… Она различила сейчас, что перед ней фигура юноши, как-то даже состарившегося от перенесенной травмы и переживаний… Хотя, наверно, просто он – очень уставший от ходьбы, удовлетворяющей пропорционально отнимаемым силам, особенно, теперь казалось, которые – Илейн, понимала и это было невозможно отрицать, как бы не хотелось – можно пересчитать по пальцам одной руки, после его проломленного черепа год назад… Её сердце болезненно встрепенулось. Да уж, лобной доли, в том нападение… Теперь и, не поверишь, смотря на него…

Господи, дай мне увидеть то, что он не досказывает… Хоть шалью сна укрытую, но правду: яви мне… Та, разбитая бутылка с твердым усиленным донышком об его затылок и, конечно же, удар, так теперь и не видно с лицом пришедшим в норму, но тот удар, кем же и чем? Намечавшийся в челюсть чем-то затупленным, но к удаче – и говорю спасибо тебе Господи – соскользнувший, каким-то образом вниз и только задевшим грудь, саданув по ребрам распарывая кожу и плоть, оставив пожизненно, белевший теперь шрам, который подобно неумолимому локомотиву надвигается символичным будущим, и шрам, обязательно – исчезнет под завитками волос, его мужающего тела.

Сын, шел по коридору, остановившись перед закрытыми дверями лифта. Поставил пакет и, потёр с досадой локоть. Она оглянулась, переступив порог и, пока массивная стеклянная дверь томно закрывалась, смотрела с надеждой на маленькую переливающуюся звёздочку, прошептав:

- Господи, дай, чтобы у нас всё стало хорошо. Больше ничего не нужно. Дай капельку удачи, а мы не подведём.

ГЛАВА II

Илейн снился сон, не такой, как она привыкла видеть. Она только открыв глаза, в свете прорезавшем очертания, смутно узнавала одну из комнат загородного коттеджа, что собственноручно по своим чертежам возвёл её муж. Закрывала раздраженные глаза, и – поглощала тьма; она, заснувшая вдали от дома, заняв нижнюю полку доставшейся ей одной двухъярусной кровати, обволакиваемая молочной синевой лунного света из открытого настежь окна, с колышимыми редким дуновением ветерка ситцевыми занавесями с машинным, лишенным индивидуальной красы узором, открыла глаза, ощущая тяжесть своего тела, всю себя, почему-то лежащей на полу. Комната выглядела… Да, иначе, как ставшей гигантской, комнату, нельзя было объяснить, но затем она увидела призрачное напоминание своего тела. Стоявшая поодаль низкой кровати, избегающей взгляда снизу, её взгляда снизу, зрящей на себя ставшими на миг сновидения её глаз; она видела себя: молчаливую, не заговаривающую; почувствовала, как открывается рот и с хрипотцой, зажёвывая слова желает… Доброе утро… И, это не я говорю…Это голос… Его… Принадлежащий мне… Она ужаснулась. Узнав свои давние эмоции, обиду, растерянность, жалость. Встретив губы, с обокраденной улыбкой, свой потускневший взгляд. И, обоняя, приятнейший аромат приготовленного изысканно блюда, удерживаемого её руками; блюда, прикрытого фарфоровой кастрюлькой и стоявшим поверх серебрившимся бокалом. Она пыталась подняться, и тут, словно подсоединили ток. В её сознание влилась сковывавшая лежавшее тело сына боль. Странно, как душа зависима от мозга, сообщающимся с каждой частицей тела. Глубоководная тяжесть головы. Распухший язык во рту. Как его края царапаясь о края зубов походят на отсутствующие клавиши. Оттого и голос звучал с таким трудом, не только спросонья. Она припоминала полуторогодовалую травму сына из которой он выкарабкивался, не подозревая изменения личности, перепады настроения и сложности усвоения нового, потерю мотивации, с которыми он останется один, со всеми этими изменениями, что будет преодолевать в немолчной борьбе, одичало скитаясь с тем, что останется с ним, кое-как восстановившись, не справляясь с тем, что когда-то было легко, сам не понимая, почему веселый и радостный нрав уступил, жесткости расцветшей в его душе, дикости берущей бразды правления, которые изо всех сил будет стараться не передавать, оставаясь верен тому, мечтателю каким был из млада… Запоздало утреннее приветствие ударило болью. И как иначе… Распухший язык был разорван собственными зубами во время того падения. Ещё целый год стоял перед тем, чтобы в мозгу вспыхнуло сияние, отбрасывавшее дрёму забытья; к тому, чтобы в памяти черно-белыми вспышками, возродилось, болезненно возродилось, вырисовываясь в узор, которым дохнув на стекло, тебе даётся миг начертать свою правду – беззащитную, смертную, мимолётную… Как и сам ты – мимолётный, надеющийся на уготовленную вечность. Но, чем ты станешь, лишившись тела? Огоньком, приводившим плоть некогда в движение? Память, только через год, возродиться. Произошедшее в ту ночь… Удар бутылки по его темени… Столкновение с пригорка и оглушительный удар об бордюр. Беспамятство. До неё донёсся тот, смех, с утренней пересменки хирургов, запоздало сшивавших лицо обычными нитками. Секунды, отзывавшиеся бумом, тикали неумолимо укорачивая жизнь, а он казалось в беспамятстве был часы, приставленный к скамье у стены, с головой поваленной на коленях, обоняя вонь кинутой под ноги изодранной половой тряпки, тянувшейся к нему ворсинками, подобно руками замерших, высохнув, в подобие проклятого плюща, питавшегося из реки Стикса; могших стать последними мертвенно бесцветными руками, что его обнимали, как он сползая, падал в них, как в тину. Не слыша криков администрации, истошных упреков беззубой уборщицы, только что натёршей пол. Тряпка, кинутая поверх крови сочившейся из рваной раны на лбу, кинутая с недовольством, с осуждением, доставленному юноше, валявшемуся на скамье, теряя кровь… Больница с годами не достраиваемым храмом, в городе Креста, символа прощения и любви, а только подвергнутый нападению человек, не способный протянуть из кармана купюры, не удостоен врачей, которые спрятались, дожидаясь те, двадцать девять минут до пересменки… Ждущий, с болью, теряя сознание, новую бригаду, пришедшую с праздника навеселе. Как он не потерял всю кровь? Терял же сознание раз за разом, пробуждаясь от шепота стаскивающих с него рук распятие и цепь, просыпаясь от вони кинутой под ноги тряпки той уборщицей, просыпаясь в полусознание от смеха штопавших его хирурга с медсестрой… В тупой боли… Эхе тьмы, что не кричала, не смеялась, не причиняла боли и была мягче сахарной ваты, налипая спокойствием… Тупая боль… Вонзившаяся в душу, оставив, вечную полную сукровицей рану; нарыв, что прорвать ли даст прощение?