bannerbanner
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
5 из 7

– Сердечный приступ? – выдвинул предположение Макгрей. – Может, они перепугались до смерти, когда появилась длань Сатаны?

– Рид ничего здесь об этом не упоминает, – ответил я, перелистав отчет.

– Думаешь, он забыл проверить такую версию?

Я усмехнулся.

– Я-то думал, ты ему полностью доверяешь…

– Ох, да прекрати уже!

Я постучал папкой по подбородку. Рид вернется только через несколько часов.

– Черт возьми, не могу я столько ждать. Сам проверю.

Макгрей захихикал.

– Будешь в кишках копаться? Предвкушаю это зрелище.

Я снял сюртук и, закатывая рукава, бросил на него убийственный взгляд. Я мог бы поведать ему, что произвел множество вскрытий, пока учился в Оксфорде, но предпочел этого не делать. Макгрей неустанно напоминал мне, что я бросил университет. И вскоре я вспомнил тому причину.

Рид хранил инструменты в стоявшем неподалеку деревянном ящичке, из которого я достал две пары щипцов и ножницы. Я решил начать с осмотра полковника, поскольку он выглядел наименее вероятным кандидатом на смерть от испуга.

Очень осторожно я разрезал швы, после чего при помощи щипцов отогнул кусок кожи. От чавкающего звука меня едва не стошнило.

– Подержи, – велел я Макгрею и с помощью второй пары щипцов оттянул кожу на другой стороне груди покойного. Как я и ожидал, жира на теле полковника почти не было – лишь тонкая желтоватая прослойка.

– Что ты ожидаешь увидеть? – спросил Макгрей.

– Если они умерли от сердечного приступа, то сердечная мышца должна была почернеть. Обычно это сразу заметно.

Свободной рукой (и набрав в грудь побольше воздуха) я ощупал ребра и понял, что Рид действительно отпилил их вдоль грудины. Я оттянул кости в сторону и между легкими обнаружил одно из самых жилистых сердец, какие когда-либо видел.

– Выглядит вполне здоровым, – сказал я, прозвучало довольно напряженно. Я снова сделал глубокий вдох, уже не заботясь о том, что подумает Макгрей, и заставил себя вытащить сердце наружу. Рид также перерезал артерии, поэтому я беспрепятственно поднял его, чтобы рассмотреть поближе. – Абсолютно здоровым.

Орган был красным и плотным, словно готовым сейчас же ожить и снова забиться. Секунду я любовался его устройством: силой мышц, идеальным расположением артерий, тонкими ветвящимися венами. Я держал в руке элегантный, производительный двигатель, способный проработать всю жизнь. Внезапно я вспомнил, почему когда-то считал медицину своим призванием. Впрочем, ежедневное занятие оной решительно свело бы меня с ума.

Я положил сердце на место, накрыл его ребрами и снова зашил кожу – не так аккуратно, как Рид, отметил я про себя с досадой.

– Не хочешь проверить еще одно? – поинтересовался Макгрей, увидев, что я поспешил к кувшину с водой и миске.

– Нет, меня устраивает работа Рида. – И я не выносил ощущение влаги и слизи на руках.

Макгрей провел рукой по лицу, издав стон, который передал мне его разочарование.

Я потянулся за тряпкой, чтобы вытереть руки.

– Раз уж тела не дали нам никакой новой информации, то, может, хоть на месте их гибели что-нибудь найдется.

Массируя виски, Макгрей кивнул.

– Угу. Есть такой шанс.

Он шагнул к столу Рида и набросал тому записку с просьбой провести химические пробы как можно скорее. Затем мы отправились в Морнингсайд.

Я был расстроен, что осмотр тел не пролил свет на дело; впрочем, я еще не знал, что вскоре наше расследование превратится в еще более запутанную головоломку.

7

Стоило нам выйти наружу, как трое газетчиков, несмотря на так и не прекратившийся ливень, преградили нам путь, словно стая голодных стервятников.

– Это вы расследуете дело об убийствах в Морнингсайде?

– Что вам сказала цыганка?

– Думаете, это дело рук демона, инспектор Девяти…

Макгрей вытянул руку в сторону одного из них: кончик его пальца и нос репортера разделяло всего полдюйма. Ему даже рот раскрывать не пришлось. На миг установилась тишина, затем парень сглотнул и отступил – на безопасное расстояние, с которого продолжил выкрикивать дерзости.

Макгрей невозмутимо зашагал дальше, я подозвал ближайший кеб. Не успел я запрыгнуть внутрь, как один из писак дернул меня за руку, лепеча какой-то бред про смерти в ночь на пятницу, тринадцатого.

Макгрей схватил его за воротник и отпихнул в сторону, оттеснив им, как тараном, его коллег. Мы одновременно влезли в коляску.

– Пятница, тринадцатое! – с негодованием проворчал Макгрей, пока экипаж набирал скорость.

– А что? Ты тоже думаешь, что это бред?

– Конечно, это чертов бред! Катерина выбрала этот день из-за фазы Луны.

На это я ответил лишь вздохом, а возничий повез нас на юг.

Когда мы доехали до Морнингсайда, дождь припустил еще сильнее.

Дом Гренвилей стоял в конце Колинтон-роуд, сразу за ее пересечением с Напьер-роуд. То была самая окраина Эдинбурга – место, где разбогатевшие выскочки ныне воздвигали для себя особняки.

Дом окружали обширные владения, а границы их были размечены высокими платанами, все еще в густой листве, так что с дороги поместье совсем не просматривалось. Спрашивать у соседей, не видели ли они чего-нибудь, не было смысла.

Кеб заехал в ворота и повез нас мимо заросших лужаек. И тут издалека до нас донесся звук, тонкий и протяжный, раздававшийся с равномерными промежутками. Только когда кеб остановился возле дома, мы поняли, что это выл изможденный пес.

Бедное животное, промокшее до костей – огромный черный мастиф, – сидело возле главного входа и испускало душераздирающие стенания в адрес неба.

Я вышел из кеба, ступив прямо в коричневую лужу, и раскрыл зонт.

– Довольно… претенциозно, – заключил я, брезгливо оглядев внушительный фасад дома. На нем присутствовало сразу несколько несочетаемых элементов, которые смотрелись бы дико даже на Букингемском дворце: башенка, слишком толстые для своих портиков греческие колонны и два льва-переростка, охранявшие ступеньки парадного крыльца. Дешевый песчаник, из которого они были высечены, непогода размыла бы спустя каких-то пару лет.

Одной рукой Макгрей погладил пса по голове, а другой почесал ему за ухом. Животное перестало выть и теперь тихонько поскуливало.

– Что же случилось с твоим хозяином, а, дружочек? – ласково спросил Макгрей. Он осмотрел ошейник и нашел никелевый жетон. – Зовут тебя Маккензи. Хорошее имя. И ты принадлежал Питеру Уилбергу! Здесь есть его адрес, Фрей.

– Отлично. Сэкономим время на его поисках. Ключи у тебя?

Девятипалый еще раз погладил пса и, достав связку из нагрудного кармана, поднялся по каменным ступеням.

– Жди здесь, – махнул он одновременно и возничему, и псу, а затем отпер тяжелую дубовую дверь.

Петли заскрипели, и звук эхом разнесся в загробной тишине дома. Внутри было очень холодно, а неумело расположенные окна едва пропускали свет.

– Они точно здесь жили? – спросил я, потому что место производило впечатление давным-давно заброшенного.

– Ага, – сказал Макгрей. Его шаги отдавались в коридоре гулким эхом, пока мы углублялись в дом. – Полковник, его жена и старик.

Что-то там было в воздухе. Нечто враждебное. Возникло чувство, будто невидимая рука устремилась ко входу и теперь толкала меня в грудь, вынуждая уйти. Я выбросил эту мысль из головы.

– Стало быть, все слуги ушли, – сказал я. – Еще до сеанса?

– Ага. Катерина так попросила. И после того, как вывезли тела, никого сюда больше не пускали, так что все должно быть…

Запнувшись обо что-то, я чуть не упал – пришлось даже схватиться за стену.

– Дерьмо! Надо было фонарь взять, – проворчал я. И понял, что споткнулся о половую доску. На протяжении всего коридора несколько штук было выдернуто со своих мест.

– Что-то сомневаюсь, что они тут ремонт затеяли, – сказал Макгрей.

И действительно, когда мы заглянули в одну из боковых комнат – в маленькую гостиную, то обнаружили, что и там обшивка была частично снята и с пола, и со стен.

– Судя по всему, они действительно что-то искали, – пробормотал я. – Так… где же все произошло?

– Макнейр говорил, что их нашли на втором этаже.

Мы поднялись по широкой лестнице, переступая через куски оторванного ковра и чуть ли не на ощупь продвигаясь вперед.

Внезапно в лицо мне дунул сквозняк, словно хлопнув меня по щекам – как призрачная рука. Я на секунду остановился и ущипнул себя за нос. Закрыв на мгновение глаза, я увидел сотни огней, отражавшихся в неспокойных водах озера и преследовавших меня.

В саду снова завыл пес.

– Ты в порядке, Перси?

Я тряхнул головой и вцепился в перила – прикосновение к полированному дереву вернуло меня в реальность.

– Да, – уверил я Макгрея, но он взглянул на меня с сочувствием, от которого я испытал лишь раздражение.

– Фрей, после того как моя сестра…

– Пойдем, – перебил я и обогнал его. – Которая комната? – уточнил я, поднявшись на пролет.

– Большая гостиная. Похоже, это она. – Он указал на приоткрытую дверь, сквозь тонкую щель которой пробивался солнечный свет. Макгрей медленно ее открыл, и петли заскрипели так же, как и на парадной двери.

Я настроился было увидеть что-то чудовищное, но в кои-то веки ничего подобного не случилось. Мы с Девятипалым чуть ли не на цыпочках ступили внутрь комнаты и молча вбирали каждую деталь. Окно выходило на южную сторону (моя мачеха пришла бы в ужас), а шторы были распахнуты, так что света нам вполне хватало.

Эта комната единственная во всем доме не выглядела раскуроченной; все ковры, обои и стенные панели из дерева были на своих местах. Пара книжных шкафов и тележка с напитками тоже казались нетронутыми.

Вид у гостиной был вполне обжитой. И лишь ее центр напоминал о смерти.

Там стоял круглый стол, явно не из этой комнаты. Его окружало семь довольно уродливых чиппендейловских стульев, два из них были опрокинуты. Белая скатерть съехала: в одном месте она была смята чьей-то рукой. Я представил, как умирающий цепляется за нее, падая на пол.

Я подошел поближе и увидел семь серебряных подсвечников. Лишь два из них по-прежнему стояли, остальные беспорядочно валялись на столе. Расплавившийся воск растекся и образовал застывшие лужицы с черными крапинками фитилей. Скатерть под ними обгорела: свечи подожгли ее, но воск, очевидно, затопил пламя. Что, надо сказать, было большой удачей: в противном случае комната могла бы сгореть дотла.

Макгрей наклонился и осторожно положил ладонь на стол рядом с пятном, которого я не заметил, – темным кругом, вероятно, оставшимся от графина.

– Здесь стояло подношение с кровью, – сказал он. – Единственный предмет, который наши парни отсюда забрали.

Я осмотрелся. На тележке стояли два недопитых стакана со спиртным и фарфоровая чашка с остатками чая, рядом с которой лежал цилиндрический сгусток пепла, все еще сохранявший форму сигары.

– Похоже, что все произошло очень быстро, – пробормотал я. – Предположу, что в течение пары минут. Иначе беспорядок был бы куда серьезнее.

Макгрей кивнул с довольно удрученным видом. Как и тела погибших, комната не давала нам никаких явных подсказок. Было понятно, где сидели люди, что они пили и курили; достаточно ясно, какой стул занимала Катерина – потому что ее длинные ногти оставили глубокие отметины на скатерти; вполне очевидно, что кто-то уронил сигару на пол; логика подсказывала, что чай пила миссис Гренвиль – на чашке остались следы помады…

Но здесь не было ни оружия, ни подозрительных пузырьков – ничего, что говорило бы о борьбе или злодеянии. Единственное свидетельство переполоха нашлось позади стола. Там мы обнаружили дорогостоящий фотографический аппарат, который лежал на полу.

Тренога уцелела, но вот гофрированные меха были смяты, а линза выпала. Стеклянная пластинка – или пластинки – были разбиты вдребезги.

– Похоже, кто-то на него упал, – произнес я, присаживаясь рядом с Девятипалым.

– Видимо, эта девица, Леонора. Катерина сказала, что она сделала несколько снимков. Та вспышка света, которую она видела, должно быть, исходила отсюда.

Я тщательно осмотрел аппарат. Вокруг него лежали обломки – ровный круг из осколков стекла и погнутых деталей. Складывалось впечатление, что мисс Леонора просто упала замертво, и никто из гостей не сумел прийти к ней на помощь.

Затем мы увидели деревянный ящичек, который стоял возле ближайшей стены, обшитой дубом. Он был большим и увесистым, а в замке его все еще торчал медный ключ.

– Пластинки? – с восторгом спросил Макгрей.

Я подошел к ящичку и осторожно его приоткрыл, полагая, что внутри могут быть уже отснятые пластинки.

– Дерьмо, – выругался я, откинув крышку. – Все эти пластинки новые.

Они были аккуратно расставлены в специальном отделении, заполненном лишь наполовину. Я заметил, что на зеленом бархате, которым был выстелен ящичек, остались следы на месте пластинок, явно вынутых в спешке.

В отделении поменьше хранились реактивы, линзы и жестянки с порошком для вспышки.

Макгрей бросил на них огорченный взгляд и уставился на осколки на ковре. Он с мрачным видом поковырялся в стекле.

– Жаль… Всего один чертов фотоснимок мог бы рассказать нам массу… – Макгрей резко обернулся. Я слишком хорошо знал это выражение его лица. Он что-то услышал.

Он медленно встал, глядя на приоткрытую дверь. Я сосредоточил все внимание на узкой щели, но видел лишь темноту.

– Посмотри-ка в окно, – громко произнес Макгрей, отрицательно качая головой и указывая на дверь. – Что это там на лужайке?

И тут я услышал слабый звук – что-то шуршало по ковру в коридоре. Кто-то там был.

Макгрей потянулся за револьвером, и мы увидели, как за дверью мелькнул чей-то серый рукав. Девятипалый бросился вперед и пинком распахнул дверь.

– Ты кто, мать твою, такой?

От его вопля я вздрогнул и чуть не выронил ящичек с пластинками. Я поставил его на пол и ринулся к двери.

В темноте коридора стоял упитанный седой мужчина, лицо его выражало неподдельный ужас. Он волок за собой большой мешок, перевязанный бордовым шнуром от штор, который он все еще сжимал в руке.

– Ты кто, мать твою, такой? – повторил Макгрей. – Отвечай! Пока не обделался.

Когда тот заговорил, голос его прозвучал так утробно, как будто именно это только что и произошло.

– С-слуга, сэр.

– Чей?

– Полковника Гренвиля, упокой Господь его душу.

Макгрей показал на мешок.

– А это что у тебя такое?

Мужчина взглянул на мешок, отпустил шнур, затем снова перевел глаза на нас. Поразмышляв с мгновение, он глупо улыбнулся, как ребенок, которого поймали за поеданием чужого куска торта.

И побежал прочь.

Девятипалый зарычал.

– Ох, да что ж они вечно…

И рванул за слугой с револьвером в руке, а я – следом за ним.

Мы сбежали с лестницы, Макгрей кричал мужчине, чтобы тот остановился. Он выстрелил в потолок, и куски гипса засыпали коридор как раз в тот момент, когда мужчина распахнул входную дверь.

Я увидел, как он мчится через лужайки со скоростью ветра и поскальзывается в грязи, огибая наш экипаж. Мы с Макгреем прицелились из револьверов, от чего возничий скорчился и завизжал.

За миг до того, как я нажал на курок, впереди показалась темная фигура. Огромный мастиф несся с пугающей скоростью – он настиг слугу за несколько прыжков и бросился на него, повалив его прямо в хлюпающую грязь. Мужчина бился и извивался, но пес крепко придавил его к земле своими мощными лапами.

Мы поспешили к ним – я опасался, что пес порвет мужчину на клочки. Макгрей же довольно потрепал зверюгу по шее, словно тот был его питомцем.

– Молодец, Маккензи! Отпусти несчастного засранца.

Пес не двинулся с места, продолжая рычать, и Макгрею пришлось оттянуть его за ошейник.

Я с облегчением удостоверился, что слуга был цел и невредим, разве что вымок и весь извозился в грязи.

– Ну надо же! – торжествующе провозгласил Макгрей, поднимая мужчину за грудки, словно тот был еще одним псом. – И ведь сегодня еще даже не Рождество!

– Я все могу объяснить! – заныл тип, пряча лицо, будто все еще опасался нападения мастифа. – Я все могу…

– Ох, заткнись уже! У тебя будет на это время.

– Кто вы такой? – спросил я.

– Х-холт. Александр Холт, – заикаясь, произнес он.

– Лакей полковника?

– Камердинер, вообще…

– Фрей, отвези его в Городские палаты. Я сам закончу осмотр дома.

Я чуть было не предложил ему поменяться ролями (в конце концов, грубой силой из нас двоих отличался именно Макгрей), но один лишь взгляд на тот дом заставил меня передумать. Ни за что не признался бы в этом вслух, но мне совсем не хотелось бродить по тем мрачным комнатам одному.

Да что же со мной творилось?

8

Проклятые газетчики все еще шныряли вокруг Городских палат, когда я туда вернулся. После нескольких часов под дождем вид у них был жалкий, но глаза их осветились радостью, когда они увидели, что я веду помятого слугу.

– Мистер Холт! – хором закричали они. – Вы признаете вину? Вы же говорили, что виновата цыганка!

В этот момент констебль Макнейр подоспел ко мне на помощь и избавил меня от необходимости прокладывать себе дорогу локтями.

– Да будет тебе известно, что когда-то к полицейским относились с почтением! – проворчал я Макнейру, как только мы вошли в здание. Сухопарый рыжий офицер повел мистера Холта в камеру. – В кебе еще остался тяжелый мешок, – сказал я ему. – Пусть кто-нибудь занесет его ко мне в кабинет.

Я поспешил в подвал прямиком к столу Макгрея, где он держал виски. Я сделал большой глоток прямо из бутылки. Готов был поклясться, что все еще чувствовал тот мерзкий холодок, пробравший меня в доме Гренвилей, и только жгучее спиртное смогло прогнать это ощущение.

Кто-то вошел в кабинет именно в тот момент, когда я снова поднял бутылку.

– Не обращайте внимания, – сказал я, прочистив горло перед вторым глотком. – Это для лечебных целей.

Обернувшись, я увидел худощавого мужчину средних лет с каштановыми волосами и глубокими складками вокруг глаз. Он стоял, переплетя пальцы на груди, как священник, и наблюдал за мной, приподняв бровь.

– Инспектор Фрей, полагаю?

В ту же секунду в кабинет вошел молодой клерк, неся мешок с добычей Холта. Он положил его на стол Макгрея и, прежде чем покинуть комнату, кивнул этому мужчине.

– Суперинтендант.

Именно в тот миг, когда я осознал, что смотрю на нового главу шотландской полиции, капля виски сползла у меня по подбородку. Слегка покраснев, я стер ее платком и отставил бутылку в сторону.

– Суперинтендант Тревелян, – произнес я, также склонив голову, но не заботясь о том, чтобы звучать услужливо. – Рад знакомству.

Он бросил критический взгляд на виски, но комментариев на эту тему не последовало.

– Улики? – спросил он, кивнув в сторону мешка.

– Да. И мы взяли еще одного подозреваемого.

– Хорошо. Надеюсь, не еще одну гадалку. – было сказано без доли юмора. Этому мужчине, несмотря на его мирный вид, явно было не до шуток. – Я попросил клерка подготовить для вас эти документы, – продолжил он, указав на мой стол. Только тогда я заметил на нем стопку бумаг.

– Официальные документы всех жертв. Свидетельства о рождении, о заключении брака и тому подобное.

Я был ошарашен. Толковый суперинтендант – и, более того, шотландец – не вписывался ни в одну из моих привычных парадигм.

– Спасибо, сэр. Как вы узнали, что мы…

– Знать – моя работа. И я хочу, чтобы вы проявили деликатность во время расследования. На мой вкус, вокруг этого дела и так уже многовато шумихи. Мне пришлось отправить пару офицеров разогнать толпу на Кэттл-маркет. Люди хлынули в пивоварню той цыганки, будто это какая-то святыня. – Он вздохнул. – Завтра на предварительном слушании нас ждет балаган. Надеюсь, вы с этим справитесь.

Я кивнул.

– Мне уже не впервой, сэр. Возможно, вы видели мои отчеты, я возглавлял обвинение в деле серийной убийцы по прозвищу…

– Милашка Мэри Браун, – перебил он меня. – Да. Хотя некоторые офицеры поговаривают, что вы слишком уж любите рассказывать эту историю.

Даже если это была еще одна попытка пошутить, то на лице его она никак не отразилась. Он шагнул чуть ближе ко мне, и я почуял, что, несмотря на внешнее спокойствие, внутри его звенит напряжение.

– Что касается других дел, – сказал он, чуть понизив голос, – сообщил ли вам инспектор Макгрей, почему вы двое до сих пор здесь служите?

Я набрал воздуха, подготовившись к изнурительному расспросу.

– Сообщил.

Несмотря на выжидающий вид инспектора, больше я ничего не добавил. Он терпеливо подождал некоторое время, но в конце концов перешел к сути.

– Полагаю, вы не сможете пролить свет на подоплеку подобного запроса? Или на то, почему приказ исходит от… подобной персоны?

Он не решился даже вскользь упомянуть вмешательство премьер-министра. Я вспомнил схожий разговор с предыдущим суперинтендантом. С той поры не прошло и года, однако мне казалось, что минула целая жизнь. Мое отношение к службе изменилось, скажем так, кардинальным образом. Всего пару месяцев назад я попытался бы хоть как-то объясниться; сегодня же мне было все равно, и в любом случае решение оставалось за премьер-министром, а этот человек не обладал полномочиями меня уволить.

– Именно так, сэр, – таков был мой немногословный, но искренний ответ. Я не собирался давать ему доскональный отчет о мрачных подробностях ланкаширского дела.

Тревелян изучающе воззрился на меня. Интересно, каким тоном он бы разговаривал с Макгреем. К моему изумлению, он решил не пускаться в дальнейшие расспросы, только заговорил еще тише:

– Я закрою глаза на детали этого дела, но если однажды понадобится моя помощь…

Мы молча взглянули друг другу в глаза. Какая же чудная вышла беседа: так мало сказано, так много неизвестных, но столько очевидных намеков.

– Вы знаете, где меня найти, – заключил он.

С этими словами он обратился ко мне не как к подчиненному. Уходя, Тревелян кивнул мне, как своей ровне.

Я решил, что он мне нравится.


Сперва я осмотрел вещи, которые пытался стащить мистер Холт.

В мешке обнаружились несколько дорогих кожаных аксессуаров, пара карманных часов, два толстых пальто и кое-какое охотничье снаряжение, присутствием которого объяснялись размеры и тяжесть мешка. Эти вещи, пусть и не безделушки, не показались мне особенно ценными. Я думал, что увижу деньги, облигации или украшения миссис Гренвиль. Найденное же скорее выглядело набором памятных вещиц.

Я чуть было не отпихнул мешок в сторону, но тут кое-что привлекло мое внимание. Крошечный черный сверток, почти затерявшийся в складках мешковины. В нем была тонкая цепочка, на которой висел довольно необычный кулон: золотой самородок размером примерно с ноготь. Шероховатый и тусклый, он выглядел так, будто его только что добыли из прииска.

Я рассмотрел его и спрятал в свой стол. С этим можно разобраться позже.

Затем я занялся документами семейства. Их досье оказались более чем содержательными, чем я ожидал, и нарисовать семейное древо было проще простого. Проведя семейные связи, я подчеркнул имена всех скончавшихся и обвел имена тех шестерых, что погибли в пятницу. Картина начала проясняться.

Бабушка Элис действительно была замужем дважды и родила пятерых детей – троих в первом браке и двоих во втором. Лишь одна из них – мать миссис Гренвиль – до сих пор была жива. Судя по датам, ей было пятьдесят шесть лет, и я сделал вывод, что именно ей досталась опека над тремя осиротевшими детьми полковника.


Столь же удивительно было и то, что в живых остались только двое внуков Элис, и между ними наблюдалась странная симметрия: одного звали Уолтер Фокс – он был единственным сыном старшей дочери Элис (которая умерла несколько лет назад). Второй, Харви Шоу, приходился сыном младшему ребенку Элис, Ричарду, также покойному. Уолтеру и Харви было тридцать восемь и тридцать два года соответственно. Я подозревал, что мы, скорее всего, увидим их на предварительном слушании.

Когда я решил в последний раз взглянуть на проделанную работу, в кабинет ворвался Девятипалый. Вымокший до нитки, он притащил с собой огромную рыбину, завернутую в промасленную газету. К моему изумлению, следом за ним вошли два пса. Маккензи и Такер, свесив языки, прыгали у него под ногами, а Макгрей забрасывал им в пасти ломтики рыбы.

– Ты что, пешком сюда из Морнингсайда шел?

– Ох, нет, конечно, ты умом тронулся? Только из «Энсина». Там же льет как из ведра.

Макгрей плюхнулся за свой стол, задрал ноги и забросил пригоршню жареной картошки к себе в рот.

– Я забыл с утра поесть. Проголодался как черт!

Мне пришлось заткнуть нос.

– Ты нашел что-нибудь?



Он взглянул на меня с тем своим загадочным видом, за которым обычно следовали его глупые комментарии.

На страницу:
5 из 7