Полная версия
Пробуждение
– Это Князь. Говорить буду я, а ты помалкивай, да не забудь поклон отдать, – кратко проинструктировал его старец.
– Здравствуй, Княже, – отвесил поклон старец, грозно зыркнув на Максима, и тот повторил поклон за стариком.
– И тебе доброго здоровьица, Дедята. Есть вести какие? – многозначительно переведя взгляд на Максима, спросил Князь.
– Нет. Рано еще.
– Доброго дня, – Князь развернул коня, направляясь к терему, и вся кавалькада всадников последовала за ним.
– Треба, сынок, мне кое-что тебе молвить, – сказал старик, как только Князь с сопровождавшей его дружиной удалился на почтительное расстояние.
– Давно пора, а то я чувствую себя как лабораторная крыса!
– Крыса? – старик непонимающе посмотрел на Максима.
– Не думай об этом, – махнул Максим рукой, первый раз столкнувшись с трудностью понимания людей из разного времени.
– Кличь меня, сыне, Дедятой и ступай за мной.
Дедята привел Максима в избу, где их встретила миловидная молодая женщина.
– Глебушка! – радостно простерла она руки к Максиму. Будучи беременной на большом сроке, она неуклюже перегородила половину входа в избу. Максим непонимающе покосился на Дедяту, но все же, готовый к любым неожиданностям, ответил женщине объятиями.
– Буде, буде, Ладушка. Не в себе он, – урезонил женщину Дедята. – Присядь-ка лучше да помолчи, хочу молодцу показать кое-что.
Женщина села на лавку и умолкла. Дедята приблизил голову к животу Лады и прошептал:
– Венд. Ты меня слышишь, Венд? Венд, это я, Дедята, в гости к тебе пришел.
Через мгновение живот зашевелился, и плод пришел в неистовое движение.
– Любишь ты, дед, потеху затевать, а мне ведь больно, – через зубы, сморщившись, произнесла Лада и схватилась за живот.
– Видал?! – торжественно произнес Дедята.
– Ну и что? – не понял Максим.
– А то, что Венд – мой дед и твой прапрадед. От осинки, сын мой, не родятся рябинки.
Максим непонимающе долго смотрел в торжествующие глаза Дедяты.
– Пойдем-ка, добрый молодец, в капище. Там нам никто мешать не будет. До вечера беседу держать будем, а в ночь праздник Кокуй1 отмечать будем.
– Какой сейчас год? – взволнованно спросил Максим, когда они вышли на улицу.
– Речь уж больно смешная у тебя и непонятная. Нынче 6488-й от сотворения мира2. Да не спеши ты. Дойдем до капища и поговорим.
Дорогой Максим прикидывал, в каком году он находился по современному летоисчислению.
«Мир был сотворен по старославянскому календарю за 5508 лет до Рождества Христова. Получается, конец десятого века. Интересно, Русь уже крещена Владимиром или нет?» – просчитывал несложную арифметику Максим.
– Гляжу, не знаешь ты нашего счета лет, а свой счет ведешь по византийскому календарю. А у них нынче год 980-й.
– Значит, Русь еще не крещена?
– Видно, быть беде, раз речи таковы ведешь. Я тебя для того и прикликал, дабы ответы получить на вопросы, что мучают меня и весь род наш. Истинно говоря, не я прикликал, а с моего наущения внук мой Глеб, в чьей плоти ты сейчас находишься. В воду и зеркало не смотрись – расстроишься.
– Прикликал? – дико вытаращил глаза Максим.
– Прикликал, прикликал, сыне. Я тебя неспроста к Ладе водил. Внучка то моя, а Глебу сестрой доводится. Когда дух умершего предка готов прибыть из мира Нави в мир Яви3, он старается возродиться в роду своем, если достоин он рода своего. И вот, когда баба, в потомках его состоящая, становилась тяжелой, дух предка подселялся в плод. А чтобы узнать нам, потомкам, кто из рода нашего к нам возвращается из мира Нави, мы по очереди перечисляем громко имена предков наших, в роду состоящих. Кликушничаем то бишь. На какое имя плод откликнется, того предка и ждем в нашем мире, мире Яви. Так вот и ты, не совсем по своей воле сюда попал. Говорю я так, потому как приходилось мне в твоей шкуре бывать. Шагнул я тогда на тысячи годин в прошлое по зову предков и ходил там дней несколько, глазами хлопал глупыми, как ты сейчас. Удивлялся, всматривался, привыкал… Молод был… – сентиментально и проникновенно грустно сказал Дедята, и глаза его увлажнились.
– То есть все это время я был управляем?
– У тебя дар, унаследованный тобой от предков. Ты – жрец, а в одном из прошлых воплощений – Глеб, внук мой. Кого попало ведь не прикликаешь.
– А зачем тебе это нужно?
– Нужда не у меня, а у народа нашего. Далеко вперед заглянуть невозможно. Будущее как туман. Близехонько еще видно, а чем дальше, тем туман гуще.
– Я вернусь назад? – не своим голосом спросил Максим.
– Вернешься. И будешь думать, что сон видывал. Однако это явь. Бояться тебе нечего. Ты у своих, под защитой рода своего.
– Узнав будущее, ты сможешь изменить его?
Дедята отвел глаза в сторону и замолчал. После продолжительной паузы, наполненной тяжкими думами жреца, Дедята произнес:
– Пока ты здесь, я буду звать тебя Глеб. Тебя все знают, как Глеба и кликать будут Глебом. Будущее изменить тяжело. Чем большее воздействие ты оказываешь на события, дабы изменить их, тем паче они сопротивляются тебе. Богиня Макошь4 не дает. Все по судьбе происходит. Кому доля, кому недоля. А будешь стоять на своем – и жизни лишиться можешь.
– А в чем тогда собака зарыта?
Жрец нахмурил брови.
– Ну и язык у тебя! Тьфу!
Жрец встал и, сложа руки за спину, стал расхаживать по капищу. В задумчивости он прошел не один круг от кумира какого-то неведомого Максиму бога до стены, расписанной, как панорама Бородинского сражения, которую он видел в музее. Только в этот раз на стене был изображен Перун5, низвергающийся с небес на всякую нечисть.
– Если я тебе дам лук, и ты убьешь им белку, то ни в бытии нашем, ни в будущем, ни для тебя лично ничего не произойдет. И Макошь допустит это.
– То есть, чем мельче фигура или масштаб события, тем больше вероятность, что это произойдет?
Дедята опять нахмурился.
– Мыслишь верно. И в большой сваре мелочью может быть твой род, – Дедята в задумчивости описал еще круг, а затем продолжил:
– По большому счету, мы все делаем по велению совести и по закону рода. Поэтому выбор у нас не богат. Но мы можем напутствовать потомков, подсказать, направить… И еще… Ты – наше будущее…
– Я самый обычный человек.
– Все самые обычные люди творят историю. Просто под силу это смелым, тем, кто почувствовал в себе кровь богов.
– Что, во мне есть кровь богов? – ухмыльнулся Максим.
– Да. Мы арийцы. Русичи. И боги наши суть предки наши. И славя род наш, мы славим богов наших. И от жизни человека зависит, куда он будет двигаться по Золотому пути развития6: к богам или букашкам. Потому как каждый человек может стать Богом, пройдя вверх по Золотому Пути, или по нему же скатиться вниз и стать подобным насекомому.
– А что ты смог сделать тысячи лет назад?
– Узришь ли ты «где собака зарыта»? – передразнивая Максима, продолжил вещать Дедята. – Знания твои о звездах не ведомы мне, а если есть они, то поймешь, о чем речь моя. Наша Мирград-Земля7 вращается вокруг Ярилы-Солнца, а Ярило движется по Сварожьему кругу8, и каждые 1620 годин заходит в новый чертог.
– Что такое чертог? – перебил Максим, поражаясь, что задолго до Галилея и Коперника старик в косоворотке объясняет ему строение Вселенной.
– Скопление звезд.
– Созвездие, значит.
– И, входя в новый чертог, наша Мирград-Земля, как волнами, омывается новым духом. Жизнь начинает меняться как стремнина. Приходят новые пророки и боги, руша старую веру. Княжества великие с лица земли пропадают да появляются новые. Сечи кровавые народы истребляют. Ветра, стужи, зной да неурожай губят колосья да живность лесную. Ты пришел из времени, когда все это будет происходить. И моя лепта – укрепить и сохранить веру предков для потомков.
– Не поздновато ли спохватились?
Дедята тревожно поглядел в глаза Максима. Редко Максим видел во взгляде столько боли.
– На землях Руси сейчас нет ни одного капища, – потухшим голосом сказал Максим.
– А что у вас… а что у нас тогда есть? – дрожа всем телом, проскрипел Жрец.
– Христос.
– Значит, византийцы победили нас?
– Нет. В книгах нашего времени толкуется, – стараясь говорить понятным для старца языком, продолжил Максим, – что князь Владимир примет христианство как веру, близкую для русского народа, и крестит Русь… Через восемь лет получается.
Глаза Дедяты налились кровью, а лицо стало бледно-пепельным. Он глядел на Максима, а может, куда-то за его плечо, застывшим взглядом, и нервно сжимал кулаки.
«Как бы инсульт не свалил старика», – подумал Максим и бросился усаживать старика на лавку.
– О каком Владимире речь ведешь свою крамольную, не Святославиче ли?
– О нем, – тревожно глядя на старика, ответил Максим, а про себя подумал: «Валидольчику бы ему сейчас, да где его взять?».
– Отец его, Святослав, великий князь был. Византию, хазар, булгар – всех под ноготь взял. Враги Руси боялись его, а люд честной уважал, потому как за род свой живота не жалел, а над народом своим не властвовал, а правил. Великий человек был, да ошибся и он. Усыновил Святослав сына ключницы своей, Малуши, еврейки по крови. Не наша в нем кровь, не русская, а хазарская.
– Дед. Можно я буду тебя так называть?
– Можно. Я ведь пращур твой. Только в народе зови меня Дедята.
– Так вот, дед, послушай меня: если ты будешь так скакать при каждом повороте истории, ты до вечера не доживешь! А я тебе не медсанчасть. Реанимировать не смогу!
– Что сие значит?
– Не знахарь я. Помочь не смогу, – пояснил Максим.
– И что же Русь, так и приняла Христа? – переведя дыхание и притворно успокоившись, спросил Дедята.
– Я книжник, – имея в виду свое университетское образование, на понятном Жрецу языке начал излагать свои мысли Максим, – и времена эти знаю хорошо. Всего тебе говорить не буду. Боюсь за тебя. Не готов ты пока. Скажу только главное. Не сердцем Владимир веру выбирал. Двигала им корысть укрепления власти, поэтому и женится он на византийской княжне Анне, заключив союз с Византией, пообещав крестить Русь и упрочив тем самым свою власть. А судя по тому, как он жестоко расправлялся с народом, не желавшим принять христианство, можно сказать, что это палач, потому как ни один завоеватель, ни до него, ни после, не истреблял так безжалостно население. В живых останется только один из двух. Остальные будут казнены, города сожжены. А потом Русь ослабнет и обезлюдеет в результате междоусобицы между сыновьями Владимира и великой раздробленности Руси, набегов кочевников и дальнейшего раскола в вере. Останется от народа русского только один из четырех от нынешнего населения.
– Шулепа! Принеси медовухи! – гаркнул Дедята кому-то в привратник храма, и из глаз его уже катились слезы, сдержать которые он уже и не пытался.
– Не пожалел я деда, – раскаялся Максим.
Но на столе уже стояло «лекарство» в виде двух кружек ароматной медовухи, мягких хлебов и свежей дичи.
– Скажи только, сыне, устоит ли Русь? – опрокинув четверть кружки, спросил Дедята.
– Устоит, – отведав ароматный напиток, ответил Максим.
Медовуха оказалась крепким, но приятным напитком.
«Такой можно много выпить с вполне предсказуемыми последствиями», – подумал Максим.
– Слава Сварогу, не дал умереть старику раньше времени, – Жрец опрокинул еще четверть, отодвинув от себя еду к Максиму. – Не скоро, видно, ко мне желание поесть вернется.
– Тысячу лет не ел, точнее тысячу двадцать пять, – сострил Максим, жадно отламывая кусок зайчатины. – Экологически чистый продукт. Никакого ГМО, – шутя, продолжил он, ведь ничего для него нового в изложенных событиях не произошло. И если душевное состояние Дедяты можно было назвать подавленным, то Максиму кровь ударила в голову, открылся аппетит, и на свое путешествие в прошлое Максим уже смотрел с некоторым энтузиазмом.
– Знаком я с верой Христовой. Приходилось мне со Святославом Игоревичем в поход на Византию ходить. Беседу я вел с плененными воинами да со жрецами византийскими. Попами их в народе кличут. Ничего плохого в учении Христа нет. Все правильно говорил посланник Богов, – глаза Дедяты встретились с глазами Максима, – только… ничего нового в его учении нет. О любви сказано и в источниках Родной Веры. Проповедовал Иисус давно известные истины, от которых отошли иудейские жрецы. Да и учение его затем оболгали. Нет у византийцев знаний ни о мире Нави, ни о мире Прави, ни законов рода не знают, ни законов природы, ни чертогов вселенских, ни истории древней дохристианской. Не верят они в переселение душ и называют нас, русичей, многобожниками, думая, что Христос один во Вселенной управляется… Ты в чертогах каких бывал?
Максим перестал жевать и тупо посмотрел в глаза Дедяте, физиогномично выражая желание повторить вопрос.
– В созвездиях каких бывал, Глеб… Максим? Или в будущем это невозможно? – торжественно и гордо произнес Жрец, чувствуя, что попал в цель.
– А что, сейчас это возможно?
– Я «прыгал» в то время, когда это было возможно!
Максим замер, не веря своим ушам.
– Скажи, отрок, люди обрели любовь к ближнему, приняв в сердце веру Христову?
Максим никогда не задавал себе этот вопрос. Крестовые походы. Тотальное истребление индейцев в Южной Америке конкистадорами. Истребление индейцев американцами, когда вырезались нещадно женщины и дети, и в живых остался только один абориген из ста. Костры инквизиции и христианизация Руси огнем и мечом, унесшие жизни десятков, а может, сотен миллионов людей. Наполеон, Первая мировая, Вторая мировая. Ватикан, давно использующий веру в Христа как ширму, за которой скрывается настоящая любовь к деньгам и власти и сопутствующие ей грязные деньги от наркотрафика, работорговли, проституции, прокачиваемые через независимый и могущественный банк Ватикана. Где гомосексуализм и педофилия являются тайной лишь для паствы, но абсолютной нормой для слуг господних.
– Пожалуй, нет.
– То-то же, – разочарованно вздохнул Жрец. – Сегодня праздник большой. Ночь бога Купалы. Ляг поспи, а то тяжко тебе ночь дастся.
___________________
1 Кокуй – день летнего солнцестояния, праздновавшийся русами, а также древними славянскими народами как день почитания Ярилы – бога Солнца.
2 Сотворение мира в Звездном храме – мир, заключенный между ариями, предками русов и всей белой расы, и сынами Дракона, аримами (древними китайцами). Иконописное изображение Георгия-Победоносца, повергающего Дракона, изображает именно это событие, которое произошло в 5508 году до нашей эры.
3 Мир Яви – мир проявленный, физический. Мир Нави – мир не проявленный, мир духов, мир, в который уходят умершие предки.
4 Макошь – богиня судьбы.
5 Перун – бог-громовержец.
6 Золотой путь развития – лестница восхождения души. По верованиям древних славян, душа, перевоплощаясь вновь и вновь в новом теле, обретает бесценный опыт и, совершенствуясь, восходит вверх по пути развития, воплощаясь затем на новой ступени – в другом, более совершенном мире.
7 Мирград-Земля – наша планета Земля. По представлениям ариев, один из миров космического мироздания, в котором мы не одиноки.
8 Сварожий круг – сутки Сварога – 25920 лет. В 2012 году Земля вошла в чертог Волка (Белого Пса), что обозначило окончание ночи в сутках Сварога и наступление утра на Земле.
Глава 8. Ночь бога Купалы
Дедята расположил Максима в хоромах при капище, а сам ушел восвояси с видом тяжелобольного человека. Максиму не спалось, и он злился на себя за то, что согласился с предложением Дедяты отдохнуть. Но, поразмыслив, он понял, какое потрясение испытал старец. Человек, смыслом жизни которого было сохранение и укрепление веры предков, узнал, какое страшное будущее ожидает Русь, сколько людей пострадает за веру и, наконец, как пострадает сама вера. Максим лежал на скамье, больше схожей с нарами, уперевшись взглядом в высокие своды кельи Дедяты. И все-таки действие медовухи замедлило тяжкий мыслительный процесс Максима, и он задремал.
Проснулся Максим оттого, что кто-то потрепал его за плечо.
– Спишь так, как будто тысячу лет пешком шел. Примерь-ка одежу, – протянул Максиму Жрец ярко расшитую рубаху.
– Пьер Карден, – весело прокомментировал Смыслов, – а парфюмчика никакого не найдется?
– Глеб, не смеха ради ты здесь. О нашем разговоре знаем только ты и я. Князь спросит о тебе, но только завтра. А соплеменникам ни о чем знать не надо. Пока.
Максим понимающе кивнул головой, переоделся и вышел вслед за Жрецом из капища.
Теплый ночной ветерок ласково щекотал ноздри, донося запах яств и жареного мяса. Чистое небо открывало перед взором россыпь звезд, и воздух казался необыкновенно чистым, вкусным, густым.
«После Москвы это не воздух, а эликсир жизни, – подумал Максим. – В Москве сейчас снег идет», – и сам улыбнулся своей мысли, похожей на размышления русского туриста, отдыхающего на зимних каникулах где-нибудь в Таиланде или на Бали.
– Люди сейчас к капищу придут, требы и жертвы бескровные принесут. Богов славить будут. Ты в стороне стой, так чтобы свет от факелов не освещал тебя. Веди себя незаметно, говори поменьше. А если уж придется, то думай, что говоришь, Пьер Карден, – проинструктировал Дедята, как когда-то на армейских сборах взводный.
Максим и подумать не мог, что в таком компактно обустроенном городе проживает столько народу. Шли и стар, и млад. Город осветился факелами, и ночные улицы наполнились гулом и смехом праздного люда. «У нас так на футбол фанаты ходят», – подумал Максим и улыбнулся столь нелепому сравнению, относящемуся к разным событиям и разному времени, но столь схожим внешне. Прошел Князь с дружиною, вельможи знатные, люд простой. Храм наполнялся людской толпой и казался Максиму резиновым. Перед воротами в храм остановилась девица и, нервно оглядываясь по сторонам, внимательно всматривалась в сумерки. Максиму показалась, что она увидела его, скорее, его силуэт, остановила свой пристальный взгляд на нем и прошла в храм.
Отпев славы богам и возложив жертвы, народ вывалил из капища. Кто-то остался на площади, угощаясь яствами и ведя беседы, а молодые девчата и парни стали спускаться к реке. Максим все еще находился в небольшом удалении от капища, в своем укрытии под кроной столетнего вяза. Ему казалось, что он остается незамеченным. Оставалось дождаться Дедяту и следовать дальнейшим инструкциям. И вдруг кто-то, как мышь, проскользнул тенью, стремительно приблизившись к нему. Максим узнал ее по силуэту. Это была та девушка, которая остановилась у ворот капища.
– Глебушка, – горячо прошептала она и упала в его объятия.
«На этот счет инструкций не было», – подумал Максим, но с готовностью спасателя Малибу прижал девушку к себе.
– Пойдем к реке, я венок сплету и желание загадаю, чтобы бог Купала благословил нас, – девушка залилась звонким смехом и, увлекая за собой Максима, побежала к реке.
Огромное кострище поднималось вверх на два человеческих роста и озаряло все пространство вокруг: реку и пускающих венки со свечами девушек, хоровод и стоящих поодаль грозных кумиров русских богов. Парубки, молодые парни, коим еще не исполнился двадцать один год и кои еще не считались воинами и мужами, способными продлить род, прыгали сквозь огонь, демонстрируя девчатам свою удаль.
Подойдя поближе к костру, Максим наконец смог рассмотреть ее: тёмно-русая, зеленоглазая красавица глядела в его глаза спокойным любящим взором. Небольшой прямой нос, чуть припухшие красивые губы, волевой взор. «Господи, где я ее видел?!» – пронеслось у него в голове.
Красавица вдруг выпустила свои руки из рук Максима и стремительно исчезла в темноте. Прошло немало времени, прежде чем она появилась, торжественно коронуя венком голову Максима.
– Я прошу Купалу только об одном: чтобы мы были вместе. Эта жизнь не мила мне без тебя.
– А почему мы не можем быть вместе? – нарушил молчание Максим, решив, что лучше задать неуместные вопросы и получить хоть какую-то информацию, чем тупо молчать, как советовал Дедята.
Девица немного отстранилась от Максима, чтобы заглянуть в его глаза, и когда она сделала это, Максим прочел в ее взгляде недоумение.
– Я спрашивала Дедяту, хоть мне и нельзя было это делать, где ты и почему пропал? А он ответил, что ты болен и если я увижу тебя, то пойму, насколько серьезно, и не обрадуюсь этому. Но ты же знаешь, я тебе любому рада.
– Божена, пойдем в хоровод! – прозвенел в ночи чей-то девичий звонкий голос из хоровода.
– Иди, я подожду, – отпустил ее Максим, обрадовавшись, что хоть узнал, как ее зовут, и возможности обмозговать происходящее.
Из хоровода лились песни о судьбе девичьей и о любви, а языки пламени освещали лик прекрасной спутницы Максима, так внезапно появившейся в его жизни. В незатейливых движениях Божены угадывалась прекрасная девичья стать. И редко податливый на девичьи чары, Максим понял, что околдован, сражен. В его жизни еще не было девушки, чье появление вызвало бы такую бурю эмоций.
Божена вырвалась из хоровода, подошла к Максиму и, вложив нежно свою ладонь в его ладонь, сказала:
– Взгляд у тебя дурной, как будто первый раз меня видишь. Да и говоришь ты как-то по-другому. Правду говорил Дедята: болен ты еще, видимо. Я пойду, меня батюшка с матушкой на площади ждут. Давай завтра увидимся здесь же у реки, в это же время.
– Добро, – кивнул Максим. «Только как вы его тут определяете?» – уже про себя подумал Максим.
Божена поцеловала на прощание Максима в щеку, предварительно оглядевшись, чтобы никто не заметил.
– Что стоишь как истукан, – упрекнула она Максима в ответ на его кроткое прощание и, развернувшись, пошла в сторону площади, покачивая бедрами, а Максим смотрел ей вслед как завороженный. Простояв еще несколько минут после того, как Божена скрылась из виду, Максим вдруг очнулся и вспомнил, что его, скорее всего, потерял Дедята. Максим быстро дошел до капища, где у врат на входе сидел Жрец.
– Где был? Хороводы с девками водил? – явно раздраженно спросил Дедята.
– Божена подошла ко мне, и я…
– Не смей! Не смей даже подходить к ней! – поднявшись во весь рост, прикрикнул Дедята. Впрочем, Максим уже привык к его эмоциональным реакциям.
– Посмею, – неожиданно для себя сквозь зубы процедил Максим.
– Завтра поговорим. Утро вечера мудренее.
– Прямо как в сказке вещаешь.
– Не в сказке, а в сказе. Спать иди в мою келью, – жестко поставил точку в разговоре Дедята и пошел в опочивальню.
Ночь выдалась бессонная. Мысли неслись по кругу, как скакуны: «Почему Дедята не разрешает видеться с Боженой? И почему он до трясучки был зол? Что сейчас происходит в Москве? Дима рядом с ним в его квартире? Может, тело Максима исчезло, и Дмитрий ударился в панику? А если не исчезло, то что с ним? Сон? Кома? А вдруг примут за умершего? И как надолго он здесь останется? Как назад вернется? И что делать, если здесь Божена?».
Ложе казалось непривычно жестким, несмотря на толстую рогожу, и Максим, напрасно прокрутившись много часов в поисках сна, оделся и вышел на улицу. Уже светало, над рекой сгустился легкий туман. В городе уже не было прежнего гама, и только утреннее щебетание пичуг из близко расположенного леса наполняло тишину. По периметру города располагались сторожевые башни. Максим бегло оглядел доступные взгляду башни и убедился, что в каждой на боевом посту находятся по два воина.
Напев сам всплыл вдруг в голове:
Пройдет товарищ все бои и войны,
Не зная сна, не зная тишины.
Любимый город может спать спокойно
И видеть сны, и зеленеть среди весны.
Эту песню военных лет в исполнении Марка Бернеса очень любили слушать его родители, а отец так вообще виртуозно владел баяном и эту песню напевал часто.
«Если здесь зависнуть надолго, то и курить бросишь и про «Абсолют» забудешь. Санаторий, блин», – выругался Максим, страстно возжелав выкурить утреннюю сигаретку. Поняв, что лучшее занятие сейчас – это сон, он недовольно ретировался обратно в келью.
– Глеб, вставай, – зычно скомандовал Дедята, громко шаркая сапогами по полу. – Князь нас ожидает.
– Князь? Он все знает?
– Что знает Князь, знаю я. Что знаю я, знает и Князь. Расскажешь ему, что мне сказывал.
Максим и Дедята направились в терем Князя, пересекая площадь, уже наполнившуюся разным людом.
В палаты княжеские их впустили двое дружинников, стоящих у врат, и Князь жестом указал воинам выйти за ворота, оставшись наедине с гостями.
– Княже, – отбив поклон начал Дедята, – послушай Глеба, что он расскажет. Да не суди строго.
Максим изложил Князю то, что накануне рассказывал Дедяте. После долгой паузы, сопровождавшейся раздумьями, Князь наконец нарушил тишину:
– Владимир сватается к моей дочери Рогнеде. Он сейчас из-за моря вернулся, от варягов. В Новгороде сел.