Мамино Сердце

- Нет! – оборвал рвавшие его душу мысли возглас.

Просто исчез положительный стресс в виде тренировок, к которому организм адаптируясь гипертрофировал, раздувая мышечные волокна и «гепирплазировал*» – деля и порождая новые… Хотя и это почти не реально. Каждый может стать выносливым брутальным гигантом. Количество волокон в каждой мышце неизменно, просто, любому задохлику, сменив образ жизни, нужно заставить их увеличиться… И всё. Всё так просто, только сердцу – нашему неутомимо мотору – нельзя позволять работать сверх меры, краснея и пыжась, иначе оно увеличиться, как правило внутри, став вмещать меньший объем крови, а каждую секунду мозг и органы орут, чтоб их омывало немерено, и мотору, придется удовлетворять запрос, за счет участившихся сокращений… Которым тоже отмерен срок… Свой пробег… Оттого и важен баланс – нагрузки и отдыха, чтоб распавшиеся на новые соединения, отработавшие вещества нашего метаболизма, успели собраться вновь… Сколько же мне отмерено… Не заморозишь же себя, чтоб как автомобиль, накрытый тентом от пыли, отстояв десятки лет в гараже, явили, и был с молодецким запалом…

Тыльной стороной руки Кир потёр зачесавшийся нос и, с легкой улыбкой, уставился на витрину с допотопными раритетными телевизорами, с парой тумблеров на боку деревянных панелей и соотношением 4х3 сторон. Классика… Уши, раньше глаз, узнали мелодию из дебильного мультика, транслируемого повсеместно на каждом континенте переводясь на родной язык каждого обитателя в транслируемой зоне. Слова были совершенно не узнаваемыми, но звучание сохранено отменно. Рядом, с высока, раздался кашель и прокуренный голос:

- Was für ein Pharisäer! Die Diener derer, die adrenochrom brauchen, erzählen durch einen Cartoon über die Monster, die auf Kosten der Angst der Kinder Leben! Eine Tiefe Regierung! Und für mich ist es ein Tiefer Schließmuskel!

__

*Гиперплазия – деление новых мышечных волокн.

Кир, перепугался, и к тому же и отдаленно не смог разобрать смысла изреченных иностранных слов; потом заметил торчащую из шеи прямо под кадыком трубку. Мужчина с мешками под глазами, оттягивающими нижние алеющие веки, с из желтевшими глазами, старый, с грязной щетиной, походившей больше на разлитое чернильное пятно, с носом, распухшим, с забитыми порами, торчавшими черно-бурыми точками, и заклеенной одной ноздрёй, с шелестевшим проседая пластырем при каждом вдохе и выдохе. Мужчина почесал голову, бугрившимися шишками пальцами на сочленениях от множества переломов, утопших в фиолетовой вязанной шапке; его ногти – покрытые глубокими трещинками-капилляриками черневших грязью, с кровоточащими наростами, опустились и к груди с коростой. Из рукава блеснули, видимо, начищаемые денно и нощно серебристые часы, с циферблатом, который отражал и движения планет и звёзд. Кир догадался, что такие часы были непомерно дороги и были невозможным атрибутом для уличного обитателя. Он, прилег на один бок, затем перевалившись, присел, вытянув ноги в запятнанных вылинявших брюках и зеленных ботинках рисунком, казавшихся точно выделанными из крокодильей кожи. Запыленные, старые, но сохранявшие тёмно-зеленый цвет и рисунок. Он улыбнулся, положив большие руки на колени. Гнойные струпья на его кулаках с немыслимо выпиравшими костяшками, не могли не броситься в глаза и напомнили Киру – который с трудом не подался желанию подняться и уйти, как можно дальше – тёзок здешним морским пехотинцам, знакомым с морского флота Эллоса, отжимавшихся и проделывающих боевые финты, исключительно на костяшках кулаков, раздававшихся и в ширь и ввысь, что удары были сопоставимы с гаечными ключами или кувалдами. Небольшими, но кувалдами. Мозг выдал фразу из обязательного набора, которые ты учишь в самолете, отправляясь в незнакомую страну, опасаясь, что взыщут за неумелое владение местным языком, считай фраза капитуляция:

- Verzeihen Sie mir, ich verstehe es nicht...

- Der Russe… Эллосовец, значит… - прохрипел, как испорченная магнитола мужчина. – Глаза… Augen akzeptieren keine Lügen! - мечтательно протянул он, подняв ладони ввысь и обратив взор к небу. Кир улыбнулся. Мужчина тоже, став выглядеть как-то моложе. Но, эти веки, тянувшиеся за мешками старика, вот-вот готовые сорваться вниз и утянуть из глазных впадин прокуренные яблоки, данные Богом, почти каждому, чтоб поглядывать не с неба, а для надёжности из каждого человека… Хотя, глаза человеческие видели страшно представить, насколько ломая истинную картину, поэтому-то Тот, Кто проронил семена Жизни, перебрался в сердца каждого, чтоб разделить и тепло, и боль, доверяя только этому органу. – Зачем ты здесь ищешь болезнь? Уезжай… Hand vom Himmel и так приводит твоё сердце в движенье.

Киру стало не по себе. Сон, который он и позабыл, материализовался в воображение отчетливо, и он стал различать, сочащуюся чернь из себя отражавшуюся только в желтеющих глазах старика, не видящего, в полной мере и доверявшего исключительно внутреннему взору.

Катаракта… Нет, она бледная, а это какая-то золоченая слепота…

Человек перед ним направил себе палец в глаз, постучав шероховатой подушечкой по самому глазу, увлекая каждый раз тонкую нить обрывающейся слизи за шероховатой подушечкой.

- Норри…

Кир, немедленно вспомнил и посещение «стардома» и, как на директрису сетовала тамошняя бабушка, отработавшая санитарной сестрой всю жизнь, что: «Хозяйка их некрополиса поражена преждевременной старческой деменцией и потерей слуха из-за норри»… Киру, представились из красных водорослей, будто вымокшие в растворе бриллиантовой зеленки пергаментные листки, которые он любил добавлять в сердцевину излюбленных онигириков, которые формируя руками в аккуратные колобочки из разваренного риса жасмина, с капелькой рисового уксуса, вмещали приготовленные части филе лосося или сёмги, бледно-розовые, воздушные благодаря пароварке. Пенсионерка, оканчивающая земной путь среди больных, чавкающих и разговаривающих невнятно с самими собой брошенным старичьём, и не знала о таких блюдах, иначе уловив его ход мыслей, поправила его и объяснила б больше про – норри.

Да, и кто мог бы представить, что офтальмологическое заболевание, приводящее к слепоте, приводит и к таким деструктивным последствиям в психике… Требуя наблюдения невропатологов и психологов, кое-как способных отодвинуть или уменьшить поражающее слух и центральную нервную систему человека генетическое заболевание, изначально выявляющее двусторонней псевдоглиомой сетчатки глаз, с которым он повторно столкнулся, увидев со всей тошнотворной живостью, как сгорает его давний друг. По спине прошелся холодок. Он, поднялся. Слишком много воспоминаний навалилось на усталого чужестранца для первого дня, учитывая долгий перелет с пересадками, проездку в такси с неисправным (или отсутствующим, что было вернее) кондиционером, пешую прогулку, прервавшуюся заселением и новой прогулкой в поисках квартала выживавших, начав с нуля, эмигрантов, которые работали и в праздничные дни в отличие от разбалованных стабильностью местных, в стране с исторически выдрессированными и продвинутыми врачами, которые Кир надеялся, не только красиво его почикают, но и выходят после этого…

Позади возник патлатый и прокуренный молодой человек, штормимый принятым на грудь или вобранным лёгкими, добавляя беспокойства своей внезапностью, вопрошая, чавкая, с сокращениями, противными и необъяснимыми, каждому кто изучал иностранный язык во всей грамматической формальности. Кир развернулся через правое плечо всем тело:

- Sorry… What?

- EngDeutsch… - повторилось вновь бубнение. Кир, развернулся всем телом и был озадачен. А на него, смотрел возвышаясь в выцветшем комбинезоне, напоминавшем форму авиационных механиков прошлых лет, видимо, позаимствованную у деда этого каланчи с немытыми волосами, и кое-где ввитыми дредами. Парень, почесав веснусчатую и бледную щёку грязным пальцем, с обгрызенным до нельзя ногтем с бородавкой в уголке и принялся повторять свой вопрос – и, вновь и, вновь, навязчиво, устало, слитно, многократно.

- English… - сообразил, наконец, Кир.

- How… - человека не особо устраивал выбранный язык для изъяснения, но он, видит Бог, задумавшись и глядя в небо, будто там был ответ, как заскорузлый двоечник со стажем, старался из мозга выцепить информацию. - Do I get… to…

- Verpiss dich, Hippie! – Подал голос снизу старик, не выдержав по неизъяснимым причинам для Кира. Парень, вздрогнув, уставился вниз, врезавшись подбородком в грудь с побрякушками-амулетами и поспешил, развернувшись к ним спиной, чуть было не упав, на уходившую возвышаясь в гору дорогу.

- Кто вы? – Кир, оперся плечом об витрину с диковинными телевизорами прошлых времён.

- Hüter… Quis custodiet ipsos custodes?

Лицо Кира просияло, и с его уст сорвалось, что песня:

- Audio quid ueteres olim moneatis amici, pone seram, cohibe. Sed quis custodiet ipsoscustodes? Cauta est et ab illis incipit uxor*, - он заулыбался, вновь присел на корточки. – Люблю сатиры Ювенала. Порукой, кто-либо станет над полицаями… Какие б не были могучие стены, без крыши моральности, зрящей из глубин сердца: охраняющие нас люди, только пшик, сходящие на тропы тех из-за которых и понадобилась в них нужда.

- Правда, - удовлетворенно сказал мужчина и воздел лицо и ладони, сложенные «лодочкой» к небу часто моргая. - Wer Beobachtet die Wächter?

- Не понимаю, всецело, но… Это созвучно… Who Watches the Watchmen? Да?

- Ya! Quis custodiet ipsos custodes…

- Здравствуйте! – Илейн добавив ещё пару тяжеленых пакетов к первоначальным покупкам, не спеша подошла и посмотрела на сына и на мужчину, лежавшего внизу, привалившись головой к запыленной с разводами витрине, с переливавшимися на все цвета экранами, разношерстных габаритов и форматов.

- Пожалуйста, агнцы, вылетайте к себе домом первым же рейсом…

- Агнцы, - сорвалось с губ Кира. Он, пристально посмотрел на старика и, поднялся, выпрямившись.

- Заблудший ангел в мире, вкусившем конец Света, став отчизной ада, в двух ангелочках-то, кого увидит, как не агнцев? Бродите тут, где… Остатки спящих душ, пробудившихся оставленными… И, никто, никто не разгадает тайн, дав клоунский порядок, навеянный страхами, сочащимся звёздами-мертвецами, изрыгнувших последний навигационный слепок, обрекая бродить в Каркозе, что вскоре погрузиться во мрак…

________________

* «Слышу и знаю, друзья, давнишние ваши советы;

"Надо жену стеречь, запирать на замок". Сторожей-то

Как устеречь? Ведь она осмотрительно с них начинает»

Сатира VI, 340 Де́цим Ю́ний Ювена́л

Илейн, инстинктивно подаваясь внутреннему импульсу переглянулась с сыном и, переложив пакеты в левую руку, оттянувшие под тяжестью плечо, правой обхватила ладонь сына и поспешила прочь, увлекая его за собой. Он, идя за матерью, спотыкаясь на булыжниках, обернулся, видя, как старик прижал ладонь к правой части лица, смотря под суховатым обесцветившимся левым зрачком на них. И даже отвернувшись, Кир ощущал взгляд старика в спину. Сродный тому взгляду, что казалось ему четырёхлетнему обитал в перевернутой звезде на заборчике, хибарки, стоявшей не так далеко от старой деревенской церквушке, где его бабушка заведовала складом с утварью и ему всегда привилегированно можно было приходить посидеть на клиросе, среди певчих, укрытым от глаз прихожан и погрызть просфору, которую доброжелательные старушки ему всегда вручали. Но, как не было тепло в детском воспоминание, ускользнувшего и проплывшего, прорубившегося, как подтаявший лёд, его несло на дно мутных и сковывающих иглами вод страха; и не сразу заметил, что, отойдя достаточно далеко, к нему обращается мама. Её лицо раскраснелось, а его дыхание даже не сбилось, хотя прошли они достаточно. Нужна ли мне эта операция? – вновь резанул его вопрос. Но, он обратился к Илейн:

- Мамуль всё хорошо? Что такое?

- Кто это был? – с отдышкой спросила Илейн, чувствуя продолжавшее ускорившись болезненно биться сердце в такт пульсирующим вискам. – Мужчина… Тот мужчина…

- Устрашающий, да… А эти его веки, глаза, лицо, трубка. – Он остановился видя, как её, передернуло и с юмором добавил, выжимая из себя улыбку: - Бредовенький ж бредик, да?

Но, Илейн не слышала, ум заострился на первой фразе.

И правда, устрашающий он был. С молнией пронеслись мысли у Илейн в голове, с сомнением, что всё было не так очевидно с их общим страхом. Но, что-то в нём было гораздо пугающим, скрытым за всем фасадом и слова… Его слова Агнцы… Она сжала руку сына сильней.

- Кто же это был? – Илейн, не могла задать в вопросе «он», только «это».

Что же это было такое…

- Дозорщик, мам…

- Что? – изумилась она, чувствуя, что именно такое определение подходило, хотя и не могла сейчас принять и объять полностью все грани смыслов, которым это слово можно было отнести.

Но, действительно, и дикарь, и охотник, и каратель, и судия, и всё это было в слове – Дозорщик, но и то, что разум не хотел признать, не мог… Впервые опыт сталкивал с таким человеком. Определенно, не сумасшедшим. Хм… Господи…

Так было она вновь пошла, утягивая сына за собой, пока он её не прервал и не одернул за руку.

- Дай пакеты, - они остановились. Кир потянул из побелевшей ладони обернувшись вокруг себя вытянувшиеся ручки пакета, ставшие резать ему ладони.

- Кирюша, какие пакеты! - запротестовала Илейн.

– Мам… Поехали домой. Вот сейчас в аэропорт… - И сам, не понимая почему он выдал, совершенно не подумав. - Без Жанны… Прошу тебя…

- Ты, что с ума сошёл! – Но, уверенности Илейн не чувствовала. Но, они отошли далеко от пугающего старика и темной улочки, рационализм восторжествовал, подавив шепот – хотя честнее вопль – сердца. И, она с придыханием, чуть слышно, добавила, отведя глаза. – Папа, оплатил всё за операцию…

- Они вернут деньги! Поехали… Вот сейчас поехали в аэропорт!

На его лбу выступила испарина; Илейн поставив пакеты на тротуар, с силой сжала его плечи.

- А, Жанна… Надо её забрать…

- Не надо. Она сюда хотела, всё оплачено на месяц. Пусть ездит на своих автобусах, радуется…

- Так нельзя, мы ехали… Врачи сказали тебе нужна операция…

- А, монахи, говорили не нужна…

Монахи…

Она, вспомнила паломничество и, то, как добивалась встречи с игуменом монастыря. Как на следующий день они пришли к ним в келью и сказали, что, помолившись, как за любого другого паломника со своей болью поняли, что её мальчик не выходил у них из головы и на следующий день и, они, устроили общую молитву, потом даже совет… Предостерегли её от поездки… Просили не ехать на операцию. И вот она, несмотря ни на что, – здесь… Хотя, оглядывая бегло сына, не могла не признать, что…

…Он же не выглядит, как по анализам должен… Не белых треугольников, не отдышки… Здоровый человек… Только это дьявольское нападение, травма! Так подкосила его, но он восстанавливается… Что я здесь делаю?.. Господи, дай мне знак!

- Мама, давай, поехали…

- Кирюша, давай завтра покажемся в клинике и уже решим, хорошо? Тебя ничего не заставляем…

Он с болью посмотрел на неё, наклонился за пакетами и подняв, пошёл вперёд.

Кому я вру… Как же никакого давления… Но, я не хочу быть плохой матерью, я должна ему помочь…

Она обернулась назад, но улица была пуста, и сколько б она не всматривалась, ничего не было, только телевизоры с анимацией и статическими помехами уменьшившиеся до игрушечных. И то, только потому что она знала, что там позади… Ни ветерка, ни души. Вздохнув, Илейн, взяла оставшиеся пару пакетов, распределив их по рукам, взглянула в ещё беззвездное небо…

Мамочка, дай знак, хоть оттуда…

И, пошла за сыном.

VII

Уличные фонари, искрясь, неуверенно зажигались. Подул холодный ветер. К ногам понесло всякий сор, а с ним и клочок выцветшей газеты. Илейн невольно наступила на нее, а подняв ногу увидела снимок белоснежного крылатого красавца: самолёт с синими линиями и голубками на борту с заголовком: «Es ist Zeit, auf die Straße zu gehen!»

- Хм… Штрабе цу геен… - Она переступила газету, ускоренным шагом направившись за скрытым в тени силуэтом сына, впрочем, обрамлённым светом по контору, зажегшимися фонарями. Что-то в этом было символичное. Она не могла понять… Вздохнула и по мере успокаившегося сердцебиения, приходившего более-менее в норму, прибавляла шаг догоняя сына. Вспомнив, как давно за ней с совсем дитём сыном и старшей дочкой, увязался в глубоком лесу, опрятного вида мужчина с кейсом, нагонявший их, выглядевший солидно и не приметно, в своём бежевом костюме, да галстуке и очках, но источавший ауру садиста и душегуба, что не подавая вида, они петляли, потом пытались выбраться с безлюдных троп туристического леса, а он шел, пытаясь быстрым шагом нагнать их, и не отступая в самом курортном городе, пустынном в то утро, оставив, свернув, как только они стали бежать к выросшему санаторию… Никто не преследовал. Никто не следовал. Никто не смотрел. А чувство обреченности от настигающего рока, крепло, дышало тошнотворной испариной в затылок, взывая дрожь в теле. Она очень не хотела быть сумасшедшей разобщившейся с разумом и подающейся эмоциям, что чаще только и способны на то, чтобы погубить.

Нельзя бежать… Теперь в нас достаточно сил и ума, чтоб направиться на встречу страху… Да, и надумала себе…

Поравнявшись c сыном Илейн, повернулась к нему, пытаясь понять, что он чувствует. Ощущая себя пленницей Времени, Времени, обладающего заветными тайниками, Времени не державшего явно жизни, но непременно пронзающего, изрешечивающего; делающего тебя однородным с ним… И ему-то, что Времени, закружило, как в Кельтских сказаниях лесные эльфы, вытрясся дух, беззаботно и наивно смеясь и, не запомнив, дальше услаждаться перманентным довольством в бессмертие… А что их, человеческие, так скоротечные жизни? Их жизни в закрытой ладони, и только с редкими просветами…

- Всё, хорошо мам, - Кир внезапно перебил её мысли.

- Только нужно выспаться. – Улыбнувшись, не потерялась она. - Да?

- Ага!

Кир на одно мгновение прильнул головой к её плечу на что она ответила таким же кивком, и они зашагали в такт, улыбаясь. Поверив, что у них есть всё время, и чудо жизни – нескончаемо.

Но, приблизившись к калитке, открывавшей проход к нескольким корпусам их гостиницы, Кир мрачно, заговорил, будто боясь сделать очередной шаг, застыв.

- Мам… А для чего мы живём…

- Для чего мы живём? – Илейн, развернулась, успев подняться по ступенькам с облагороженной террасы с раскинувшимся садом, радующим цветами и вившимися цепляясь за козырёк ярко-освещенного подъезда, отделанного под дерево виноградными лозами.

- Для чего мы живём если наш путь не сплетётся с другими такими же, как и мы, мечтательностью? Любое движение, за которое так рьяно все вмиг восстают – ничто… Я, понимаю от чего так, ведь, когда ты счастлив и устроен своей жизнью, то ты не пытаешься повлиять на другие жизни... Ни советом, ничем... Но так ли это? Кто ты, когда тебя не беспокоит щемящая сердце тревога за будущее? Разве только в несчастье и появляется фанатичная вера в борьбу, ответственность… Я думаю, мы глубоко несчастны, раз видим возможность свободы через борьбу и смерть… Отметаем, то что жизнь, необходимо касаться исключительно с любовью и уважением… Свой голос впихивать не палкой и кулаком, а говорить молчаливыми поступками, характеризующими, как мы относимся к окружению и насколько пространство вокруг нас становится светлее и чище, привлекательнее… Только у нас могут выйти на заплеванную и уничтоженную брошенными тарами и мусором лужайку, начав жарить шашлык и оставлять от себя ещё больше мусора… А здесь, глянь, что написано на бутылях! – Он, достал из пакета, прижав указательный палец к QR-коду. – Везде автоматы, что, сдав на переработку, мы вернем до шестидесяти процентов от стоимости, а если не захотим, с этим смогут справиться не имущие. А у нас, вызубрили, только прибирать чужие мысли… Лишать голоса… Скармливать и навязывать жуть… Чувство незащищенности и мгновенную обреченность, коль решишься, как-то с этим покончить… И это вы делаете со мной! Я не хочу ехать в клинику…. Не хочу! Я хочу жить! Чувствовать… Для чего нам вообще существовать если мы будем не способны на человеческое живое общение? Общение, не отравляемое отвлечением на пожирающие нас пустяки или мониторинг обновляющихся новостей, множащихся лайков, репостов и комментариев… Для чего мы – вечные сияния сознания и разума – вообще пришли и вкусили скоротечную жизнь, как разве, чтоб познать значение мига в единение мечтающих душ? Разве нам будет прощено, что мы живем, поступая так, будто вечным одним днём и ночью будем зациклено существовать без последствий? Обнять близкую душу, обретенную в непроглядном клубке, в котором с каждым часом, угасая, увязаем, покрываясь коростой… Да, или в самодостаточном одиночестве, объединив все внутренние «я» и придя в согласие, всматриваться и верить… Мечтать… Дышать мигом. Ощущать, что с каждым вдохом придёт и опустошающий выдох, познать спокойствие, мир, принимать это и мечтать… Без отравы… Без отвлечения… Познавать, незаметно для себя самих, саму вечность… Покончить с суетой… Ощущать ценность и быть в гармонии с самим бытием… Для этого же мы живём! Вспомнить… И научиться…

Илейн, спустилась и обняла сына. Он молчал, вжавшись влажными глазами ей в шею, с глухим, надрывным, всхлипом. Его душа горела, а он не позволял пролиться слезам. Душил и страх, и стыд.

- Мечтай… Мечтай родной… Давай мы только покажемся завтра и поедем домой…

В воцарившемся молчание только редкая трель кузнечиков. Далёкий и одинокий гул редких автомобилей. Всё словно вымерло. В красиво раскиданном саду вокруг них и множестве милых беседочек, почти не занятых автомобилями, в дуновение похолодевшего ветра – она ощущала: безысходность. Затем, будто спустив крючок, прервал тишину внезапно успокоившись Кир, с глухим, еле слышным хриплым возгласом побежденного человека.

- Правда… Поедем?

Её сердце будто надорвалось. Илейн ощутила внутреннее колебание и обеспокоенность, не доверие к самой себе, не понимание, как поступить, куда бежать. Но, откинув мысли, с успокаивающей надеждой, горячо защебетала, сама поверив, что операция и не нужна, а просто им подскажут, как лучше и скорей её сыну восстановиться.

- Не переживай только. Конечно, конечно, поедем… Только пусть на тебя посмотрят… Может лекарства какие новые выпишут. И этого хватит… Пойдём, я приготовлю кушать…

- Угу, - он улыбнулся ей, вытер, поочередно, рукавами щёки от слёз. – Мне ж нужно будет фотошколу провести в детском доме, когда вернемся.

- А ты всё-таки подготовил программу. Вот видишь. Так шаг за шагом и пойдёт…

- Ты мне как-то сказала, с только что написанной страничкой не бежать к тебе… А потрудиться и явить целый труд целиком. – Видя в её глазах озадаченность и не понимание, пояснил: – Когда маленьким начинал писать сценарии для продолжения любимых игр или фильмов… Или своё… А так я устроен, мне необходимо уже с клочочком бежать и получить внимание. Это для меня больше, чем кислород, пища…

- Кирюша, прости… Я и не помню такого…

Он обнял её, и вскинув брови горячо выдал:

- Ты меня прости… Ты настоящая, добрая, понимающая… Другого такого родителя ни у кого больше нет. Больше для своего ребенка сделать нельзя. Вы с папой… Я, помнишь, часто капельницы, недели и месяцы в поликлиниках, больницах…

- Ой, и не вспоминай, что прошли, родной!

- Мам, я… Простите меня… С папой… Я в таком тупом отчаяние, жаловался, орал на вас, проклинал, ругал, ненавидел за то, что меня такого больного на свет явили… А болезнь, знак того, что не такое тело плохое или родители… Да, в чем-то гены сложились где-то не так… Это не ваша вина. Вы мне дали жизнь… И какой не б больной, ни разу от меня не отказались.

- Да, что ты говоришь, как от тебя отказываться такой любимый, наш родной! Ты чего не смей так говорить! – Слёзы сорвались и покатились по щекам, срываясь к земле.

- Мам… Не плачь… - Нежно, дрогнувшим голосом предупредил Кир. И улыбнувшись. - Я сейчас заплачу!

- Хорошо, не буду родной!

- Какая ты красивая… Правда… И мамуль, простите меня… Правда… Вы из такой нищеты выкарабкивались… Все эти квартиры съёмные, убитые хаты с туалетами на улицах… И сколько отец без сна работал, и ты… Чтоб все крохи, что появлялись – не на себя… Сколько зим ты старые сапоги переделывала, молнию не могла купить, каждое утро зашивала, а придя распарывала и в тазике, воду нагрев в кастрюле, пыталась согреться, в неотапливаемом доме… И, вы с отцом, построили такие красивые дома для нас с сестрой, красивые, теплые, роскошные, в которых прошло наше детство… Вы, ни разу не скурвившись, прости за такое слово, учились, получали образование и пахали, мыли полы… и будучи с высшим образованием! И всё, что б мы не знали ни голода, ни холода… А сколько понимания и любви… Да, мы с сестрой и не знаем, не можем понять, насколько мы хорошо живём… Да, без яхт и дач… Но, у нас есть дом, есть общение…