Текст книги

Роман Сергеевич Ударцев
Ведун


– А как это выглядит у них?

– Земля, небо… слияние противоположностей…

Михайло почти видел, как его жена снимает с себя одежду и становится в ручей, а Маришка льет ей на плечи воду, напевая непонятную и красивую песню. Капли холодной воды уносят старость и болезнь. Затем она ложится прямо на траву, набраться от Матери-Земли силы, а ведунья садится рядом и шепчет древние заговоры. Красивая картинка дернулась от слов Владимира:

– Только это очень больно. – Михайло посмотрел на спокойного юношу с колючими глазами, ведун повторил – ты, все верно увидел, но учитывай, что они, женщины, другие. И для них это очень болезненная процедура. Так что помни об этом, прежде чем начнешь снова кулаки распускать. – хозяин покраснел, от стыда – Прокляну. – жестко добавил Владимир.

Молчание нарушилось только с приходом женщин. Вера держалась за плечо юной ведуньи, совсем непросто дался ей обряд. Маришка села рядом с другом и тот сразу сунул в ее подрагивающую ладонь «батарейку». Через минуту ее лицо порозовело.

– Слушайте внимательно! Две недели никаких контактов друг с другом, поститесь. – Маришка связывала волосы в привычный конский хвост – Я рассказала Вере, что можно употреблять, главное ничего животного не ешьте, тела должны приспособиться к новому обмену веществ.

Глава вторая.

Маришка свернулась клубочком на стоящем под навесом старом диване и спала. Ее спутник смотрел на девушку и слушал звуки сельской ночи. Оглушающий концерт сверчков и далекий смех сельской молодежи, сонное мычание коровы и мат упавшего в канаву пьяницы. При желании он мог бы разобрать все эти звуки на составные части и узнать почти все об источниках, но было лень. Гораздо большее удовольствие доставлял этот нейтральный шум. Не отвлекающий, после обильной еды, он убаюкивал.

Вова сам не заметил, как уснул, ему приснился сон, тяжелый и тоскливый, как будто он снова бродяжничает в Харькове, голод и холод, злыми псами вгрызаются в немытое тело…

– Тыщенко сегодня на смене, – шепнул ему идущий мимо Леша-лохотронщик.

Вова вздохнул, день начался хреново, и ему сильно повезет, если он останется при своих. Тяжелая, шестьдесят-лохматого года выпуска, коляска, заскрипела. Делать нечего, придется идти на промысел, иначе Дуся его изобьет и, что гораздо хуже, не накормит. В двенадцать лет Вова точно знал, что мир это одна большая помойка, и ему в этой помойке барахтаться на самом дне. В переходе были люди – вокзал не засыпал никогда, но пока не пошли электрички с работягами из пригородов и заработка не будет. «Колхозники» жили беднее, но «копеечку» кинут куда охотнее, чем злая и не выспавшаяся дочка бизнесмена, возвращающаяся на учебу.

Он еще не скинул плед, но уже мерз. Вот его место, за которое Дуся отстегивала вокзальным ментам. Если бы сердобольные прохожие знали, что за право попрошайничать в переходе, он каждый день платит столько, сколько не каждый из них зарабатывает за неделю, они бы задумались что лучше, работать или просить милостыню. Вова грустно усмехнулся, как и в любом бизнесе, львиную долю прибыли, забирал себе организатор, а не исполнитель.

Вова размотал плед, и поправил искореженные ноги, он их никогда не чувствовал, но Дуся уверяла что если их вывернуть определенным образом, то выглядит жалостливее. Табличка с криво написанной просьбой помочь, кто, чем может, привычно уперлась в подбородок. В детском доме парень учился лучше всех, но Дуся высмеяла его табличку, где он красивым почерком и вежливо обращался к людям с просьбой оказать материальную помощь калеке. Где ты видел, сквозь хохот сказала она, грамотного нищего? Мы должны быть убогими, и глазами тоже нечего искрить, лучше дебилом прикинься!

Полгода спустя, глаза мальчика действительно потухли. Холодный в любую погоду подземный переход, отвратительная бурда, которую, вечно пьяная Дуся, почему-то называла едой, побои, не они сломали парня, нет. Безысходность, вот груз что убил в нем желание жить. Что бы он ни делал, он останется тут, и ничто не способно это изменить. Кроме разве что Бога, но к собственному несчастью, Вова был умным мальчиком и понимал, что Всевышний вряд ли будет вмешиваться в его глупую жизнь. Делать в переходе совершенно нечего, и парень думал, целыми днями, это сводило с ума и приводило в ярость. Если бы он был, хоть чуть-чуть глупее, жизнь стала бы проще. Не лучше, но проще. Когда нет осознания, что ты живешь в грязи, нет, и желания из этой грязи выбраться.

Толстая тетка, со словами «бедный ребенок», кинула ему пятерку, Вова фальшиво улыбнулся и перекрестился. Таких теток он ненавидел всей душой, потому что одна из таких бросила его в роддоме, возможно, эта самая. Конечно, парень понимал, что это маловероятно, встретить собственную мамашу, и ненавидел всех. Да, он родился уродом, кто знает, что произошло с женщиной родившей его во время беременности. Упала? Выясняла отношения с благоверным? Пыталась самостоятельно аборт сделать? В одном он был уверен, изувеченные ноги, последствия травмы, а не генетического уродства. Когда «мамочка» увидела, что произвела на свет, мигом забыла про материнский инстинкт и написала отказ.

Еще в детском доме, слушая сопливые мечты товарищей о мамочке и папочке, он рисовал в голове картины мести этой сучке, что родила его. Он не тешил себя надеждами, что его перепутали в роддоме, а на самом деле его настоящие родители красивые и богатые. Вова точно знал, почему он спит на скрипучей кровати в комнате с еще двадцатью такими же неудачниками, он урод и этим все сказано.

Потом в детском доме сменилось руководство, и плохая кормежка превратилась в тест на выживание. Один идиот пожаловался комиссии из Киева на плохое питание, дядечки и тетечки поохали, по-ужасались, получили положенный конверт с взяткой и свалили обратно в Киев. А правдолюбца завели к кабинет к директрисе и долго били. Чтобы не оставлять ненужных следов, били чулком, набитым песком. Правдолюбец неделю мочился кровью, потом, когда он отошел, его еще раз потащили в кабинет, тот возил ногами по полу и орал что больше так не будет.

Он не соврал, через месяц, он сбежал и вряд ли к тетечкам и дядечкам из комиссии. Вова тоже долго не задержался, основной принцип, нового руководства «кто не работает, тот не ест», доводил его до голодных обмороков. С изувеченными ногами грядки полоть не получалось, а на более легкие работы всегда хватало и здоровых желающих. Парень пробрался ночью в бухгалтерию, вскрыл, заранее украденными ключами, сейф, вытянул все деньги, что там лежали, и дал деру.

Проверять чем будут бить его, если поймают, не хотелось, и он рванул из Львовской области в противоположный конец страны, в Харьков. Сначала на него косились из-за акцента, но не трогали, жалели калеку. Потом появилась Дуся, пропитая до предела бывшая проститутка с Южного Вокзала. Поскольку на ее дряблые прелести не соблазнялись денежные мужики, она создала артель нищих и побирушек. Нужные связи с ментами у нее были еще со времени ее труда на «стезе порока», а найти в полутора миллионом городе пять-шесть старух и калек, не составляло труда.

Если бы она еще не пила, цены бы ей не было, вяло думал Вова, трезвая человек, как человек, пьяная – дура конченая. И готовит отвратно, хотя можно и на деньги что остаются питаться, Дуся, была далеко не глупая женщина и оставляла кое-что своим подопечным.

Вова же экономил на новое кресло, Дусе, понятное дело, новое кресло ни к чему, а он устал от этой рухляди. И все равно, жизнь была гораздо вольготнее, чем в детдоме, хоть дисциплиной никто не донимает, думал мальчик, да и бурду Дусину, хоть и с трудом, но есть можно. Бывало, Дуся на шаурму расщедриться.

Молодой человек заворочался во сне, он не любил прошлое вспоминать, милосердная память показала ему момент, когда он встретился с Вадимом. Тот же переход, но из сна исчезла черная пелена отчаяния, потому что Вадим уже спрыгнул с подножки поезда и, закинув на плечо тощий джинсовый рюкзак, бодро зашагал к тоннелю.

Никто так и не узнал, откуда приехал Вадим, он просто сошел с Воркутинского поезда, а как он на него попал, осталось загадкой.

Высокий, стройный, но не худой, с длинными темно-каштановыми, чуть вьющимися волосами и карими глазами, на таких любят смотреть девушки, когда думают, что никто этого не заметит. Суховатые, резко очерченные черты лица, смягчала добрая, открытая улыбка. Он уже собирался спускаться в подземный переход, когда его догнала полная женщина в форме проводника. Запыхавшаяся, она прижимала к груди потрепанный пакет:

– Вадик, денег не берешь, так хоть поесть возьми… – она робко, что совсем не подходило ее объемным формам и грозному виду, сказала она.

Вадим, белозубо улыбнулся, но весь пакет брать не стал, только выудил из него пять пирожков, завернутых в прозрачную пленку.

– Я за тебя всю жизнь поклоны бить буду… – охала проводница – все что хочешь для тебя сделаю!

– А вот это лишнее, – нахмурился Вадим, со стороны это наверное выглядело странно, молодой, лет двадцати пяти парень поучает женщину, вдвое старше его, только им обоим было безразлично мнение окружающих – нельзя обещать то, что трудно исполнить, и, тем более, нельзя давать обет исполнять чужую волю, это обещание раба.

Женщина молчала, только открывала и закрывала рот, не зная, что сказать. Вадим снова улыбнулся, погладил ее по руке и зашагал вниз. Проводница, шмыгая носом, побрела к своему поезду.

Харьковский вокзал напоминает двуликого Януса, наверху величественное здание, с красивым ремонтом и элегантными фонтанами на привокзальной площади, и уродливое подземелье под ним. Красота не привлекла Вадима, и он сразу пошел в нижний вокзал, тем более, оттуда можно было попасть на станцию метро.

Парень не спешил, не обремененный багажом и спешкой, он решил прогуляться. Проходя мимо вечно пьяных и неряшливых продавщиц хот догов, он задержался изучая цены. К нему сразу же подбежал пацаненок лет десяти и стал требовать подачку:

– Дяденька, дай на хлебушек!

Вадим молча вытащил из пакета три пирожка и протянул мальчику. Тот автоматически взял их в руки, посмотрел на Вадима злым, не детским взглядом и бросил пирожки на замызганный пол.

– Я просил «на хлебушек», а не «хлебушек», козел! – прошипел пацан и убежал.

Вадим засмеялся и пошел по коридору. Вереница магазинов и комнатушек со стойкой, которые назвать кафешками не повернется язык. Там торговали спиртным на разлив, сонные барменши, лениво протирали свои обшарпанные стойки и готовились к наплыву рабочего люда. Судя по сивушному запаху, подавали в этих забегаловках, отнюдь не коллекционное бордо. Парень поморщился от вони и пошел к метро.

В кафельном тоннеле краснолицый лейтенант милиции стоял рядом с сидящим на инвалидном кресле подростком, и что-то говорил ему. Вадиму стало интересно, он подошел поближе:

– Кончай мне втирать, бомжатская харя, – лениво растягивая слова, ругался милиционер – что значит «нету», бабки гони!

– Да я только вышел, еще ничего не собрал… – оправдывался попрошайка.

– Так, значит, будем оформлять… – Вадим брезгливо поморщился, он узнал классическую форму развода на деньги, узаконенный грабеж. Ведун посмотрел на пацана, тот не врал, денег, во всяком случае, в том размере, что требовал нечистоплотный страж порядка, у него действительно не было. Твердым шагом он подошел к ним. Милиционер напрягся было, но увидев потрепанные джинсы и видавшую виды кожаную куртку, решил, что Вадим не опасен.

– Чего надо? – Тыщенко демонстративно положил пухлую ладонь на дубинку, с похмелья у него болела голова и хорошего настроения этот факт не добавлял.

Вадим пристально посмотрел ему в глаза, страж порядка хотел было отвести взгляд, но не смог. Его парализовало, он даже не мог моргнуть, а глаза этого оборванца тянули вглубь себя, сильнее и сильнее. Тыщенко глухо замычал от боли, странной боли в голове и груди. Как будто все кого он лупил своей любимой дубинкой, сразу отвесили ему оплеуху. Вова ошалело смотрел как под взглядом незнакомого мужчины, злобный Тыщенко съеживается. Милиционер уже не напоминал сытого хищника, маска, которую он носил много лет, убедив всех, включая самого себя, что это настоящее его лицо, сползла, открыв перепуганного и трусливого человека. Рыжие волосы патрульного стремительно седели, скорее всего, он бы умер, не отпусти его Вадим. Но ведун не хотел его убивать, он хотел, чтобы этот конкретный человек уже никого и никогда не смог обижать.

Седой, трясущийся от страха, Тыщенко бежал по переходу, благодаря Бога, в которого не верил до сегодняшнего утра, что остался живой. Прыгнув в первую попавшуюся электричку, он уехал в Люботин, оттуда в Сумы и никогда уже не видел Харьковского вокзала, разве что в кошмарных снах.

Вова смотрел на Вадима как на ангела божьего. Человек сумевший напугать зарвавшегося Тыщенко, казался небожителем. Ведун обернулся к калеке, на лице сияла привычная доброжелательная улыбка, и только на дне глаз еще сверкала сила. Мальчик съежился в кресле, он настолько привык получать пинки от судьбы, что и сейчас не ждал ничего хорошего.

– Пойдем со мной, если хочешь. – у Вадима был приятный голос, ему хотелось верить и идти с ним. Вова колебался не больше секунды, терять ему было по сути нечего, и калека ухватился за отполированные колеса кресла. Вадим покачал головой. – Нет, если я сказал, пойдем, это означает, пойдем, а не поедем. Понял разницу?

Вова сглотнул, страх перемены, и страх что все это окажется сном, топили сердце мутной водой. Еще в детском доме он наслушался библейских историй, и помнил, что там надо было верить, чтобы чудо произошло. Но вот как раз веры в это чудо у него не было. Надежда, отчаянная и робкая, но не вера.

Вадим понимающе хмыкнул и щелкнул пальцами. Впоследствии, Вова узнал, что внешний жест всего лишь высвобождает энергию скрученную колдовством, и можно до посинения щелкать пальцами, но если нет особой силы, толку не будет. Но пока он только почувствовал, что вечный холод, что заморозил и исковеркал его ноги, отступает, конечности покалывало, через полминуты, покалывание перешло в боль. Вова схватил себя за вывернутые наружу колени, но и боль отступила достаточно быстро. Раздался отчетливый хруст, кости и мышцы трепетали под кожей. Ноги выпрямлялись и меньше чем за пять минут превратились в нормальные, только слегка худые.

– Господи Иисусе… – залепетала бабка стоящая рядом, что было странно, так как она изображала слепую. Но Вадим не обратил на нее внимания, он присел на корточки и растирал голые ноги Вовчика.

– Ты Бог? – шепотом спросил мальчик.

– Ага, только нимб в поезде забыл! – засмеялся Вадим – Так, все это хорошо, а где твоя обувь?

Вовчик развел руками, кудесник задумался, осматриваясь. Увидел киоск набитый всякой ерундой, на витрине, рядом с одноразовыми китайскими плеерами лежали резиновые тапки.