Коллектив авторов
Ваш Андрей Петров. Композитор в воспоминаниях современников


Уж не помню, в каком году наш тогда еще Ленинградский Союз композиторов заключил договор о сотрудничестве с Дворцом пионеров. Подписание этого документа в Аничковом дворце было обставлено очень торжественно.

На прекрасной парадной лестнице играл духовой оркестр. Нас встретили две пионерки. И когда они в своих коротеньких юбочках пошли впереди нас по лестнице, отдавая салют неизвестно кому, я заметил, что очень уж непонятен их возраст. И Андрей Павлович, тоже обративший внимание по подозрительную зрелость пионерок, со свойственным ему юмором поинтересовался: «А вам какая из них больше нравится – левая или правая?» Я решил его предостеречь: «Тише, услышат!» – «Да нет, под такой оркестр ничего не слышно», – успокоил меня Петров, внешне оставаясь, как всегда, непроницаемым.

Было забавно наблюдать, как он ведет себя на заседаниях Правления нашего Союза. У нас люди порой высказывают какие-нибудь абсолютно абсурдные прожекты. Я как-то спросил у Андрея Павловича, как он поступает в таких случаях? И он сказал, что взял на вооружение проверенный десятилетиями опыт Тихона Хренникова.

«Вот, к примеру, встает человек и предлагает прорыть туннель от Дома композиторов до Большого зала Филармонии или поставить вдоль Большой Морской памятники всем членам Союза. Я тут же реагирую: „Это изумительная мысль! Я предлагаю создать комиссию по разработке проекта, а вас сделать председателем“. Все голосуют „за“, и человек, затеявший всю эту нелепицу, уже сам начинает понимать, в какое глупое положение он себя поставил».

А как он чихал!.. Люди, поднимавшиеся по лестнице Дома композиторов, вздрагивали от неожиданности, когда на заседании Правления Андрей Павлович начинал чихать. Это был совершенно невероятный, громоподобный чих. Не менее основательно он зевал. Но надо отдать должное, что на заседаниях старался сдерживать себя. А порой смотрю на него и вижу или даже скорее чувствую, что он как бы отключается. Решил проверить это наблюдение – и, оказывается, попал в самую точку. «А я люблю немножечко поспать, – сказал Андрей Павлович. – Мне много не надо, всего несколько минут».

Был один забавный прием в его общении с людьми, когда он не испытывал восторга от содержания беседы. Я ему что-то говорю и чувствую – ему неинтересно. А он тем временем ко мне приглядывается и вдруг спрашивает: «А вы эту рубашку где покупали? В Гостином?» – «Нет, в Апраксином». – «А знаете, у меня точно такая же рубашка есть, только цвет чуть-чуть более нежный». Он вовлекает меня в разговор, и я уже забываю, о чем говорил. Потом спохватываюсь, пытаюсь продолжить. Но он с таким же упорством начинает разговор о галстуках или о том, что сейчас модно, а что не очень.

Запись музыки на тон-студии «Мосфильма». Конец 1970-х

Работала на «Мосфильме» музыкальный редактор Раиса Лукина, пожилая и очень строгая дама, которую все боялись. А вот Андрея Павловича она любила. У них были теплые, дружеские отношения. И когда она приезжала в Ленинград, он непременно сам встречал и провожал ее на вокзале. Однажды в момент проводов на перроне он, всегда склонный к шуткам и розыгрышам, доверительно сообщил проводнице «Стрелы»: «Вы знаете, в вашем вагоне в третьем купе едет очень важная особа. Она очень чай любит. Пожалуйста, я вас очень прошу, позаботьтесь о том, чтобы не было проблем с чаем».

Наутро он ей звонит и интересуется, как она доехала. «Доехала хорошо, только вот не выспалась». – «Почему?» – «Да какая-то странная мне проводница попалась. Будила меня и без конца чаем поила».

Как известно, многие наши соотечественники в конце 1970-х, а особенно в 1980-е годы покидали страну в поисках лучшей судьбы. Коснулось это и нашего композиторского Союза. Но если, к примеру, в Кировском театре эта процедура была для отъезжающего очень унизительной, то в Союзе композиторов все обстояло по-иному. Просто разыгрывался маленький спектакль.

«Скажите, – обращался Петров к композитору N., – вот вы, член партии, что будете делать в Израиле?» – «Я буду укреплять там роль КПСС», – отвечал отъезжающий. – «Ну, тогда всё в порядке», – заключал Андрей Павлович. И под хохот всех присутствующих человека отпускали, не нанеся ему душевной травмы.

Я говорил когда-то о нем, что он свой среди чужих и чужой среди своих. Да, в обкоме партии считали, что он – «свой», но на самом деле это совсем не так. Он никогда не был с ними. Помню эпизоды, когда требовалось подписывать коллективные письма против «антисоветчиков» Ростроповича и Солженицына. И составители этих писем очень рассчитывали на подписи Петрова и Темирканова. Но и тот, и другой строго предупредили домашних: если будут звонить, говорить: «Его нет. Он уехал». И ни одного такого письма они не подписали. Когда в очередной раз они в такой ситуации «уехали», разгневанный секретарь Ленинградского обкома партии Романов сказал: «Ну, я им это припомню». Но авторитет Андрея Петрова был настолько высоким, а его человеческое обаяние таким сильным, что никаких репрессий против него, к счастью, не предпринималось. У него было железное «алиби»: музыка!

Есть такая легенда, но, по-моему, это случилось на самом деле. У нас один композитор написал серьезное произведение на текст письма Ленина членам ЦК. Товарищам из обкома это очень не понравилось. Как, дескать, можно брать такие священные партийные документы и перекладывать их на музыку, да еще неизвестно какую? Решили созвать в Союзе общее собрание, чтобы эту пленку послушать, а потом вынести соответствующее решение. Но Андрей Павлович, как всегда, оказался виртуозом в таком щекотливом деле. Он вызвал заведующую фонотекой и сказал: «Вы эту пленку потеряли, я за это объявляю вам выговор, а потом его сниму. Вы всё поняли?» Она всё поняла. Так расстроилось это собрание и не полетели ничьи головы.

Поглядишь на Андрея Павловича – эдакий денди. Но за кажущейся светскостью он был человеком, принимавшим многое близко к сердцу, особенно когда людей незаслуженно обижали. И когда случилась история с бывшим главным режиссером ТЮЗа З. Я. Корогодским, он, не будучи близко знаком с Зиновием Яковлевичем, написал в его защиту письмо в суд. И на процессе его письмо зачитывали. Это было одно из писем, которое решило судьбу Зиновия Яковлевича. Его осудили, но приговорили к условному сроку. И Андрей Петров был единственным из известных мне музыкантов, кто выступил в защиту Корогодского. Впоследствии он так же практически единственный публично высказал по телевидению свое мнение о том, что такой человек, как Михаил Ходорковский, не должен сидеть в тюрьме, поскольку он не представляет социальной опасности, не является ни террористом, ни бандитом. Было это сказано очень убедительно.

Помню, после премьеры «Кая и Герды» в Мариинском театре ко мне пришли гости. Среди них были Андрей Павлович с женой и дочкой. И в какой-то момент я сказал, что больше не могу жить в этой стране. Андрей Павлович посмотрел на меня пристально и сказал: «А вы думаете – я могу?» В таком коротком диалоге были расставлены все точки над «i» в отношении гражданской позиции. Это был 1981 год, Афганистан… Есть у Ахматовой такие строки: «Никто нам не хотел помочь / За то, что мы остались дома». Вот Андрей Павлович был одним из тех, кто остался дома. У него была очень непростая жизнь, и как бы тяжело он ни переживал, но виду не подавал. Он много знал такого, чего мы не знали. Помню, мы с ним вместе смотрели мультфильм Юрия Норштейна «Сказка сказок». Когда мы шли из кинотеатра, я сказал: «Какой прекрасный фильм! Может быть, наступают другие времена, и нам будет легче дышать?» А он с грустью ответил: «Не обольщайтесь, Сергей Петрович».

К сожалению, в последние годы мы как-то перестали друг друга слышать, понимать. Возможно, в череде обид и огорчений, связанных с его отношением ко мне, была и моя вина. Впрочем, наша последняя встреча подарила мне надежду, что все хорошее, что было в наших отношениях, вновь вернулось.

Когда мне исполнилось 50, я решил не делать события из этой даты, тем более, что заранее знал, кто что скажет и что будет написано в красной папке. Да и в Союзе композиторов в тот момент шли распри. Но дата есть дата. И на заседании Правления мне вручили адрес с известным мне текстом. А когда я решил, что все формальности позади, председатель Союза Андрей Петров вдруг сообщает, что ему надо выполнить приятную миссию: вручить мне… «Оскара». Он пояснил, что эта премия Американской киноакадемии распространяется и на некоторые другие виды искусства, и я получаю ее за детскую музыку.

Принимаю диплом, и у меня начинают плясать перед глазами фамилии – Элизабет Тейлор, Марлон Брандо, Джина Лоллобриджида… Я все же почувствовал подвох и поблагодарил Петрова за оригинальную шутку. «Какая же это шутка! – возмутился он. – Вы что, не видите подписей?»

В гробовой тишине он вручил мне статуэтку «Оскара». Ради приличия раздались жидкие аплодисменты. Кто-то меня поздравил, другие молча удалились. А на следующий день пошел слух, что Петров, пользуясь своими связями, по блату выбил мне в Америке «Оскара». Спустя некоторое время в нашем информационном бюллетене я выразил благодарность за поздравления с «Оскаром», отметив, что любой желающий может получить такую же награду, подав заявку в секретариат Союза композиторов. Но уж этому-то и подавно никто не поверил. Между тем Андрей Павлович действительно привез мне «Оскара» из США. Он купил его в обыкновенной сувенирной лавке. Стоит у меня этот «Оскар» дома на видном месте. И мне неважно, настоящий он или нет. В конце концов, разве в этом дело! Все равно той наградой я очень горжусь.

Был еще такой вот курьезный случай. Принимали в Союз одного композитора. Как водится, сначала слушают музыку, потом обсуждают. В тот день Андрей Павлович задержался на каком-то совещании и к началу опоздал. На счастье этого композитора-абитуриента, Петров столкнулся в вестибюле с артистом Малого театра Сергеем Сафениным, которого он не знал. Артист только что вернулся из зарубежных гастролей, на нем были прекрасный костюм, со вкусом подобранный галстук и розовые защитные очки. Андрей Павлович, как человек очень неравнодушный к таким вещам, сразу обратил на него внимание и решил, что это и есть тот самый композитор, чья кандидатура рассматривается для приема в Союз. Поэтому войдя в зал, он сразу подключился к обсуждению и очень горячо высказался за кандидата и целесообразность его приема в Союз. Поскольку он был председателем, никто спорить с ним особенно не стал. Все проголосовали за прием. И когда позвали композитора, чтобы сообщить ему о решении, Андрей Павлович очень удивился, что это совсем не тот человек, который ему встретился в вестибюле. Но дело было уже сделано. К счастью, композитор оказался талантливым, невзирая на свой менее эффектный, чем у артиста Сафенина, костюм, и приняли его не напрасно.

Я знал Андрея Павловича задолго до нашего личного знакомства, еще со времен премьеры балета «Берег надежды». Тогда в Кировском я, еще студент Консерватории, сел на свободное место, а Андрей Павлович очень строго сказал, что место занято. Пришлось мне пересесть. Я знал о свойственной ему манере держать дистанцию и не подпускать к себе людей слишком близко. И я никогда не напрашивался на близкие отношения. Правда, мы дружили с дочкой Андрея Павловича – Ольгой, которую я знал с малых лет. Я нежно называл ее «дитя-сестра». Она уже тогда писала очень хорошую музыку. Правда, я немного опасался, что имя отца будет как-то мешать ее индивидуальности. Но потом она стала самостоятельной творческой единицей, чему я был очень рад.

К моей музыке, как мне кажется, он относился очень тепло. И даже до нашего более близкого знакомства он обращался к собранию с предложением выдвинуть меня на Госпремию СССР за «Стойкого оловянного солдатика». Мне было приятно, пусть даже ничего из этого и не вышло.

Во многом Андрей Павлович был для меня человеком загадочным. После его кончины многие говорили: а мы и не знали, каким он был человеком. Вот только после его «Прощания с…» кому-то что-то приоткрылось. Даже не знаю, кого он подпускал к себе близко. Может быть, Бориса Гутникова. Пожалуй, только его… Лишь один раз я видел слезы у него на глазах. В тот день хоронили его маму Ольгу Петровну, совершенно изумительную женщину.

Да, он так и остался для меня загадкой. И навсегда он будет для меня личностью и бесконечно близкой, и бесконечно далекой.

Пресс-конференция в редакции газеты «Санкт-Петербургские ведомости». 2005. Фото С. Грицкова

Каждый из нас пережил свое «Сотворение мира»

МИХАИЛ БАРЫШНИКОВ

танцовщик

Андрей Петров был и остался частью той доброй памяти, которая связывает меня с Ленинградом-Петербургом. В последний раз мы встретились с Андреем в Нью-Йорке в 1998 году. Прошло уже больше четверти века со времени премьеры балета «Сотворение мира», где я танцевал партию Адама, а у меня во время нашей встречи было ощущение, что мы живем не так уж далеко друг от друга и в наших человеческих взаимоотношениях за эти годы по существу ничего не изменилось.

Каждый из нас в своей жизни и в профессии пережил свое «сотворение мира». Тот мир, который сотворил своей музыкой Андрей Петров, по-моему, очень похож на своего создателя. И потому об этом очень питерском человеке, повстречавшемся мне в начале пути, я вспоминаю со светлым и легким чувством.

«Сотворение мира», 1971

В «Осеннем марафоне» моего героя зовут Андрей Павлович

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ

актер

Музыка Андрея Петрова слита с тем временем, в котором он жил. Его песни переносят нас в середину 1960-х, в 1970-е годы – и мы живо вспоминаем ту эпоху. Но, в отличие, к примеру, от «Рио-Риты», его песни, звуча сегодня, могут характеризовать и нынешнее время. Они не остались в двадцатом веке, их, думаю, хватит и на век двадцать первый.

Я вообще считаю, что Андрей Павлович Петров до конца не оценен музыкальными критиками как песенный композитор. Ведь его вклад в песенную культуру нашего народа просто громаден. И если бы не было песен, которые он написал, может быть, сегодняшняя жизнь текла бы по другим законам. Так он влиял на сердца и души слушающих его людей.

Но я говорил пока только о песнях, а он ведь еще и симфонический, и театральный композитор. И вот однажды довелось мне услышать и пережить его музыку, находясь словно внутри ее. Андрей Павлович позвонил мне и предложил принять участие в первом исполнении его поэтории «Пушкин». В этой премьере мне отводилась роль чтеца. Должен признаться, это было тяжелейшее испытание. Я вообще не люблю такого рода концерты, они только выпивают кровь из человека и ничего не дают взамен. Но в том случае мне на редкость повезло.

Началось с того, что я пришел к Андрею Павловичу домой, чтобы послушать поэторию в авторском исполнении. Он сел за инструмент, стал играть, петь и говорить. Но я из всего этого ничего не понял, кроме того, что вступать мне со стихами будет безумно трудно. Да и само исполнение не произвело на меня сильного впечатления. Зато когда я пришел на оркестровую репетицию и услышал то же самое в симфоническом исполнении, то был глубоко потрясен. Есть такие секреты у музыкальных мастеров – как они переливают свои сочинения в звучание тромбонов, виолончелей, скрипок. Это чудо какое-то, непостижимое для меня. Когда я все это услышал, у меня мурашки по коже пошли. Там было что-то такое, чего даже умный человек порой не понимает, читая Пушкина…

Андрей Павлович сам составил список пушкинских стихотворений, которые должны были в этой поэтории звучать. И они чудесным образом перекликались с музыкой, жили с ней во внутреннем единстве. И мне еще предстояло включиться во все это, – не испортив ни Пушкина, ни Петрова. За моей спиной сидел громадный симфонический оркестр. К моему огромному счастью, за дирижерским пультом стоял Юрий Темирканов, и его эмоциональное соучастие в моей чтецкой партии очень мне помогло. Он как-то умел объединять поэзию с музыкой и одно в другое переливать.

Я почувствовал, что являюсь частью этого симфонического оркестра, что я – не просто чтец, а особый исполнитель, который вступает в момент, когда музыка из нотной записи переходит в музыку звучащего слова. Для меня музыкальный строй поэтории открыл очень многое в Александре Сергеевиче, в его поэзии. Как часто глубинные слои того, что написано у Пушкина, проходят мимо нашего сознания! Мы Пушкина учили в школе, в институте, а потом, когда начинали вчитываться, то выяснялось, что мы совсем не так его понимали, что многое в нем таится, сокрытое, как гигантская часть айсберга под водой. И вот эту подводную гигантскую часть Андрей Петров выводил на свет – четко, точно и в то же время очень осторожно.

Как же я волновался в день премьеры! К вечеру волнение стало нарастать. И когда уже перед концертом я подошел к служебному входу в «Октябрьский», у меня вдруг мелькнула мысль – а что, если… там кусты такие стоят, вот спрятаться в кустах, нет меня – и всё, что хотите, то и делайте. Потому что у меня сердце буквально изо рта выскакивало от ужаса и страха.

Ну а во время концерта, когда я все-таки справился со своим состоянием, мне было одновременно и очень трудно, и очень легко. Трудность заключалась в том, чтобы ничего не испортить, вступить вовремя и именно с той ноты, которой оркестр закончил свой эпизод. Мне предстояло суметь не вырваться, не спрятаться, а быть как бы продолжением оркестра и, закончив читать, передать музыкантам эстафетную палочку, словно из меня вышла эта музыка, как будто она из моей души исходит. Самым большим откровением в поэтории оказалась для меня встреча с музыкальной поэзией Андрея Петрова.

Потом в Кировском театре я увидел балет «Пушкин» на ту же музыку. Признаться, спектакль не произвел на меня такого впечатления. В концерте, который занимал меньше времени, чем балетное представление, все было очень сконцентрировано. А в балете шли повторы, и музыка, как мне показалось, несколько размылась. Но все равно было здорово!

Ну а в своей музыке для кино Андрей Павлович – вообще абсолютный гений, что там говорить! Если бы не его музыка к фильму «Путь к причалу», картина потеряла бы половину своего обаяния. Эти склянки, которые там бьют, ввергают нас в пучину просоленной, морской, русской нашей бездарной жизни и в то же время напоминают о людях, которые служат родине, не думая об этом!.. За его музыкой возникает то, чего, может быть, в картине и не было, но что удивительным образом дополняет ее. Я уже не говорю о том, что Георгий Данелия – прекрасный режиссер и, конечно, фильм очень хороший. Но здесь музыка не является чем-то второстепенным, она существует на равных, а порой, может, и выходит на первое место.

Кадр из фильма «Осенний марафон» (1979). Бузыкин – О. Басилашвили, Алла – М. Неёлова

Или рязановские фильмы… Допустим, «Служебный роман». Ведь та мелодия, которую часто повторяют по радио, телевидению, абсолютно точно связана с местом и временем действия фильма. Вот чудо таланта Андрея Петрова: он мог совершенно точно выразить время и место! Эта музыка невозможна была бы в ленинградском фильме, потому что это – музыка московская, связанная с углом Кузнецкого моста и Петровки.

Однажды я ему сказал: «Никак не могу понять, Андрей Павлович, как вы вызываете в душе музыкальные образы?» Он пытался объяснить, но я так ничего и не понял. Все же догадываюсь, что само возникновение такой музыки связано с самым высоким поэтическим началом. Пушкин слышал какой-то шум, который заставлял его брать перо и словно бы расшифровывать этот шум, как сгусток поэзии. Мандельштам просто слышал стихи и торопился записать то, что слышал. Каждый настоящий поэт является как бы приемником того, что находится в эфире. Более чувствительная душа настроена на эту волну и воспринимает то, что диктует Космос, Бог. Вот я приписываю Андрея Петрова именно к такого рода людям. Ему диктовали, его рукой водили, конечно, разум и душа, но в то же время эта музыка поэтическая нисходила к нему свыше, и он успевал только записывать, исправляя, удивляясь тому, что он что-то неточно записал. Но это все действительно исходило оттуда, как у любого большого композитора.

Мне известно, на какие самоограничения подчас он шел. Вот, к примеру, фильм «Осенний марафон». Я присутствовал при разговоре, когда Георгий Данелия заказывал ему музыку. Разговор был такой: музыка в принципе в фильме и не нужна, сказал режиссер. Она нужна как метроном, который отсчитывает бессмысленно прожитое героем время. И вдруг появилась эта мелодия: там-пам-пам, тампам-пам… Метроном, или будильник, или часы на руке, неумолимо отсчитывающие время, которое уходит, уходит, уходит – и никогда больше не вернется… Какое самоподчинение композитора автору фильма! Но, ограничив себя, он абсолютно точно выразил то, что хотел режиссер.

Кстати, моего героя Бузыкина в «Осеннем марафоне» зовут Андрей Павлович. Я наблюдал за манерой поведения Петрова и, конечно, ни в коей мере не стремился ее копировать, но эта мягкость поведения, улыбка вечная на устах, несколько даже виноватая (а в чем виноватиться – великий композитор!), но все же чуть виноватая улыбка и заикание его, которое, как мне казалось, шло от излишнего почтения к собеседнику, – это все свойственно и моему Бузыкину.

С Олегом Басилашвили. 1997
Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск