Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта

Устрашили подобные карательные акции большевиков или нет, неизвестно, но то, что в среде рабочих озлобление они вызвали, в этом нет никаких сомнений. Случай с убийством Коняева затем активно использовали в своей антикалединской агитации большевики. Нынешние же биографы Чернецова с удовольствием смакуют множество легенд, в которых есаул открыто демонстрирует презрение к рабочим и шахтерам.

ЧЕРНЕЦОВ ВАСИЛИЙ МИХАЙЛОВИЧ

Родился 22 марта (3 апреля) 1880 г. в станице Калитвенской Области Войска Донского в семье ветеринарного фельдшера. Казачий полковник, обладатель Георгиевского оружия.

Чернецов является легендой белого движения. О нем еще при жизни слагали былины, которые умножились после его трагической гибели. У красных же его имя было символом бессмысленной жестокости и насилия.

В 1909 г. окончил казачье юнкерское училище в Новочеркасске. В 1914 г. в чине сотника ушел на фронт, где покрыл себя славой, был трижды ранен. В чине есаула вернулся домой в 1917 г., был делегирован от казаков в Совет солдатских депутатов Макеевки. За поддержку корниловского мятежа в сентябре 1917 г. был арестован по приказу макеевского большевика Бажанова, позже возглавившего совет народного хозяйства ДКР.

С ноября 1917 г. принимает активное участие в борьбе Каледина против большевиков в Донбассе, устраивает жестокие карательные экспедиции против шахтеров, проводит серию геройских атак против красногвардейцев, за что от Каледина получает звание полковника.

21 января 1918 г. раненым попадает в плен к большевикам под станицей Каменской, бежит, вновь попадает в плен. Версии гибели разные: одни утверждают, что он погиб, пытаясь напасть на конвой, другие представляют его смерть как хладнокровное убийство конвоирами. Последняя версия красочно описана в «Тихом Доне» Михаила Шолохова. Датой гибели считается 23 января 1918 г.

Деникин написал по поводу гибели казака: «Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Все окончательно разваливалось».

Как бы то ни было, те самые бывшие «чистильщики сапог» из Харькова, о которых презрительно отзывался «опытный вояка» Чернецов, довольно быстро разбили казачьи отряды в Донбассе. В январе 1918 г. застрелился атаман Войска Донского А. Каледин. На фоне этих боев события, связанные с разгромом Центральной Рады, которые ныне украинские учебники преподносят чуть ли не как колоссальную войну, выглядят скорее эпизодом, незначительным отвлечением вооруженных сил, формирующихся в Донецко-Криворожском бассейне, от основных событий.

Поход на Украину

Как уже упоминалось выше, «украинский вопрос» всерьез в Донецко-Криворожском бассейне не обсуждался вплоть до 1917 г. Конечно, он фигурировал в прессе, на различных политических собраниях, но, за исключением упомянутых маргиналов вроде Михновского, мало кто включал этот вопрос в местную политическую повестку дня. Либеральная харьковская пресса, долгое время с сочувствием относившаяся к украинскому движению, считала это проблемой Киева, Полтавы, но никак не Харькова. О Донбассе и говорить не приходится.

Однако с возникновением Центральной Рады, которая изначально предъявляла права на Екатеринославскую и Харьковскую губернии, данная тема все чаще начала обсуждаться в этих регионах. Как известно, киевская Рада была сформирована довольно сомнительным путем – 3 марта 1917 г. сотня киевских интеллигентов из Товарищества украинских прогрессистов собралась в клубе «Родина» (излюбленном месте сбора украинских поэтов и писателей) и решила создать некую организацию, претендовавшую на координацию «украинского движения»[268].

По поводу, мягко говоря, недостаточной легитимности сформированного подобным образом органа высказывались тогда постоянно. Об этом даже заявило Временное правительство, комментируя желание Рады распространить свои полномочия на 12 губерний, включая Донецко-Криворожскую область: «Можно ли признать Центральную Украинскую раду правомочной в понимании признания ее компетенции по поводу выражения воли всего населения, местностей, которые эта рада желает включить в количестве 12 губерний в территорию будущей автономной Украины? Поскольку эта Рада не избрана всенародным голосованием, то правительство вряд ли может признать ее представительницей точной воли всего украинского народа»[269].

Позицию Временного правительства пояснил П. Милюков: «Центральная Рада, не вышедшая из всенародного избрания и представлявшая только одно из течений украинства, не являлась достаточно компетентным органом для выражения воли всего украинского народа и не представляла вовсе не-украинских элементов. С этой точки зрения выделение 12 губерний в состав территории будущей Украины являлось предрешением воли местного населения, украинского и не-украинского»[270].

Возможное признание полномочий Рады и тем более границ действия этих полномочий вызвали настоящий шок у опытнейших юристов. Известнейший авторитет в области международного права, профессор Борис Нольде заявил, что русские юристы после Февральской революции привыкли читать много «смелых» правовых актов, но акта, подобного Универсалу Центральной Рады, «им читать еще не приходилось». Нольде так пояснил это: «Неопределенному множеству русских граждан, живущих на неопределенной территории, предписывалось подчиниться государственной организации, которую они не выбирали и во власть которой их отдали без всяких серьезных оговорок. Русское Правительство не знает даже, кого оно передало в подданство новому политическому образованию… Над этими миллионами русских граждан поставлена власть, внутреннее устройство и компетенция которой внушают полное недоумение»[271]. Здесь стоит обратить внимание, что полномочия Советов депутатов различного уровня тогда тоже вызывали у ведущих юристов замечания, но в целом против наличия подобных представительских органов они не возражали. Это стоит учесть при сравнении уровней «легитимности» Центральной Рады и правительства Донецко-Криворожской республики, сформированной выборным органом.

На размытости границ понятия «Украина», согласно договоренностям Временного правительства и Центральной Рады, указывали и сторонники последней. Д. Дорошенко считал, что Петроград, выдавая в июле 1917 г. Раде «Устав высшего управления Украиной», сознательно не указал границ «для того, чтобы иметь позже свободные руки при установлении границ автономии Украины»[272].

Тем не менее во «Временной инструкции Генеральному секретариату Украинской Центральной Рады, утвержденной Временным правительством» 4 августа 1917 г., границы определялись довольно четко: «Полномочия Генерального секретариата распространяются на губернии Киевскую, Волынскую, Подольскую, Полтавскую и Черниговскую, за исключением Мглинского, Суражского, Стародубского, Новозыбковского уездов»[273].

Данное исключение Милюков пояснил тем, что в перечисленных уездах «вовсе не было украинского населения». Он же приводит любопытную статистику по поводу тех регионов, которые Рада хотела отнести к Украине: «В Таврической, хотя украинцы и составляют более половины (53 %) населения всей губернии, но население это сосредоточено в трех северных уездах (от 73 % до 55 %), в Крыму же украинцы составляют меньшинство (26–8 %), а в Ялтинском уезде их нет вовсе. В Херсонской губернии целых два уезда – Одесский и Тираспольский – неукраинские. В Екатеринославской и Харьковской губерниях неукраинское население живет и среди сельского и, особенно, среди городского населения, и общественное мнение по вопросу о выделении Украины в особую автономную единицу было далеко не единодушно»[274].

Любопытно, что украинские политики того времени сами неоднократно использовали подобную статистику, обосновывая притязания Украины на тот или иной уезд, находившийся за пределами губерний, в которых малороссийское население составляло большинство. Логика была следующей: под понятие «Украина» целиком подпадают губернии, в которых преобладает украинское население, и те уезды или даже населенные пункты в «неукраинских» губерниях, где малороссами себя считало хотя бы относительное большинство. Почему-то на «русские» уезды «украинских» губерний подобный подход не распространялся[275].

При этом Временное правительство допускало возможность расширения границ «автономной» Украины на другие губернии или их части «в случае, если созданные в этих губерниях… земские учреждения выскажутся за желательность такого расширения»[276]. В данном пассаже впервые в официальном документе выражается намерение при определении будущих границ Украины хоть как-то учесть мнение общественности «спорных» регионов. В то же время Милюков утверждает, что указанием лишь на земские органы, ориентированные на деревню, дискриминировались представители русской и иных национальностей данных регионов: «Хотя неупоминание о городских органах самоуправления и ставило неукраинцев в невыгодное положение при этом “плебисците”, все же это было лучше, чем решение вопроса при помощи одних только “общественных организаций”, вроде тех национально-украинских, о которых говорил первый универсал»[277].

Украинские же деятели категорически не хотели ничего слышать об общественном мнении, выдавая позицию своих общественных организаций за таковое. Винниченко веселился, вспоминая переговоры с экспертами Временного правительства о границах Украины: «Вымеряя территорию будущей автономии Украины, они коснулись Черного моря, Одессы, Донецкого района, Екатеринославщины, Херсонщины, Харьковщины. И тут, от одной мысли, от одного представления, что донецкий и херсонский уголь, что екатеринославское железо, что харьковская индустрия отнимется у них, они до того заволновались, что забыли о своей профессорской мантии, о своей науке, о высоком Учредительном Собрании, начали размахивать руками, распоясались и проявили всю суть своего русского гладкого, жадного национализма. О, нет, в таком размере они ни за что не могли признать автономии. Киевщину, Полтавщину, Подолье, ну, пусть еще Волынь, ну, пусть уже и Черниговщину, это они могли бы еще признать украинскими. Но Одесса с Черным морем, с портом, с путем к знаменитым Дарданеллам, к Европе? Но Харьковщина, Таврия, Екатеринославщина, Херсонщина? Да какие ж они украинские? Это – Новороссия, а не Малороссия, не Украина. Там и население в большинстве своем не украинское, это, одним словом, русский край».

Винниченко весело рассказывает о том, как украинской делегации пришлось долго пояснять русским профессорам суть понятия «автономия»: «Автономная часть определенного государственного целого не лишала какую-то другую автономную часть (Великороссию) или все целое (Россию) возможностью пользоваться… путями, портами, морями этой части»[278]. Это веселье Винниченко выглядит довольно парадоксальным с учетом того, что события описывались им уже в 1920 г., то есть спустя два-три года после того, как в результате действий той же Центральной Рады и лично Винниченко «автономия» преобразовалась в «самостийность». То есть на момент написания мемуаров уже было понятно, что опасения петербургских профессоров были на самом деле небеспочвенными.

Милюков в своих мемуарах довольно красноречиво доказывал тот факт, что Центральная Рада не отражала мнение даже жителей города Киева, в котором она пользовалась большей поддержкой, чем в глубинке: «В конце июля выборы в Киевскую городскую Думу наглядно показали, что даже в самом Киеве собственно украинское движение опирается лишь на одну пятую (20 %) избирателей. Список русских избирателей (В. В. Шульгин) собрал 15 % и список к.-д. (кадетов. – Авт.) 9 %; таким образом, два эти списка вместе уже превышали по числу избирателей список украинский… Состав Генеральной Рады совершенно не соответствовал составу избирателей. Ее украинское большинство было небольшим меньшинством в городе, а ее неукраинское меньшинство представляло почти половину населения (46 %). «Буржуазная» же четверть населения («русские» и к.-д.) вовсе не были там представлены. Это, конечно, не могло не ослабить значения Рады, как местного представительства»[279]. Самое интересное, что большевики поначалу поддерживали Раду, преимущественно состоявшую из социалистов, и даже сотрудничали с ней на разных уровнях. Всем, например, известно, что 1-й Универсал был радостно поддержан Лениным. Но на местах некоторые организации шли дальше Ленина: газета полтавских большевиков «Молот» «горячо приветствовала 3-й Универсал и, сравнивая его с ленинскими декретами, не находила в них принципиальных разногласий». Действительно, социал-популистские лозунги Рады и РСДРП(б) во многом совпадали. Неслучайно лидер киевских большевиков Г. Пятаков даже вошел в состав Малой Рады и в один из ее органов – «краевой комитет по охране революции»[280].

Даже в Луганске, где большевики к осени уже были властью, они признавали: «До 17 ноября мы работали с украинцами вместе». В некоторых городах большевики обсуждали возможность создания предвыборных блоков с украинскими партиями. Впрочем, как и с другими национальными: к примеру, большевики Чернигова в июле 1917 г. вели переговоры с еврейской «Поалейцион», а большевики Одессы – с еврейским Бундом[281].

Сотрудничали с немногочисленными украинскими партиями и большевики Харькова. Причем, по мнению Эрде, «не очень редко». Так, он рассказывает, что при выборах главы исполкома Харьковского Совета решающие голоса в поддержку ставленника большевиков П. Кина дали несколько украинских депутатов. «Это был один из тех случаев, не очень редких, когда своими голосами “украинцы” давали перевес большевистской фракции», – вспоминает Эрде[282]. Сам Артем, выступая в Харькове 11 ноября 1917 г., пояснял сотрудничество с украинскими националистами следующим образом: «В борьбе с контрреволюцией мы должны использовать революционное национальное движение, пусть контрреволюция встретит максимум препятствий на своем пути!» Одновременно лидер будущей ДКР недвусмысленно дал понять, насколько серьезно местные большевики расценивают влияние украинского движения на массы: «Вопрос в том, насколько влиятельны идеи этих представителей украинской демократии в рабочей и солдатской среде украинского народа. И тут мы не должны преувеличивать значения националистического украинского движения». А уже несколько дней спустя Артем заявил: «Отношение к Центральной раде у большевиков такое же, как и к бывшему правительству Керенского»[283].

Да и сами члены Центральной Рады, похоже, не испытывали особых сомнений по поводу уровня своей влиятельности и популярности, о чем неоднократно упоминал один из ее лидеров В. Винниченко: «Кто в те времена… был среди народа, особенно же среди солдат, тот не мог не заметить чрезвычайно острой антипатии народных масс к Центральной Раде… Я в то время уже не верил в особенную приверженность народа к Центральной Раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нем такая ненависть. Особенно среди солдат. И особенно среди тех, которые не могли даже говорить по-русски, а только по-украински, которые, значит, были не латышами и не русскими, а своими, украинцами. С каким пренебрежением, ненавистью, с каким мстительным глумлением они говорили о Центральной Раде… Но что было в этом действительно тяжко и страшно, так это то, что они вместе с этим высмеивали и все украинское: язык, песню, школу, газету, книжку украинскую… И это была не случайная одна-другая сценка, а общее явление от одного конца Украины до другого»[284].

Если это признает лидер Рады, можно себе представить, что думали ее оппоненты. К примеру, Деникин считал: «“Жовто-блэкитный прапор”, покрывший собою политическое и социальное движение, служил национальным символом разве только в глазах украинской, преимущественно социалистической интеллигенции, но отнюдь не народной массы»[285].

Этот тезис был верен в отношении всей Украины и уж тем более в отношении промышленных регионов Юга России. Редактор большевистской газеты «Звезда» Серафима Гопнер вспоминала: «Мы, екатеринославцы, в особенности в первые недели революции, ни разу не вспомнили, что мы работаем на Украине. Екатеринослав был для нас крупнейшим городом юга России – и только». В декабре 1917 г. «Донецкий пролетарий» отмечал: «Наши организации на 70 процентов состоят из украинских рабочих и солдат и в высшей мере равнодушны, а чаще всего враждебны к национальным устремлениям». Фридгут также отмечает, что для Донбасса была характерна полная «индифферентность Советов к украинскому национальному движению и их игнорирование Рады, желание поддерживать связи лишь с Петроградом»[286].

Отношение луганцев к известию о том, что их регион также причислен к Украине, описано в письме Ворошилова в ЦК РСДРП(б) от 19 ноября 1917 г.: «Мы волею судьбы проживаем в пределах “Катеринославщины”, которую наше “вильне казацтво” объявило принадлежностью Украинской республики. Отсюда наши доморощенные украинизаторы делают такие практические выводы, от которых нашим товарищам приходится круто. Так, например, они на некоторых рудниках потребовали роспуска Советов и создания их на новых условиях – с 70 % украинцев и 30 % других национальностей, не беда, что в этих Советах, избранных на основе всеобщего избирательного принципа, не оказалось ни одного украинца, их теперь у нас думают фабриковать… Нам уже навязывают Раду и запрещают признавать Петроградское правительство. Конечно, пока мы плюем на всю эту шумиху»[287]. Характерны слова о «фабрикации украинцев» – позже, с оккупацией Донецко-Криворожской республики и стартом официальной украинизации этих регионов, данные слова будут употреблять многие.

Не менее интересные сведения приходили из уездных, а стало быть, более украинских городков региона. К примеру, в репортаже из Бахмута описывалось, как сторонники Центральной Рады вплоть до декабря 1917 г. неоднократно срывали уездные съезды Советов крестьянских депутатов: «Бахмутская рада эти съезды срывала, созвав представителей от разных рад, просвит, гайдамаков, куреней, вильного козацтва, от социал-демократов, эсеров… с каждой деревни и рудника по 2–3. Таким образом оказывалось, что из 70–80 представителей – 60 приезжало не по приглашению». Кстати, стандартная практика действий Центральной Рады и ее представителей в 1917 г. И заканчивались такие «посиделки» тоже довольно стандартно для украинского самостийнического движения: «Солдатки, натравливаемые этими господами и украинцами, начали дебоширить, но острие этих волнений обратилось, главным образом, против евреев, лавки которых стали разгромляться»[288].

Равнодушие жителей региона к «украинскому вопросу» проявилось в дружном игнорировании выборов в украинское Учредительное собрание, которые, согласно 3-му Универсалу Центральной Рады, необходимо было провести до 27 декабря 1917 г. Харьковская конференция большевиков приняла по этому поводу следующую резолюцию: «Конференция считает излишним участие в выборах в Украинское Учредительное собрание, переносит окончательное решение этого вопроса для Харьковской губернии на губернскую конференцию»[289].

Да и деревенские районы Донецко-Криворожского региона, где позиции украинских партий были несколько сильнее, чем в городе, скептически отнеслись к идее участия в этих выборах. Крестьянские сходы Купянского, Сумского, Изюмского, Старобельского уездов единодушно заявили о нежелании проводить такие выборы. На губернском крестьянском съезде (преимущественно – эсеровском) в январе 1918 г. Сумской уезд, к примеру, «высказался определенно против Укр. У. С.» и предложил, «что в будущем необходимо – всеобщее» (то есть Всероссийское) Учредительное собрание. Столкнувшись с таким единодушием представителей крестьян Харьковской губернии, организаторы съезда решили в дальнейшем даже не обсуждать данный вопрос.

Не менее единодушной была реакция на 4-й Универсал Центральной Рады, объявлявшей создание самостийной Украины с распространением ее границ на Донецко-Криворожскую область. Реакция большевиков всем известна, но даже меньшевики Донкривбасса, до последнего момента поддерживавшие Раду, назвали это «Шагом назад» – именно так озаглавил свою статью Феликс Кон. Мнение меньшевиков он выражал таким образом: «И Украина, и остальная Россия от такого отделения экономически ослабевает, ослабевает в силу этого и рабочий класс и украинский, и русский. Рушится связь между одной частью пролетариата и другой, связь крепкая, построенная на фундаменте общности интересов, общности борьбы. С разрушением этой связи создается почва для культа – национализма. Все эти соображения заставляют нас видеть в опубликовании универсала об отделении Украины весьма вредный для пролетариата шаг назад»[290].

Больше всего жители Харькова и пролетарских районов Донбасса были обескуражены тем, что их как бы отделили от России, включив в новое государственное образование, не спросив ни их самих, ни избранных ими представителей. Еще после 3-го Универсала повсюду стали звучать требования провести местные референдумы и плебисциты, чтобы у жителей была возможность высказаться по поводу принадлежности их региона к России. Повсюду местные Советы стали принимать резолюции о непризнании решений Рады. Так, Юзовский Совет 5 декабря 1917 г. принял резолюцию следующего содержания: «3-й универсал… сводится к непризнанию Радой правительства Советов, борьбе с Советской властью и насильственному – без предварительного опроса населения – навязыванию власти теперешней Киевской Рады населению местностей, не выбиравших Рады и протестующих против политики Рады». Единственной законной властью Юзовский Совет признавал ЦИК Советов России[291].

Идея проведения опроса населения была поддержана и исполкомом Донецко-Криворожской области (на тот момент в нем состояло 7 большевиков и 13 меньшевиков и эсеров). Резолюция призвала к проведению референдума о политическом будущем региона, при этом было подчеркнуто, что вся область сохраняется в составе России[292].

Кстати, на референдуме по поводу принадлежности тех или иных регионов к Украине настаивало тогда и советское руководство России. Об этом недвусмысленно заявил представитель ленинского Совнаркома Иосиф Сталин в переговорах по прямому проводу с одним из лидеров Центральной Рады Николаем Поршем 17 ноября 1917 г. Участвовавший в этих переговорах представитель киевских большевиков Сергей Бакинский указал Сталину на недемократичность Рады, на что будущий «вождь народов» отреагировал: «Это, должно быть, так. Да и понятно из того, что Центральная Рада сверху присоединяет к себе все новые и новые губернии, не спрашивая жителей этих губерний, хотят ли они войти в состав Украины. Мы все здесь думаем, что в таких случаях вопрос должен и может быть решен лишь самим населением путем опросов, референдума и проч. Поскольку Центральная Рада этого не делает, а совершенно произвольно и сверху аннексирует новые губернии, она сама разоблачает себя как организацию недемократическую. Съезд Советов Украины должен дать, между прочим, мнение о способе опроса населения по вопросу о принадлежности к той или иной области».

В ответ Порш начал откровенно врать своему собеседнику: «Мнение о недемократичности Центральной Рады противоречит фактической стороне дела… О присоединении к Украине Ц. Радою губерний сверху должен заявить, что вы глубоко ошибаетесь: еще до универсала Екатеринославский, Харьковский, Херсонский крестьянские губернские съезды высказались за присоединение к Украине. Екатеринославский и, если не ошибаюсь, Харьковский и Одесский Советы рабочих и солдатских депутатов высказались за присоединение»[293]. Никогда подобных решений означенных Советов в природе не существовало. И думается, генеральный секретарь труда и военных дел Центральной Рады прекрасно был об этом осведомлен.

В этом же разговоре Сталин не мог не обозначить позицию своей партии: «Взгляды этой власти по национальному вопросу таковы: признание за нациями права на полное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. Воля нации определяется путем референдума или через национальные конституанты». Отсылка к теории права наций на самоопределение была фактически обязательной при обсуждении «украинского вопроса» – в конце концов, это право было принципиальным положением программы РСДРП(б). По словам Троцкого, Роза Люксембург, принимавшая активное участие в обсуждении этой программы, утверждала, что «украинский национализм, бывший ранее лишь “забавой” дюжины мелкобуржуазных интеллигентов, искусственно поднялся на дрожжах большевистской формулы самоопределения»[294]. На самом деле, говорить о том, что «право наций на самоопределение» – исключительно гениальное изобретение Ленина (а именно подобный тезис нам навязывали советские теоретики марксизма-ленинизма) – это значит кривить душою. Теоретики большевизма вообще мало что изобретали: взяв на вооружение классическую, уже ставшую модной к концу XIX в. теорию Маркса, Ленин гениально комбинировал различными новомодными теориями, подчиняя их целям тактической борьбы за власть. О праве наций на самоопределение тогда не говорил только ленивый. Причем не только в России – так, именно в 1917 г. этот тезис стал ключевым в риторике президента США Вудро Вильсона[295].