Рок над Россией. Беседы Сергея Рязанова с персонами национальной рок-культуры

– Чувство снобизма по отношению к широким массам у вас возникает?

– Очень редко. С удовольствием общаюсь с разной публикой. Снобизм вспыхивает во мне, например, когда я вижу по телевизору картину массового восторга и ура-патриотизма: гигантских толп, ликующих по поводу избрания Путина. Тем более если они делают это за деньги. За гроши выставлять себя идиотом… Для этого надо быть ну очень просто устроенным организмом. И к тому же не все ликовали за деньги. Многим нравится, что есть сильная власть и что она станет ещё сильнее. Но из-за всё той же своей рефлексии и душевных метаний я не возьмусь утверждать, что они не правы. Поскольку не могу им сказать – мол, голосуйте не за Путина, а за Прохорова. Я не уверен, что с Прохоровым было бы лучше.

– Но вы выступили на митинге – на проспекте Сахарова.

– Вов сердца. Лозунг «За честные выборы!» я поддерживаю полностью. Абсолютно уверен, что Путин и так победил бы, но пусть он выигрывает честно. Его боязнь быть сравнимым с кем-то из претендентов ведёт к этим жалким и прозрачным махинациям. Но Путин, кем бы он ни был, точно не глуп – есть слабая надежда, что он сделает выводы из массовых протестов и модернизирует стиль руководства. Хочется, чтобы люди могли публично высказывать свою точку зрения, в том числе в провинции.

Музыка высоколобых

– А как музыкант вы не испытываете снобизма в отношении массового вкуса?

– Нет. Здесь я согласен с марксизмом: вкусы определяет бытие. Когда человек живёт в грязи, у параши и каждый день вынужден биться за кусок хлеба и стакан водки, работая на трёх работах, – Гребенщикова слушать не захочется. Человек хочет отдохнуть головой, и для этого больше подходит эстрада. От блатных мотивов никуда не деться – страна сильно криминализирована. Возьмём какого-нибудь мальчика Колю из Борисоглебска. Он может стать или бандитом, или ментом. Или просто грабить людей, или защищать их от грабителей, имея за это не только зарплату, но и огромную мзду. Третьего пути мальчик Коля не видит, потому что его родители пьют, а сестра б…дует. Процент такого населения – огромен. А эти категории – блатные и менты – как раз и слушают блатняк. Нет места снобизму, есть понимание и жалость. Кстати, мои товарищи по рок-н-роллыному цеху тоже пишут много развлекательной музыки самого низкого пошиба.

– А вы?

– О себе говорить менее удобно, но «Несчастный случай» обслуживает интересы высоколобых. Наша аудитория не очень большая, однако у неё денег больше: это топ-менеджеры, директора банков, производств. Так что мы достаточно обеспечены.

– Под эстетами обычно подразумевают не топ-менеджеров, а библиотекарей.

– Нас слушают и те, и те. И я не стал бы говорить о бездуховности всех миллионеров. У меня есть такие друзья – они очень интересные люди, болеющие за страну и из-за этого рискующие своими состояниями. Во время выборной кампании они критично высказывались с самых высоких трибун, упоминая лично первого министра. К счастью, мне не приходилось слышать, чтобы после этого они столкнулись с неприятностями. Праведен ли их труд – не нам с вами судить. Мы не разбираемся в законах таких больших чисел – люди управляют миллиардами, и у них свои взгляды на мир.

– То есть образ малиновых пиджаков из 90-х нынче не актуален?

– Не актуален. Они друг друга переколошматили. Наверх поднялись не малиновые пиджаки, а белые воротнички.

Социальность искусства

– Вы писали не только музыку для телешоу вроде «Сам себе режиссёр», но и рекламные слоганы.

– Не то чтобы писал – адаптировал иностранную рекламу. Разрабатывал сценарии.

– Возможно ли, чтобы люди всегда смотрели рекламу с удовольствием?

– Нет, и проблема не в рекламщиках. Самый крупный рекламодатель в мире – компания голландской еврейской семьи Марс. Помимо «марсов» и «сникерсов», им что только не принадлежит: и порошки, и собачий корм. Так вот, Марсы открыто говорят своим рекламщикам: если ваш ролик победит на международном конкурсе, мы расторгнем контракт с вами. Потому что креативный ролик затмевает собой рекламируемый товар.

– «Выборы, выборы, кандидаты – п…ры!» Вы согласны со словами вашего лирического героя?

– В общем да, хотя к Прохорову я отношусь лучше. Между думскими и президентскими выборами зрители на спектаклях вставали, когда звучала эта песня.

– Вы удивитесь, если вам запретят исполнять её? Песню вполне можно подвести под разжигание вражды.

– Можно. Но я удивлюсь. Вообще, я не такой бесшабашный, как может показаться. Мне предлагали спеть её на проспекте Сахарова, но я отказался. В спектакле она посвящена абстрактным политикам, а там это звучало бы как прямое оскорбление.

– До каких пределов деятелю культуры прилично участвовать в политике?

– Если он искренен, то может и в президенты баллотироваться. Мне симпатична личность первого президента Чехии – поэта Вацлава Гавела, совершившего бархатную революцию. Но у нас это утопия, чтобы человек искусства встал у власти.

– Может, оттого что люди искусства сами этого не желают? Например, Шевчука хотели выдвинуть в президенты, но он отнёсся к этому несерьёзно.

– И я бы не захотел. Потому что политика – неизбежная грязь. Получается замкнутый круг: политики нам не нравятся, а сами туда лезть мы не желаем.

– Какое у вас общее настроение?

– Весеннее обострение. Вылезло всё дерьмо из-под снега. Я вчера ехал по Подмосковью: мы живём в свинарнике, среди полиэтиленовых пакетов, летающих или зацепившихся за деревья. Ощущение помойки, в которой всё это находится: Прохоров с его миллиардами, Путин с его миллиардами…

– Резко. А как же патриотизм?

– Если бы не мой патриотизм, то мне было бы наплевать.

Сергей Шнуров: «Диагноз русского народа – психоз»

«АН» № 313 от 07.06.2012

Долгие годы Сергей Шнуров и группа «Ленинград» не попадали в зону внимания «АН». Имидж грубияна и пьяницы, нецензурщина, порочная тематика песен – всё это не располагало к серьёзному разговору. Но недавно Сергей стал раскрываться в СМИ с неожиданной стороны, показывая себя эрудитом и философом. Выяснилось, что его выбор имиджа – своего рода хождение в народ. А его пофигизм – не изначальное равнодушие, а выстраданное убеждение.

Хочу быть понят

– Что для вас эта ваша народность?

– Самое главное достижение, которое уже вряд ли у меня можно отнять, в том, что разговорный язык – язык большинства – вошёл в музыку. В Советском Союзе песни звучали официозно – не на том языке, на котором говорит народ. И до сих пор большинство песен таково, что я зачастую даже не понимаю их содержания. Моя так называемая народность вытекла из этой проблематики: есть язык, на котором говорят, но в музыке он не отражался. Разговорный язык был маргинальным.

– Вы считаете, что продолжаете дело Солженицына?

– Солженицын выдумывал свой язык, заигрывал со славянскими корнями. К языку толпы это не имело никакого отношения. Меня правильнее сравнить с классическим роком, который появился в конце 50-х годов в Америке. Молодёжный сленговый язык. Баба Люба is my baby. В России такого не было – у Бориса Гребенщикова упоминается Жан-Поль Сартр. Мне кажется, к рок-н-роллу это не имеет никакого отношения. Не те эмоции.

– А вам лично какой язык ближе – книжный или… шнуровский?

– Мне ближе тот язык, на котором меня понимают. Глупо с сиюминутным знакомым у пивного ларька говорить чуждыми ему словами. А выбирать собеседника не приходится. Так сложилась судьба: в пять утра ты оказался у ночного ларька, и поговорить больше не с кем. Или приведу другой пример, более доходчивый: в пьяной драке с поножовщиной вряд ли будешь вспоминать того же Сартра с его экзистенциализмом и думать о том, что находишься в пограничной ситуации. Будешь бить и кричать: «… твою мать!»

– Вы уподобляете свою жизнь и своё творчество экстремальной ситуации?

– Да. Memento mori, помни о смерти.

– Вы создали себе устойчивый образ хама. Почему на Западе хамство не почётно, а у нас – да?

– Я бы не сказал, что у нас это почётно. Хотя степень хамства в России сильно выросла за последние лет десять. Я эту тенденцию не определил, а предсказал. Она началась в тот момент, когда силовые структуры стали значить больше, чем бандиты. Когда в конце 90-х бандиты отступили от понятий и тоже стали хамить. К власти пришли менты, а большинство ментов никогда не отличались культурным поведением. К тому же так сложилось в России: если ты не послал кого-нибудь-ты не существуешь. Это потому, что в России жизнь короткая. И борьба за жизнь – дикая. Люди живут здесь и сейчас. К тому же мы до сих пор не преодолели советское наследие: личность принято ломать, как в армии. Мол, не был в армии – не мужик.

Я памятник себе сломал…

– Не могу не спросить о вашем знаменитом выступлении в 2009 году на барже перед «Авророй», откуда на вас взирали госпожа Матвиенко, госпожа Набиуллина…

– Мы выступали по просьбе моего давнишнего друга, журналиста. Получили за это какие-то сто тысяч рублей. За обычный концерт мы получаем больше, как минимум, в десять раз. И даже если бы мне сказали, что на «Авроре» окажутся самые жуткие люди планеты, – я бы всё равно выступил. Для меня люди делятся на тех, кто может слышать, и тех, кто не может. В прямом смысле. Перед глухонемыми выступать глупо, перед остальными – почему нет?

– Для вас нет личности, перед которой бы вы не захотели выступить?

– Возьмём обычный концерт. Я что, должен спрашивать биографию у каждого, кто покупает билет? Среди слушателей есть и бандиты, и плохие менты, и проститутки. Если в филармонию пришёл, не дай бог, сам Путин – что, музыкантам бросать смычки?

– Вы недвусмысленно поёте: «Любит наш народ всякое г…но». Но ведь вас тоже любит наш народ.

– Да, это определение относится в том числе и ко мне. Я стараюсь не делать из себя памятник. И всеми силами разрушаю образ важного персонажа, который мне кто-то приписывает. У нас ведь многие себя позиционируют именно как памятник. У нас большинство знает, как жить. Я – не знаю.

– То, что Толстой и Достоевский учат жизни, вам тоже не нравится?

– То, что Толстой учит, не нравится. А Достоевский не поучал, он сам был в поиске.

– Достоевский называл пороками то, что вы культивируете: пьянство, блуд, лень.

– Он называл это бедами. Да я и не говорю, что это правильно. Я рассказываю в песнях о своём пути, а выводы делает слушатель, оценивая то, во что я превратился. Вообще, конечно, это я споил страну, так и напишите. Если б я не пел – стояли бы ларьки с пивом, и никто бы в них ничего не покупал.

– Ларьки вторичны, первичен спрос.

– Людям неинтересно жить, особенно в регионах. Осудить алкаша – проще всего. А понять, почему он стал алкашом, – никому не нужно. Никакой пропаганды алкоголизма в своём творчестве я не вижу, особенно если учесть, каким голосом я всё это пою. Будь я на месте молодого слушателя, у меня бы это вызвало отторжение.

– Вы связываете алкоголизм с широтой русской души?

– Я не знаю, что такое «широта русской души». Мы сентиментальны и выдаём эту сентиментальность за духовность. Русский народ эмоционален. Ему можно поставить диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Не пройдёт и минуты от обнимки с собутыльником до того момента, когда ты ударишь его этой бутылкой по голове.

– Вам вообще дорого то, что вы русский? Ощущаете что-то такое, например, в День Победы?

– С тех пор как бабушка умерла, я не особенно справляю 9 Мая. На парады никогда не хожу. В 98-м я купил автомобиль «Победа». Тогда День Победы никому был не нужен – все ожидали кризис. А я надел на антенну красную материю и рассекал по Петербургу дедам на радость. Тогда, кстати, в Питере не было ещё такого официоза с военной техникой, как сейчас.

– Считаете, государство трясёт мускулами?

– Были бы мускулы. Другим местом трясут.

Сам за себя

– Поговорим о власти – о «жуликах и ворах», как их теперь называют.

– Ой, я вас умоляю. Кто в России не жулик?

– Вы жулик?

– Конечно. Кто платит все налоги?

– Есть люди с белой зарплатой.

– Наверно. Они никогда не давали взяток? Я не оправдываю верхушку общими нравами, я говорю о том, что меняться должен каждый в отдельности. Сними одних жуликов и поставь других – ничто не изменится.

– Идея политической конкуренции в том, что разные силы следят друг за другом, и в результате жулья становится меньше.

– Для того чтобы эта система работала, нужен многовековой парламентский опыт, как, положим, в Англии. Она тоже прошла через чёрт знает что. Сейчас мы через это проходим.

– Массовые протесты могут помочь?

– У нас, в Петербурге, я массовости не заметил. Без компьютера я бы о протестах вообще не узнал. Это исключительно московское явление. В Москве средний класс пошире, кошелёк потолще, времени побольше. На митинги выходят работники СМИ и прочие представители свободных профессий. Их называют «креативным классом», но я не понимаю, что это такое. Раз уж народился целый такой класс, покажите мне его работу. Я не вижу вокруг себя никакой креативности. Если их плоды – приколы в Интернете, то извините.

– Сергей, спасибо, что уделили нам время.

– Нет-нет, давайте поговорим о протестах. Мне непонятно, чего хотят эти люди.

– Честных выборов. Вас не оскорбляют фальсификации?

– Меня они оскорбили ещё в 96-м. Я ещё тогда всё понял и с тех пор не хожу на выборы, не трачу своё время. Выбросить в воскресенье два часа – ради чего? Если вас обманывают на рынке рядом с домом, не ходите туда. Не будет честных выборов, даже протестующие это понимают. Не будет зимой лета. Люди родились не на той планете, здесь нет справедливости.

– И всё же на Западе выборы честнее и коррупции меньше.

– Согласен абсолютно. Но западный мир – это ничтожный процент населения планеты. Мы – не Запад. Чтобы мы стали Англией, нужно время. Протестуют те люди, которые собрались жить очень долго и через сто лет хотят увидеть здесь гражданское общество. А мне не так долго жить осталось. К тому же я бы не хотел жить в Англии, там скучные люди. Вступает в силу как раз то, что называется «русской душевностью», а я это называю – ощущение близости конца. Мы, русские, каждый день испытываем невероятное давление среды. Когда на тебя что-то давит (завтрашний день или бабульки, которые тебя обматерят ни за что, или приезжие таксисты, которые дороги не знают), а потом ты избавляешься от этого, – тебе становится скучно. Мы как Маугли в джунглях: тут змея, там змея. А потом и сам змеёй прикидываешься и шипишь на кого-нибудь.

– Вы собрались скоро помереть, но вашим детям – жить и жить.

– Я делаю всё для того, чтобы им жилось полегче: семейный капитал, моя фамилия в качестве охранной грамоты. Знаете, не так давно я подробно изучил историю Февральской революции. Тогда были такие же благие намерения – в итоге они породили Октябрь. В той февральской многопартийной палитре лучше было не занимать ничью сторону, чтобы потом не было стыдно перед внуками.

– Так вы увидели в столкновениях 6 мая на Болотной призрак Октября?

– Да что вы, кому делать Октябрь? 6 мая – ерунда. Я помню 93-й год – это да, это были бойцовые бабки. А сейчас – что? Нет, может случиться что угодно, но я ни за кого, я махновец. Я буду биться за себя и за своих близких. И рваться в сторону Краснодара – там ещё остались бойцевитые ребята, там возможна какая-нибудь краснодарская республика, нормальная. Хотя сейчас меня занесло.

– Наступление на свободу опасно тем, что оно может коснуться каждого. Вы это не понаслышке знаете – Лужков запрещал вам концерты в Москве.

– Мир больше, чем Москва. Мы отправились в Нью-Йорк, Лос-Анджелес. Мы объехали пол-Европы. За смешные деньги, да. Но не в деньгах же счастье. Экономически мы из-за Лужкова потеряли, но зато приобрели огромную практику. Наступление на свободы, конечно же, пугает. Но на данном этапе мне не кажется, что свободы нет. Сказать, что её нет, – значит плюнуть в 85-й год, когда её действительно недоставало. У меня долгая память – я знаю, что такое отсутствие свободы.

– Разве тогда не пришлось её добиваться? Она с неба упала?

– Моё глубокое убеждение: да, её спустили сверху. Ленинградский рок-клуб был инициирован комсомольской ячейкой. Государственный «Огонёк» (вовсе не диссидентский самиздат) в 85-м печатал крамольные статьи, о которых в 84-м и помыслить не могли. Вся эта перестройка с приватизацией – хитроумный план советской власти. Кто разбогател? Член КПСС Путин, член комсомола Ходорковский. Игроки того же самого поля. Людям сказали: вот вам гласность. А люди подхватили.

– Но если бы народ не вышел в 91-м против ГКЧП, то сейчас не было бы никакой гласности.

– Наверно. Я в 91-м думал точно так же и вышел на улицу. Мне было 18. Будь мне сейчас столько же, я бы тоже вышел. Молодость – это романтика, другое ощущение жизни, вера в то, что мир можно изменить. Я не в том возрасте, мне 39. Я уже не могу выйти на улицу в качестве простого участника – я должен быть идеологом. А я в этом не шарю и могу напортачить, вместо того чтобы принести пользу.

– Всё-таки вы рассуждаете очень отстранённым голосом.

– Я, знаете ли, за…лея переживать. От моих переживаний ничто не меняется.

– У вас конкретно сегодня вечером такое настроение?

– Нет. Я года три назад всё это переговорил на кухне – уже тогда началось брожение в головах. А сейчас мне интереснее новая тёлочка, чем политика. Так уж сложилось.

Глеб Самойлов: «Это риск

Но я не могу мириться с тем, что есть»

«АН» № 319 от 19.07.2012

В 2010 году «Агата Кристи» прекратила своё существование. Но младший из двух братьев-вокалистов коллектива – Глеб Самойлов – создал группу «Матрица» и выпускает альбом за альбомом. Он крайне не любит, когда журналисты противопоставляют его и Вадима. И всё же признаёт: одна из причин распада «Агаты» – политика. Вадим – друг Суркова и организатор встречи рок-музыкантов с Медведевым. Глеб – певец протеста.

Против линчевания

– Ваш прошлогодний альбом «Треш» получился даже более протестным, чем «Второй фронт» 1988 года.

– Потому что тогда была иллюзия, будто мы побеждаем. Это потом уже стало ясно, что нас подталкивала часть правящей элиты, которая в своих интересах провела перестройку и прибрала всё к рукам. Агатовская песня «В интересах революции» – это стёб над нами тогдашними. «Пока ты чистый, пока ты прёшься по борьбе, любая кукла умрёт от счастья на тебе». Но в то же время мнить себя революционером – лучшее чувство, что я испытывал. И теперь испытываю вновь.

– В двух словах: почему вы – против?

– Эта власть унаследовала худшие черты Российской империи, СССР и ельцинской России. И при этом не взяла от них ничего хорошего. Фальшь, пренебрежение гражданами. При Ельцине было такое же грабительство, но он хотя бы прессе рот не затыкал. А эти – ну во всём «преуспели».

– Вы выступили на протестном «Марше миллионов». Каково вам, «красно-коричневому», стоять рядом с Немцовым, «символом ельцинизма»?

– Раньше меня смущала возможность такого соседства. Но в определённый момент я понял: петь песни и читать стихи в гордом одиночестве – уже недостаточно. Люди, которые выходят на улицы, делают это не ради кого-то – не ради Немцова, Навального, Удальцова. Люди выступают против, и они едины в этом.

– Вместе с другими представителями интеллигенции вы подписали письмо против уголовного наказания для девушек из группы «Пусси Райот», исполнивших в храме Христа Спасителя антиправительственный «панк-молебен».

– Перед последней – позорной для России – Олимпиадой состоялось мероприятие в том же самом храме. Чиновник от спорта заявлял: победим, не отдадим, оправдаем доверие. А сзади него – плюшевые голубые Чебурашки. Это издевательство над верой или нет? Вот и ответ, почему я подписался.

– Кто-то из «Пусси Райот» связан с гей-движением. А вы в своё время написали песню «Гетеросексуалист» – в ответ на медийный гомосексуализм.

– Это же не антигейская песня. Была дикая популярность педерастии, и мне захотелось заявить: а я – такой. Кстати, с гомосексуализмом произошло то же, что и с политикой: скрытость и фарс (смеётся). И с наркоманией то же самое.

– О наркомании. Известен случай, когда вы выступили на антинаркотическом фестивале под флагом «Единой России».

– Было два концерта – я сыграл только на первом. Меня заверили, что это не политическое мероприятие. Обманули, заманили. Я сказал: «Хорошо хоть, что Путина здесь нет». А мне говорят: «Он завтра будет». Я отказался выступить. Увы, я лишил своих музыкантов денег, но иначе было нельзя.

– Как вам методы борьбы с наркоманией вашего уральского земляка Евгения Ройзмана?

– Не возьмусь оценивать. Кому-то, может быть, нужны такие методы – приковывание наручниками к кровати в бараке. А кому-то и это не поможет, если он сам бросить не хочет. Мне лично в решении данной проблемы помогла мама.

– А как вам самосуд над барыгами?

– Я против линчевания. И вообще, если уж кого и линчевать, то тех ментов, которые крышуют барыг, а точнее – тех дядь в костюмах, которые крышуют таких ментов.

Злые буквы

– Пройдёмся по новому альбому. Вас может подвести под уголовную статью песня «Делайте бомбы, а не секс».

– В песне я не призываю, а, напротив, сожалею об этой тенденции. Кончилась эпоха цветов. «Миру мир» – в прошлом. Теперь всё решают бомбы – бомбы государств-агрессоров, бомбы террористов.

– В другой песне вы называете полицейских вчерашней гопотой.

– В Москву специально набирают полицейских из провинции, потому что многие из них ненавидят москвичей по определению. Очень мудро. Власть не хочет единения полиции с народом. Наши органы задуманы как карательные.

– «Кто митингует, тот парится зря». Как вас понимать?

– Альбом был написан до того, как на улицы вышли 200 тысяч человек. Теперь мы живём в другой стране. Большинство политически активных людей – против. Это вам не таджики с узбеками, которых на госакции сгоняют (не хочу обидеть национальные меньшинства, если что).

– А к чему приведут протесты?

– Это от властей зависит. Если начнут репрессии, то получат такое боевое подполье, какого не было даже при Николае II.

– Угрожаете?

– Наоборот, пытаюсь достучаться, предотвратить гражданскую войну.

– То есть вы допускаете, что в результате протестов может стать только хуже?

– Это риск. Но я не могу мириться с тем, что есть.

– Ещё строчка: «Когда всё взорвётся, мы будем не здесь». Посеете революцию и свалите за бугор?

– Вы процитировали песню-фантазию о людях, которые покидают планету. Я – за бугор? У меня и возможности такой нет.

– Почему же? Вы небедный человек.

– А я-то думал, за пиво вы заплатите (смеётся). Грубо говоря, у меня нет ни копейки. Нет никаких вложений, недвижимости. Есть только мои авторские права, которые в России не стоят ничего.

Свобода молчания

– Появившись в 1988-м, «Агата Кристи» уже не застала прессинга?

– Не застала. Была единственная попытка – в Болгарии, в 89-м году. Нашего директора пригласили в советское посольство и стали её воспитывать: «Вы понимаете, что ваша группа участвует в антикоммунистическом мероприятии?» Но эти люди уже не могли ничего с нами сделать. А сейчас – могут.

– С вами лично?

– На меня им наплевать, мои выступления не имеют такого веса. А вот с «Пусси Райот» – сделали.

– Неужели вы считаете, что рокерам сейчас затыкают рты?