Царская чаша. Книга 3

Федька, молчавший всё время доклада и совета, шагнул к их столу.

- Я поеду в Полоцк! У меня кони лучшие - быстрее на день, самое малое, чем на ямских, доберусь.

Это неожиданно прозвучало, и он, не дожидаясь ничьего ответа, к Иоанну кинулся, с поклоном:

- Дозволь мне ехать, Государь! Только дай с собою, кого попрошу… Из Полоцка, помнишь, с реляцией катался до Старицы, так дорога известная! Подлиннее малость…

Иоанн раздумывал недолго. Казалось, в том, что шлёт он с важнейшей бумагой к всесильному конюшему своего бесценного кравчего, а не кого-то другого, усмотрел он веселье особое… Грязной, тут же и позавидовавший, и оценивший скрытое в этом, наверное, какое-то царёво измышление, зловредно осклабился:

- Это вам не какой-нибудь Тороканов-Пятый28! Это за малым делом чуть ли не сам… Государь к вам явится! Эх, Челядин ещё не знает, каковой гонец ему сужен!..

Государь усмехался, шутка Грязного пришлась забавною…

Согласие было тут же получено, и Федька, в возбуждении великом, назначил себе в провожатые Чёботова и Вокшерина. И надо было ещё одного хотя бы, всё же семьсот вёрст да не по простому самому пути.

- Так Сеньку своего и бери, - воевода расстилал тут же большие карты, Полоцкого повета и Московско-Ладожского направления, с намерением вычертить дорогому гонцу дорогу… В коротком совещании пришли к тому, что Федька прав, и верхами на аргамаках выйдет скорее всего. Лишь бы с погодой повезло! Дождей бы не зарядило… Весенний дождь лишним не бывает, говорят, но не в этот раз.

В Москву решили отправить Грязного, как не хотелось ему увязаться с полоцким отрядом. Ну а в Смоленск – Сабурова, как отдохнёт. Ему как раз по пути обратно к службе.

Иоанн, присутствие которого больше не требовалось, пожелал, наконец, оказаться в спальне. Остальное всё, касаемое сборов, припасов и подорожных денег, Федьке предоставлялось решить самому, и взять, сколько ему надо. Письма Годунов переписал набело, государю дал на подпись, и печатью красной с ярлыком всё было опечатано.

Итак, время было уже далеко заполночь, когда он вернулся к государеву ложу, и был тут же отправлен выспаться как следует в сенцы к Наумову и Грязному, а у государя расстилался Годунов, остающийся и за постельничего, и за кравчего.

- Ступай немедля! – Иоанн, не открывая глаз, указал ему на выход.

- Одно слово, государь! – он взял ласково ладонь царя, возлежавшую поверх покрывала, и, по обыкновению так прощаться, приложился к ней губами. И так же привычно, расслабленно, рука эта поворошила его волосы.

- Ну что ещё? Угомонишься ты? Или не пущу никуда…

- Дозволь вместо Арсения моего другого взять.

- Это почему?

- Он за Элишвой моей смотреть должен, не пережить мне, если с ней что приключится! Никому более тут доверить её не могу. Разве самому Шихману только, да его тут нет.

- То есть, мой тут сторож при конях тебе не годится? Вот как? Я сам, значит, на него всю свою конюшню оставляю, а тебе боязно – одну кобылу?

- Да государь!!! То – твоё, а то – моё… За чьим догляд лучше будет, сам рассуди…

- Что за бредни! А если скажу ему, что головой ручается?

- Да на что мне его голова, коли моей кобылы не станет!

- Ах ты чё-орт… Господи, прости сквернословие моё невольное!

- Да и сердце не на месте будет всю дорогу! Она же мне как дитя родное, ласточка моя ненаглядная, умница такая, хорошенькая… Изведусь ведь!

- Так бери её заводной!

- Жалко! Наперво так гнать, мало ли что, такая дорога, поберечь хочу…

Иоанн помолчал утомлённо, вполне довольный.

- Твоя взяла. Ну и кого хочешь?

- А, заводным-то? Садал Сууда! Дашь? Я уже пробовал его!

- Чё-орт, вот же шельма! Отжать хочешь? Сатана, бери, бери… чего уж!

Федька, меж тем, опять поймал его руку, жарко благодаря.

- Ну полно… Уймись! Так кого тебе?

- Мишку Трубецкого, он хорош в скачках, видал его, и лёгонький, и аргамак у него…

- Ладно, бери Мишку, делай, что хочешь, с ним, только меня в покое нынче оставь, - прервал царь ворчливо и ласково. – Поди сюда… поближе. Ты там примечай всё, Федя, как умеешь, твоему глазу доверяю, и чутью, понял? - притянул его голову и в лоб поцеловал, и перекрестил, без улыбки, сурово и предельно нежно. – Ступай, на рассвете ещё простимся.

А Сенька, готовя на конюшне к походу Арту, и всё необходимое к его упряжи, и после занимаясь сбором перемётной сумы господина, сам не свой был, не представляя даже в мыслях, как это тот один, без него, в этакую даль несусветную отправится… Пытался, конечно, возразить, а какое там. Обнимал, уговаривал его господин, поминал те страшные признания Сабурова, про месть через конскую потраву, но более всего так же, как и царю, объяснял.

- А меня, моё ты сердце пожалел? – в отчаянии воскликнул Сенька, один оставшись, ему вослед, зная, что он уже не услышит. – «Восемь дней всего-то»! Где восемь, там и десять, да разве в этом дело!.. – и отшвырнул рубаху, которую только что уложить в суму намеревался.

Ведь не было такого, с самой Рязанской осады, чтоб он один куда-то без него мотался. Ну разве что однажды, но там Фёдор Алексеич дома, в Елизарово, сидел, в полном покое и заботе, и совсем иначе разлука виделась. Подобравши рубаху, снова принялся складывать.

Утром, уже у ворот, приняв из рук Сенькиных повод Садал Сууда, чтобы примотать к седельной луке, Федька, сам спавши едва часа три, от волнения предстоящего, заметил бледность того, унылую подавленность, почти что отчаяние в каком-то погасшем, тревожном взгляде, и приобнял быстро, чтоб другие не видели особо.

- Ну ты что, Сень, ничего со мной не сделается… Отдохнёшь без меня! – и по плечу его хлопнув, взлетает в седло, и трогает поводья, а перед ними с петельным скрипом и тяжёлым громыханием стража разводит ворота. Уже отъехав прилично, во главу маленького отряда, молчаливого и тоже полусонного ещё, крикнул ободряюще, обернувшись:

- Сам государь в путь благословил! Ну, с Богом!!!

Прошёл час, наверное, с отъезда, и райская заря упоительной отрадной свежей розовато-зелёной дымкой просияла над всем миром. Сладко пахло собирающимся издали весенним дождём… И сеном. Рядом переступила, фыркнув и потянув к нему морду, Элишва. Устав от слёз, таких неудержимых и горьких, что через них душа, казалось, истечёт вся, Сенька лежал теперь молча, глядя в потолок денника. Чего только не вообразил он себе за эту ночь и утро. И самое-самое жуткое – что господин его не вернётся, погибнет где-то там, в невообразимых враждебных далях, и тогда его тут оставят в услужении, или до дому отпустят, не известно, только жизнь его будет кончена невозвратимо.

Так вот, к исходу второго дня, в несчётный раз перебравшись по мосткам сперва через изгиб Тверцы, после через Вельгу, ещё через час – через Логовежь, и опять вдоль Тверцы рысями пробираясь, въехали в дышащую, уже птичьих голосов полную, полупрозрачную тьму пролесков и рощ перед Торжком. И после хвойного сумрака сияющими, ежечасно извергающими новые и новые зелёные разности, воздушными райскими кущами, исполненными живительного нектара, обняли их уже спящие посады. Домишки были многочисленны, но бедноваты, а те, что побогаче, глухими заплотами забраны, и они решили не искать в ночи ни купеческого старосты, ни воеводского двора, а заночевать в монастыре здешнем.

- Вон, там, маковка, будто бы! Да, точно, церковь большая!

Над округлыми пушистыми вершинами прибрежных ракит, орешин и рябин, среди бледно светящихся берёз возвышалась шатровая кровля собора Борисоглебской обители, и они направили туда шагом усталых коней, давая им неспешно остыть.

Над возвышением кудрявого берега ленивой Тверцы, утопая в садах и с северной стороны прямо в лес вдаваясь, частокол ограды как бы обнимала древний спящий монастырь, и только лампадки в надвратной часовне указывали позднему путнику на вход. После размаха белокаменных Лавры и Кириллова, Борисоглебская Новоторжокская, деревянная, с серебристыми кровлями и невеликим покуда населением, да ещё ночью, казалась совсем маленькой и уютной до слёз. Надо сказать, это ещё были и слёзы счастья наконец попасть в полностью безопасное место и окружение, где можно упасть и забыться, получив всю возможную заботу и не беспокоясь ни о чём до самого завтрашнего дня…

Привратник, крепкий нестарый ещё мужик в простой чёрной рясе, расспросил приезжих кратко, обежав всех цепким взглядом, и с поклоном проводил на двор, где они могли бы коней под навесом сенника оставить, а сам побежал будить келаря, служку и настоятеля Мисаила.

Сползши с седла, Федька лёг и вытянулся со стоном прямо на проросшей мягкой травкой плешине возле длинной лавки, у коновязи, отпустив своих жеребчиков, рассёдланных, пощипать свежачку… Отцепленные от пояса, его сабля и саадак лежали рядом, со стороны доносились такие же стенания и жалобная брань, остальные, расправляя разламывающие одервеневшие члены, тихо переговаривались. Кто-то из братии притащил коням напиться, и Федька слабым голосом велел поднести себе ведро, пощупать воду, не холодна ли… Рука Чёботова остановила его порыв встать. Он один, кажется, не подыхал сейчас в открытую от изнеможения и ломоты во всём теле, превозмогая их, и помогал расседлать и устроить всех коней.

Спустя полчаса, сполоснувшись на дворе оставшейся с вечера гретой водой и отеревшись льняными ширинками, заботливо предоставленными келарем, они сидели в трапезной и угощались простой гороховой похлёбкой с первой зеленью, пшённой кашей со сморчками и овсяным киселём, а поскольку как раз день выпал постный, то вместо пива – взваром из сушёной брусники с черникой и яблоками. Закусывали лепёшками пресными из ржаной пополам с пшеничной муки. И казалось Федьке, ничего никогда вкуснее в жизни он не едал.

Игумен Мисаил произвёл на него впечатление самое неожиданно приятное. Он начальствовал обители уже пятнадцать лет, и по всему было видно, собирался и мог продолжить это ещё два раза по столько. В лице его грубоватом, обветренном и обрамлённном недлинной полуседой бородой, с живыми внимательными глазами, не было той особой надменности и этакой неприступности, обычно замечаемой Федькой во всех до этого встечаемых настоятелях и архиепископах. И вообще ото всего здесь, что он видел, вдыхал и ощущал, веяло чем-то необыкновенным. Простой настоящей чистотой, что ли… Добротной приятностью, и той исконной святостью, каковая и должна обитать в уединённом братском бытии, посвящённом Богу. Где все равны в служении и трудах, но самому достойному отданы бразды общинного правления. Может, конечно, всё и не так, как кажется на первый взгляд, и здесь тоже есть свои «старцы Леонтии», но Федьке до того хорошо стало, до того покойно и светло, что думать об этом не хотелось. Точно за монастырской оградой, как и положено, осталось всё суетное, мирское и нечистое, а здесь было как дома. До щемящего удовольствия, ни на что не похожего. Он осознал, что улыбается едва-едва, блаженно-устало.

Мисаил держался со свободным достоинством начальствующего, и, пока царские гости проезжие ужинали, прихлёбывал из глиняной кружки своё питьё, развлекая их беседою о зачинателе обители преподобном Ефреме Новоторжском29, чьи нетленные мощи чудесным образом недавно обретены были на месте древнего скита на берегу Шегринки, а в раскрытое окно из сыроватой, прохладной, пахучей до одури ночной тьмы летел оглушительный щебет соловья…

Однако гостям надлежало успеть отдохнуть до рассвета, и скоро их проводили в отдельно стоящую избу, где постелили на широких лавках, покрытых полотняными тюфяками, набитыми сушёным душистым разнотравьем. В сенцах прилёг приставленный им в услужение послушник. Лавки Федьки с Чёботовым смыкались углом, отчего лежали они голова к голове. Против другой стены упали на свои, едва скинув сапоги и кафтаны, и тут же заснули, вздохнуть не успев, Вокшерин и Трубецкой.

Думая также мгновенно провалиться, Федька закрыл глаза и вытянулся осторожно под своим овчинным одеялом. Всё тело гудело и ломало, но блаженство полной расслабленности заставляло его поскуливать время от времени от малейшего шевеления, помимо воли.

- Не спишь, Фёдор Алексеич? – шёпот на грани неясной полудрёмы и слышимости окончательно вернул ему сознание, что нет, не спит.

- А ты чего не спишь?

- Не знаю… Хорошо тут.

- Вот и я так же…

Они помолчали, но сон совсем прошёл, и даже глаза открылись в глубокую прозрачную синюю тень. Это над верхушками леса всходила почти полная Луна, и отсвет её бархатно проникал сюда и рассеивал мрак.

- Как поедем завтра, что ты решил? – опять раздался мягкий шёпот Чёботова, и он повернулся, чтобы быть ближе и не разбудить ненароком остальных. Хоть там, понятно, из пушки пали, не шелохнулись бы. Вокшерин храпел.

- А что решать? Раз игумен проводника нам даёт, так напрямки и рванём, до самого Торопца… Там заночуем. Ну и после на Великие Луки, Невель, а там уже рукой подать… Вон он Полоцк…

- «Рукой подать»! То-то смотрю, стонешь и пластом валяешься…

- Насмашничай, давай… - Федька вздохнул, ибо то было правдой – половина пути только, а он уже ломается, и вся надежда на то, что тело одолеет само себя и попривыкнет, и завтра, глядишь, полегче уже станет. А сейчас его укачивало, без сна, но в сладкой истоме, и на душе было до странности мирно. – Вот же судьба у человека, Гриша! Это ж в голове не умещается… Боярин Ефрем этот, пока преподобным не стал, чего только не увидел, чего не испытал… Рыцарем был! Я рыцарей только в книгах видел… «Человек, весь в желези одетый»…

Чёботов вздохнул, шевелясь и подтягиваясь ещё ближе, так, что теперь Федька слышал его дыхание. И говорить можно было совсем тихо.

- От Папы бежал, отчего-то ему вера папская так поперёк горла стала, что аж до Киева от Венгрии добрался… И высоко так взлетел! У благоверных князей конюшим… И каково же было видеть ему, что все его старания, вся верность, вся жизнь, считай, на благополучие дома этого положенная, прахом пошла… Как же страшно, должно быть… Не мудрено, от такого подашься куда подальше от мира этого, и глаза б на него не глядели… А здесь хорошо так… - речь его, совсем уж еле слышная, текла сама свободно и плавно, и он знал, что тот, кто его слушает молча, всё принимает и не осудит никогда, и что говорить можно от души, или просто так, потому что давно, незапамятно давно он ни с кем и не говорил запросто по душам… без страха… С Сенькой, да, но и тому всего не скажешь, незачем…

Он не заметил, как последние слова вслух прошептал.

- Федя, ты спал бы. Давай, давай, заговариваешься вон уже…

Шёпот Чёботова над самым ухом привёл в чувство. Он вздохнул глубоко, сдаваясь наваливающемуся, наконец, сну. Но перед тем, не смогши не договорить, из последних сил уже докончил:

- Я, Гриша, всё думаю, отчего люди так Бога возлюбляют, что вот всё молятся, молятся, и даже со слезами радости, и не потому что просят чего, благ каких, а так…

- Ну, и отчего? – мягкий голос Чёботова уже мешался в его мыслях с шелестом некой большой и красивой реки, у берега которой он стоял, желая войти, и одновременно не переставая любоваться сверканием ряби чистой, упоительно прохладной и вкусной, наверное, воды…

- Оттого, что всякую другую любовь можно потерять, вот так, как Ефрем… В один миг… И остаться несчастным, убитым… Растерзанным, одиноким… Не нужным никому… А Бога любовь – она же вечная, никуда она никогда не денется, во всю твою оставшуюся жизнь, с тобой… И можно не бояться тогда ничего… Потому он и пошёл к Богу, утешаться… Ото всех подалее…

- Однако же товарищей себе набрал…

- А?

- Спи, спи… Хватит болтать…

И Чёботов, высвободив из-под покрывала руку, стал гладить его по волосам, едва касаясь, как неуёмных чад убаюкивают. И перестал, услышав его ровное дыхание. С тяжёлым вздохом повернулся на бок, и тоже затих.

Как и обещал, игумен Мисаил выдал им знающего все окрестности на триста вёрст следопыта. «Оно там конница не пролезет, само собой, но вереницей если малой, то вполне, вполне». Помолясь, откушав как следует, получивши благословение, отправились дальше. Федька отдарил Мисаила за приём казённым серебром на благо обители, а проводник, худощавый и юркий, как ласка, непонятных лет мордвин, по прозванию Сэтьма, ловко вскарабкался в седло одного их золотых хабданов, и поворковал с ним, потрепал по шее, поводья подобрал да и поехал себе трусцой впереди всего отряда.

И вправду, ни за что бы им не пробраться никогда таким-то путём, не зная в совершенстве проездных троп, то через пролески и целые леса, то через пустоши, заболоченные и оттого брошенные хуторки и наделы, через деревни и сёла, почти напрямую, к окрестностям Торопца, и дальше, на Великие Луки.

Часа два передохнули на великолукском ямском дворе, поскольку рассиживаться и раскланиваться с наместниками здешними им некогда было. Толкалось тут народу довольно много, кроме местных, и кадомские татары, и ногайцы служилые, потому государевы опричные люди не остались, конечно, незамеченными. В ту пору на полках тут стояло, помимо двух татарских царевичей, Ибака и Камбула, четверо князей, и от одного из них, князя Юрия Борятинского, примчался человек, предлагая у князя расположиться, и если надобно, он со скорой ямской гоньбой посодействует, самых лучших лошадей даст. Федька за всех отвечал, что передаёт поклон князю и за заботу и помощь делу государеву благодарит, да ныне они спешат очень, и путь их таков, что по-ямскому сильно вкруговую выходит, а потому никак это им не пригодно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жаворо́нки – пирожки в виде птичек, по традиции пеклись на приход весны и имели сакральное значение.

2

«Кто влюблён, тот очарован!» - в старорусском языке слово «очарование» имело буквальное, чаще негативное значение, происходящее от слова «чары» - колдовство, наваждение, введение в некое обманное состояние рассудка, то есть неестественное для человека и потому опасное.

3

Несудимая грамота – подвид правовых документов, действующих в России до 17 века, акт-договор, закрепляющий право владельца (в данном случае – митрополита как феодала) в отношении зависимого от него населения, подданных и проживающих на этих землях, судить его по всем вопросам самостоятельно, независимо от светских центральных и местных властей. То есть, даже царский суд не мог вмешиваться во внутренние дела этих владений, в чём бы они не заключались, если это не убийство, разбой и кража с поличным.

4

Богословское сочинение преподобного Иоанна Дамаскина, популярное среди образованных людей того времени.

5

Распоряжением царя Ивана IV и под присмотром митрополита с 1567 года было велено устраивать школы при монастырях и церквях, в которых могли бы по желанию родителей обучаться азам грамоты и счёта, а также Закону Божию, все способные к этому дети, вне зависимости от сословия. Государственная машина управления через местные Приказы требовала всё большего числа грамотных чиновников и делопризводителей. Также было постановлено учреждать при этих заведениях ремесленные классы, иконописные и певческие школы.

6

Святой Лука почитался на Руси покровителем иконописцев, и его образ традиционно является неотъемлемой частью всех заведений, имеющих отношение к процессу создания икон, начиная с первых иконописных школ, возникающих в начале XI века.

7

Ассист - в иконописи лучи и блики, исполненные тонкими штрихами золотом или серебром и составляющие рисунок одежд, волос, перьев на крыльях ангелов, нимбов и т.д. Символизирует в иконе присутствие Божественного света.

8

Доличник – мастер, который пишет всю икону, но кроме лика. Соответственно, личник – тот, кто умеет писать и лики тоже. В таких больших мастерских, как Троицкая, часто применялось такое разделение процесса для ускорения его, когда икон изготовлялось много, и мастера высшей категории могли не тратить время на то, что прекрасно получалось у узко специализированных, доличников, и учеников.

9

Рефть – краска серого оттенка, разбавленная белилами, давала имитацию как седины, так и светлых бликов.

10

Свистят – то есть, выписанные мазки выделяются слишком резко, ярко на общем фоне.

11

«Вот у Мефодия Патарского в «Откровениях» сказано» - Федя приводит цитаты из «Откровения» Мефодия Патарского, канонизированного в 16-м веке на Руси святого и богословского литератора древности, рассуждающего о благе пути веры и грядущем всего человечества.

12

Векша - белка, ласка, куница или другой меховой зверёк с невысоким, лёгким мехом.

13

Набор необходимых в любом хозяйстве предметов здесь, при совершении обряда новоселья, носит ещё и сакральный характер.

14

Коник – лавка на условно мужской половине общего помещения в русской избе (или тереме), расположенная особым образом, и названная по наличию резной конской головы с одного бока.

15

Долгая – лавка женской половины общего помещения, обычно длиннее мужской. На ней, расположенной вдоль стены под божницей, обычно между двух окон, женщины занимались своей работой, рукоделием, здесь же удобно было, не вставая с неё, качать колыбель. И на долгую лавку клали под белое покрывало усопшего в самом начале погребального обряда.

16

Голубец - в православной культуре воздвигался как поминальное сооружение в виде креста с двухскатным покрытием, как бы крышей избы, из двух досок, объединяющим три верхних конца крестовины опоры, или в виде более сложных сооружений, имеющих развитую кровлю с охлупнем, причелинами и помещенным в средокрестии, нишей, объёмным киотом. Знаки такого вида унаследованы от дохристианского культа почитания предков и обережного обряда. Такие кресты-голубцы также ставились на границе кладбищ, у дорог, как обозначение какого-то знакового места, и помещаемые в их киоты свечи и иконки придавали им значение и вид миниатюрной часовни.

17

Хокейлан, хабдан, сиглави - Разновидности арабской породы лошадей, отличающиеся чертами экстерьера и некоторыми качествами. Среди прочих сиглави считается наиболее ценным древнейшим (точнее, бесценным) видом чистокровной арабской лошади. Происходит из культуры берберов, с Аравийского полуострова.

18

То есть сменная лошадь, на которую пересаживались, чтобы первая отдохнула от веса всадника, и не приходилось прерывать движение.

19

Нынешний город Рыбинск Тверской области

20

Исторически земли Бежецкого Верха, как и прилегающие области к северу, «пятины», находились под властью Новгородского княжества. В 14 веке в результате внутриполитической борьбы это всё перешло под патронат московских князей, но вплоть до 19 века оставалось предметом территориального спора между субъектами уже единого Московского царства. Жители этой местности долго ещё сохраняли особый говор, элементы в одежде и устройстве быта, напоминающие о новгородской культуре.

21

15 мая (2-е по старому календарю) – напомню, что здесь автор намеренно применяет нынешнюю систему календарного исчисления, чтобы читатель мог верно представить, на фоне какого погодного отрезка сезона года происходит действие.

22

Лохта – историческое название залива, на котором стоит Кирилло-Белозёрский монастырь. Является частью обширного озера Сиверского, в те времена в разных источниках ещё именуемого Глубоким.

23

Главные после игумена (настоятеля) монастырские должности, его прямые помощники, отвечающие за соблюдение Устава и общий порядок, и нравственное здоровье обители.

24

В монологе Иоанна в ответ старцам звучат мысли, сильно дополненные и расширенные, Иоанн изложит в позднем письме новому к тому времени игумену Кирилло-Белозёрского монастыря. Письмо написано в крайне ироничной, местами саркастической форме, и носит характер прямого укора, с перечислением многих скандальных подробностей из монастырского быта, которые стали известны царю через нескольких свидетелей и по личным впечатлениям.