Царская чаша. Книга 3

Проходя внутрь Святыми воротами, под звон колокольный, Иоанн оглядел удовлетворительно леса над возводимою тут же, над ними, церковью Иоанна Лествичника, что заложена была по его велению и по вкладам царевичей от имени его. Только начиналась она, первым венцом, но быть обещала очень красивой, с высокой стройной башенкой кровли и луковкой серебряной.

Дальше было всё обычным порядком, игумен Кирилл с братией, и старцами, разумеется, в чёрных коптырях, в знаках схимы, встречали, кланяясь, и государь ему к руке прикладывался и благословения просил.

Трапезная поразила простором, саженей семнадцать на семнадцать, не меньше, с высоким гранёным столпом церкви Введения Марии во храм, с нарядно украшенным кокошниками большим барабаном, через который проникало много света… Житийников кеновийных тут толкалось до восьмидесяти сейчас. И они косили на государя, кланялись, само собой, и смиренно садились по лавкам перед столами, а меж ними, разнося угощения, сновали иноки помоложе и служки. У одного такого Федька принял поднос, чтобы отпробовать самому то, что выставлялось перед государя с царевичами… Тут же рядом, по чину, восседал боярин Хабаров с бояриным князем Фоминым, которые именовались теперь инок Иоасаф и инок Варнава. Федька отметил их дородность и полнокровный вид, как бы опровергающие страшные толки о здешних монстырских застенках. А под застенки для ссыльных опальных определён был тут целый тюремный двор, с отдельными, Троицкими, воротами.

- А где ж Шереметев? – Иоанн с одобрением отведал монастырской ухи, обратившись сразу к игумену и обоим «сидельцам».

- Так а он хворает, вроде бы как, просил сегодня себе трапезу в келью доставить, Великий Государь! – с ехидством, как показалось Федьке, отозвался Хабаров, а Фомин кивнул, добавивши, что «инок Иона потребовал себе горячего вина красного, полбочонка», а также двоих своих тутошних приятелей, тоже из остриженных своих дворцовых, и вот они этак болеют вместе. А бывало, что человеков до осьми в одиночную келию к нему набивалось, и тут уж одним полубочонком было не вылечиться никак. Игумен страшно глянул на Фомина, однако ничего от себя не стал говорить, так что сразу понятно было, что никто тут Шереметеву не указ. «Э-э, а вас, стало быть, не приглашает, то-то вы друг дружку скверно выставляете! Никак, пособачились!» - Федька отпил глоток, с поклоном ставя серебряный кубок справа перед государем. Иоанн повёл бровью, а сидевшие чуть поодаль пришлые старцы из Ферапонтова скита и Нило-Сорской пустыни переглянулись, несомненно, весь разговор слыша. И с поклонами многими государя сопровождая из-за стола, не замечая слегка обеспокоенных взоров игумена, на них кидаемых, испросили дозволения с государем побеседовать на досуге и без помех.

После отдыха и молебна обыкновенного, длившегося никак не менее часов четырёх и с певческим хором, очень даже недурным и немалым, государь посетить пожелал книгохранилище, и ту часть монастырских палат, где хранилась казна. Потому как всегда, и в этот раз тоже, не с пустыми руками прибыл, конечно. Зная внимание Иоанна ко всему, что касаемо хозяйства, не менее чем к духовному исканию, игумен Кирилл провёл его чрез все поварни, что длились обширно вдоль Сиверского озера, и через летний квасной погреб, примыкающий к поварням, угоститься ещё раз добрым крепким квасом, которого всякого изготовлялось здесь в избытке. В хранилище оказалось уже и повернуться негде, так тесно громоздились там лари и всякие поставцы с вешалами, где со вниманием и прилежно таились от света всевозможные дары от разных дарителей. Государева казна, пополняемая тут постоянно, последнее время обрела ту же важность, что нынешняя Вологодская. Опять невесть как, но молва просачивалась, что царь, дескать, боярам и воеводам своим не доверяет, и, к походу новому готовясь, исхода его не ведая, на Бога полагаясь, и себе соломку подстилает, да всё из золота с серебром, а сам, случись чего, бежать хочет не то в Швецию, не то поближе, но точно через Ладогу…

Рассматривая богатейшие сабельные ножны и другое разнообразное оружие, всё с наводкою драгоценной, Иоанн заметил, что вскоре уже мало будет места, и пора строить Оружейную палату, подобно Кремлёвской. Игумен охотно согласился, и так вышли они обратно наверх, с южной стороны казённого хранилища, к священническим келиям.

Всё так тихо, мирно, недвижно было опять. Свежий и светлый, как стекло, день погасал. Чисто выметенный двор стоял пустой, вся братия в этот час по своим кельям сидела, как видно, занимаясь всё тем же делом, что «всему главизна» в монашеском поприще, то есть – именно неустанною и непрестанною молитвою о грешном мире, и благоспасении душ своих. Федька усмехнулся, представив, что и Шереметев, который не явился к трапезе пред очи государевы по причине хвори, называемой похмелье, разумеется, может, тоже молится, как знать, а скорее всего дрыхнет, как и его сотрапезники… Как и Хабаров с Фоминым. И уж их души, несомненно, в мире пребывают и полном со всем согласии.

Опять стало слышно соловьёв… Над поварнями закурились все трубы над не менее чем шестью очагами, и засновали туда-сюда работники, чёрные трудники, большинством в мирском, но кто – в рясах простых послушнических, подвязанные длинными фартуками. Впрочем, кроме как кухонной суеты, да ещё по уборке обширных дворов, как-то не заметно было никакой особой деятельности. Невольно припоминалось большое и многосложное хозяйство, что затеял и держал так успешно у себя на Соловках бывший их игумен Филипп… Как сказывают, сам не гнушался он никакого труда, хоть и не должен уж был по сану ни дров пилить, ни зерно ворошить, ни по мельницам и пахотным угодьям мотаться. Федька спросил тихонько у старца Дионисия, что из Пустыни, чем обычно день монаший занят, и отчего здесь не видно никого из монашествующих ни за каким делом… По келиям, может, прядут либо шьют чего, как это в женских обителях заведено? Они как раз направлялись поклониться гробу преподобного Кирилла, обители основателя, и он отделился от государя, шедшего впереди с возвратившейся из Гориц царицей и сыновьями, в окружении священства. Старец Дионисий ответствовал благостно и ожидаемо: сюда, в обитель, приходят не за суетностью смертной доли, а небесной благости взыскать, и нуждающиеся в покое, оттого все заняты молитвенными помышлениями непрестанно. И Господь, видя то рвение, хранит их как-то… Зато и других, кто окрест обители по счастью проживает, вознаградил об попечителях блага их душевного возможностью заботиться, каждому по промыслу его земному: крестьянину – пахотой, охотнику – добычей, солевару – солью, а именитому помещику – и прочими излишками имущественными. Монахи же от даров этих по скромности своей не отказываются, тем и живут. Отчего Федьке помнился в ответе его, вроде бы очевидном, подвох скрытый, он и сам не знал. Но это вскоре, тем же вечером, прояснилось вполне.

У раки с мощами преподобного Кирилла речи были, величия преисполненные, и вспоминалось житие этого великого, несомненно, монашества русского подвижника, наравне с преподобным Сергием Радонежским, святителем Дионисием Суздальским и Стефаном Пермским, митрополитом Киприаном, и прочая мужи, благородно просиявшими. Как не помянуть тут было Нила Сорского, с его Пустошью, и Иосифа Волоцкого, конечно, в обители какое-то время также подвизающегося…

А вот уже поздним лучезарным вечером, когда Пу́стынский и Ферапонтов старцы, игумен, благочинный с духовником23, келарь с подкеларником и служкой с большим фонарём впереди всех прошествовали до самого края братского келейного двора, государь их и свиту свою остановил. И там, торжественного горения преисполнясь, опершись о руку царевича Ивана справа, а о его, Федькину – слева, пал на колени перед игуменом Кириллом и просил смиренно о месте себе в обители. Не теперь, но как только душа его, устав от горести мирской, захочет ото всего удалиться, и лучшего места для стяжания Божественных исканий он не находит. И того же просил для сыновей, чтоб и у них, сейчас прям уже, кельи свои тут же были. Притом жаловал государь двести рублей единым вкладом на зачин дела этого. Игумен так растрогался, что слёз не удержал, и голосом дрогнул, государя благословляя… Конечно, по государеву чину здесь келий не было пока что, игумен обещал выстроить их наилучшим образом, достойным величия такого затворника, и сколь не убеждал его Иоанн, что не требуется монаху того, чего царю в палатах полагается, он кивал и ладонью умиротворял спор этот, и ясно было, что сделает по-своему разумению.

Колокол обители прозвонил протяжно искончание дневных трудов всех. Издали по водам, точно эхом, отозвалась Горицкая, и совсем уж еле различимо – Ферапонтова…

Казалось бы, полное благорастворение состоялось, к тому же май – время самое наилучшее для такого занятия, поскольку гнус несносный ещё не вывелся и не начал усугублять собою возносимые в небу молитвы, а было лишь тишайшее наслаждение несказанной лучезарностью во всём мире цветущем… И оставалось только ночное заседание со старцами, по обыкновению проводимое Иоанном, когда он уже в постели возлежал в отведённой ему палате, в игуменском подворье.

Федька приготовился опять к скучнейшему, зато скоро усыпляющему говорку старцев, которые все ему на одно лицо казались, благостному, тихонькому, как всегда, что он до сих пор видел. Так оно и случилось, и среди расспросов Иоанна о том, каково теперь их житьё в Пустыни, много ли там насельников, и чем они заняты, Дионисий вздохнул несколько раз, и с последнего начал, добыв из сумы поясной некий свиточек.

- Вот, составили мы тут со Старчеством полезную мысль, наставление. Особенно касается сие обежитийной братии как раз… Зачту, позволь, государь. «О благоговейном поведении в Церкви так надлежит рассудить себе: если из вас кто пришёл бы с жалобою к царю или же князю, смел бы пред ним стояти, испрошая, кое-как опираясь или преклонясь к чему, или с другим что говорити, или по нужде кому слово промолвити, и по немощи пред собою плюнет, или сморкнётся, или почешется где, или на сторону глядеть будет - разве на ум кому взбредёт! И то опасно вельми. Сколь же паче, братья, нам стоять бы со страхом и трепетом перед образом владычным Царя Небесного, Его же всячески боясь и почитая».

Гордый собою, Дионисий замолк, а Федька, уже почти засыпающий до этого, так живо вообразил себе живоописанную, кто во что горазд безобразящую в храме братию, что, не выдержав, рассмеялся.

- Прости, старче многоуважаемый, да разве ж об таком надо кому поминать!

- Коли не надо бы, так и не стали б мы утруждаться, - безо всякой обиды терпеливо отвечал Дионисий, свиточек засовывая опять в свою котомку, - а всякого по себе судить не следует. Иному необходимо внушение, какого другому не требуется…

- Понял, Федя, мудрость сию? Прежде смеха разуметь надо…

- Всё равно смешно! – отозвался Федька.

Однако на том шутки и кончились. Вздохнув опять, словно решившись, теперь старец Онуфрий из сумы грамоту достал, и та была куда увесистее, а главное – на дорогой бумаге писана.

- Хоть час уж поздний, государь, да не можем мы более ждать, а раз уж тебя Господь к нам направил… - скорбным шёпотом начал он, и замолк, ожидая дозволения продолжать. Иоанн кивнул, нахмурясь слегка. А Федьке подумалось, что очень уж богомолье это сходно с прошлогодним выездным надзором государя по Засечной черте, да по приграничным хозяйствам… И здесь не слава Богу. И где тут душою воспарить, когда тебя непрестанно оземь прилагают. Не терпели мирские заботы отлагательств, всюду по пятам за ними, а то и обгоняя, неслись вести, и до государева решения немедленного требования. Так, в пути, согласована была с Висковатым в апреле отправка в Англию купцов Степана Твердикова и Фёдора Погорелова, оба знающие английскую речь и могущие за государевы блага постоять, как за свои… И тогда же решали, худо или добро то, что вознамерились люди Московской торговой компании Елизаветиной, коли будет мир меж двух королей, датским и шведским, заключён, скупать подчистую все товары в Великом Новгороде, Пскове и прочих северных городах торговых, и в Нарву их доставлять, затем, чтобы купцов русских опередить в Риге и Ревеле, и самим всю выручку иметь. Конечно же, для своих купцов то было хуже, опять торговлю им рубили прямую из бухты святого Николая… Об том следовало обстоятельно, не на ходу, и со своими, и с посланником английским говорить, но думать надо было уже сейчас.

А где-то в начале апреля, по пути в Свято-Алексиевскую пустынь, посетило государя важное решение, давно уже отлагаемое, а именно – чтобы ответить, наконец, согласием на просьбу князя Мазлова, посла от шурина, Айдара Темрюковича, о возведении на Тереке града-крепости, для бережения от недругов. Доселе Турция через набеги крымчаков, угрозами этими непрестанными, никак укрепиться Москве на Кавказе, в стану союзников своих прямых, не дозволяла, и сейчас рассвирепеет, да всё едино теперь, если уступками мира не получается…

И это только часть, малая, которую Федька наблюдал и разуметь мог, из того ежедневного почти вала посланий, донесений, докладов, просьб, которые, как стая бумажных стервятников, кружила и преследовала государя на всём его пути и отдыхе. Были и добрые вести, конечно. Что межевание в Костромской уезде, что забрал государь в опричнину, завершено. Ну как, добрые (тут Федька усмехался внутренне, уже научась, что нет такого добра, чтобы всем приглянулось одинаково)… После казанских и прочих высылок и недавней казни князя Рыбина-Пронского, тамошнего «дворцового», осталось множество земель прежних хозяев, главным образом, братьев Адашевых и их родни и дворянства (Путиловых, Туровых, Ольговых, Сотницких, Образцовых… - всех не упомнишь), так вот их описать надо было до последней курицы, перевести на новый обиход, управленцев там назначить новых… К слову, воевода Басманов там же получил от государя в имение два села, Никольское и Бухалово, что для Басмановых хорошо, а для выселенных под Казань Тыровых, верно, наоборот. Таким образом, покончив с ещё одним удельным углом, Костромским, в свою пользу, государь доволен был премного…

Уже какое-то время шустро и так же внятным шёпотом старец Онуфрий считывал разнообразные прегрешения, которые позволяла себе братия Кириллова монастыря, и будто бы известно это всё ему стало от пересказа другой части братии, что возмущалась и огорчалась такому порушению прежних устоев и порядка. Об чём ими составлена была эта челобитная, на чёрном соборе обители якобы и подписанная.

- «А старец Леонтий (дворянин Увар Шивров), только постригся, а уж правая рука келаря, казначеем стал, а был учеником старца Никодима Будкова, известного как обвинитель старца Артемия, и знался с епископом Суздальским Афанасием, которого…»

- И что казначей этот? – государю не требовалось напоминать, конечно, ни про Артемия, с его злоключениями, ни про Афанасия, которому даже Синод пенял за стяжательство чрезмерное, и, кивнув, Онуфрий продолжал, ещё быстрее, опасаясь, видно, что государь утомится, и всего слушать не станет.

- В стяжательстве крайнем уличён. Только не Духа святого, первым делом, а всего того, чего монаху иметь не положено… «Из рушной милостыни, что Государь наш Иоанн Васильевич прислать на обитель изволил, вся роздана была всем, игумену и братьям по гривне, а из того в казну сдано было всего семьдесят гривен и два алтына из двуста, а прочие братья удержать её сочли вправе». Тут, государь, лучше б вовсе ничего не раздавать, чтоб в грех не вводить слабых сих.

- Так игумен на что?!

- Так игумен… сладу с ними не имеет, потому как и у Леонтия этого, и у другого старца, Александра, целая ватага своих приспешников тут! – страшным шёпотом, приблизясь, закивал согласно собрату Дионисий. – Ты глянь, государь, грамоту чёрного собора только тридцать подписали, а остальные - кто боится, а кто и с нечестивцами заодно, согласны… Повелось свои деньги иметь и добро, а старец Александр этот, до пострига ещё, поместье как бы монастырю отписал, да сам им правит доселе… И не один он, да… высокие всё то люди, не подступишься к ним.

Тут Иоанн сам велел читать далее и подробно. Оказалось, что при тайном обыске у Леонтия в келье обнаружилось двадцать шесть икон, разные книги, скатерти, полотенца, сапоги всякие пять пар, кадильница медная, шесть подушек, часы бо́евые и два налоя, а также запрещённые уставом сладости и деньги, на что он сказал, что деньги то его ученика Агапия Латынина и издержаны из казны на расходы, а и в келье ученика найденные сто рублей ничуть его не смутили, а заявил он, что деньги эти его собственные. «И все теперь также делать начали! И её хуже – берут соль монастырскую да везут продавать, а выручку себе берут».

- «Ещё у Латынина найдены были свёртки с порошками всякими, кои он опознать не сумел сам, дескать, не помнит, что такое, а в одном опознали миндаль толчёный, а в другом крысиная отрава…» - а ведь Бог весть что за зелья это, государь, и зачем это всё монаху, спрашивается?

- Таак… Уж не колдовать ли удумал!

Все осенились знамением, и от того, как Иоанн искоса кинул взор в его сторону, Федька осенился тоже, пробормотав как бы себе: «Или отравить неугодного кого…».

Дальше-больше, и тут уж совсем Иоанн помрачнел. Оказалось, старец этот Александр, опять же из помещиков окрестных, сперва в Пусныни поселился, и уже там безобразить начал, а временами в Кирилловом монастыре проживал, по милости игумена, а после уж по своему хотению, где со своими людьми, которых в Пуснынь приволок, жил не по чину монастырскому, в церкви не бывал и пил сильно в погребе. А после вовсе такую власть над братией обрёл, что игумена не стеснялся лаять срамно, и старцев соборных, что ему замечания делали и совестили, и стал стегать всех батогами без позволения игумена, кто ему перечил, грозить в железы и на цепи сажать, и наказывать всячески, и делал так, а вдобавок стращал, что оговорит и игумена и старцев перед Государем, - от этих бесчинств братия разбегаться стала, а старцев соборных (Христофора, Касьяна, Геронтия, Иова и Геласия) вымел вовсе из обители и даже в Пустыни донял, и они до моря подались… Прознавши о приезде государя, безобразники сии из обители скрылись, конечно же, да опять вернутся.

- Ну и дела, честные отцы. А Кирилл мне ни полслова. Или вправду оговора боится? Так на то и суд наш правый дан, чтоб кривду от истины отличать. Неужто и ему есть чего скрывать, окромя потворства этакому послаблению порядков? Ну ладно Шереметев с Хабаровым и Фоминым, пьянь, чревоугодники, и только… Но такое!

Онуфрий и Дионисий переглянулись только и потупились сокрушённо, мол, тут уж ты сам, государь…

- И вот же хочется мне спросить, и не у него одного! Что ж такое выходит?!– Это не они у вас посригаются, это вы у них постригаетесь, и не вашим Уставом они живут, а вы их уставами живёте!.. И приходя к вам, бояре свои любострастные порядки заводят, сегодня один – такое, завтра другой - иную слабость, и так мало-по-малу весь обиход монастырский испразднится, и совсем тогда от мирского неотличен будет. А мне ещё иные говорят, мол, ежели мы за боярами бегать не станем, монастыри оскудеют. Оскудеют ли?! Прежде бояре за вами бегали, о душе беспокоясь истинно, и тем обители ваши, напротив, процветали! – голос Иоанна возвысился до гневного почти, как если б перед ним сейчас были те священники, к кому он обличительно обращался, и взор его неистово-отрешённым сделался. - Прежде в Кириллово-Белозёрской обители иголки c ниткою найти нельзя было, по скромности бытия, однако преподобный Кирилл такое благочиние держать умел, что слава про него до меня дошла, и сам я пожелал в том увериться, и уверился, как и прочие, и тем только обитель его окрепла! И что вижу я, двадцатью годами позже, увы мне! Что за святость сберегается за стенами каменными против прежних, хоть ветхих, да более крепостных?24

Федьке даже жаль стало бедных и честных старцев, до того они понурились и как-то съёжились, кивая и вздыхая, и вторя Иоанну, когда умолк его вопрос, что да, ныне в обителях духу Нила Сорского вовсе не стало, а одним только накопительством богатств мирских дело такое не держится… Во всём Господом предположено равномерное сочетание, и ни одна крайность добром не является.

Засим помолчали все, и молитвою совместной завершили долгий вечер.

От себя же Пустыни и Ферапонтовскому монастырю государь дары преподнёс, и Федька с Наумовым и Годуновым, которые тут же, в сенцах, были, отнесли их на двор, в повозки, в которых старцы прибыли. За что долго те винились перед Иоанном, ссылаясь на немочь лет и больные ноги, не позволяющие им больше пешком путешествовать, как то пустынникам положено.

С тем и отпустил Иоанн старцев, пообещав с челобитной их разобраться. И за смелость и верность долгу поблагодарив.

Однако это благое дело пришлось отложить, потому что другие, потяжельче, разбирательства нечаянно свалились, и на Иоанна, и на ближних его, как только они, ночь переспав, и день проведя в обратном пути к Вологде, устраиваться стали на отдых во дворце. Не прошло и часу, и только начали все укладываться, как в ворота Спасской башни загрохотали. Поднялся переполох, и государю доложили, что прибыл Фёдор Иванович Сабуров, из Вильно25 прямо, с провожатыми, и срочное дело у него к государю.

С Сабуровым, ехавшим через Москву, прибыл Васька Грязной, и сходу всё напомнило о дворцовом быте, так он начал шуметь и мельтешить по своему обыкновению. Мчали от Москвы на ямских парах, а то Сабуров со своим стремянным и сотником падали уже от утомления, до того пришлось им нестись скоро. А дело было в том, что король польский Сигизмунд созвал сейм и назначил Сбор посполитого рушения26 на семнадцатое число мая, под Молодечно… И военные листы королём уже подписаны. О том доподлинно стало известно воеводе Сабурову от верных людей в Гродно, а человек воеводы Басманова прибавлял к тому сведения, что сбор Рушения Сигизмунд тем объясняет, что, якобы, русские послы от царя Иоанна не явились в срок под Оршу, как договаривались, в конце марта, и крепости на Полоччине русский царь продолжает строить, а стало быть, не хочет мира. Что было неправдою, поскольку послы как раз-то явились (и староста гарнизона литовского тамошнего, Филон Кмита́-Чернобыльский, их сам принимал, в том лазутчик наш отчитался!), не смотря на все старания литовских приставов водить их околичностями как можно дольше аж через Гродно… И Сигизмунд о том не мог не знать, конечно же! По всему выходило, что это как раз Литва нарушает договор, и, не дожидаясь переговоров, для чего-то собирает большое войско, точно для войны, а не оговоренного числа сопровождения, вдоль Полоцко-Смоленского пограничья.

Новость была и впрямь оглушительной. Однако и сам Иоанн исподволь собирал в поход не пять условных тысяч, но всё ж никто не ожидал такого встречного коварства от Сигизмунда, явно до этого не собиравшегося открыто воевать с Москвой и как раз время тянувшего.

Тут же созвали совет. Воевода Басманов, по счастью вернувшийся из Слободы на днях по Вологодским делам, высказал общее мнение, что чтобы там король польский себе не замышлял, и какими бы хитростями не заманивал сейчас их, что бы этот созыв шляхты не значил, надо срочно распоряжаться о походе, немедля же слать указания прежде всего в Полоцк, конюшему Челядину, в Смоленск – Салтыкову и Колычёвыми, и в Москву – Вяземскому и Мстиславскому.

Еле державшийся на ногах Сабуров, весь в дорожной пыли, выложил на стол бумаги, и его с людьми отпустили спать.

- Ухму. Ага… Берестейское воеводство… Трокское воеводство… Веленское… Менское… Так… Почты радных панов… Так… Почты татар… Всего до двадцати семи тыщ скучить смогут. Ого! – воевода Басманов водил мощным чуть согнутым пальцем по столбцу начертанных сведений, вчитываясь ещё раз, и передавая Годунову для сохранения. – Хотя, ни разу единого не припомню, чтоб вот так они взяли да собрались. От силы четверть если явится… Разве что особый случай? – он смотрел на государя, молчаливо внимающего их рассуждениям и пощипывающего ус.

- А мы?

- А мы, если быстро, примерно вполовину. Однако пушек у нас втрое больше против, - воевода Басманов кивнул на Пушкарский двор, где уже свезено лежало штук триста больших и малых орудий, и ещё до двухсот готовы были к отправке в Москве. – Тут нам без пушек делать нечего… А так, против нас они если и решатся, то и пусть, на свою голову! Быть тебе, Великий государь, тогда и Польским владыкою тоже.

Далее Иоанн стал диктовать послания, изредка обращаясь за советами к воеводе Басманову, и первым делом решено было самым спешным что ни есть образом нестись к Челядину в Полоцк.

- К слову… Отчего нету вестей от него самого?! – Басманов переглянулся с князем Сицким, и тот руками развёл.

- От Висковатого27 тоже что-то ни гугу… Про прибытие послов весть была, а про это?

- Не поспели, может.

- А Сабуров аж из Вильно поспел, значит.

- На что намекаешь, Данилыч? – осклабился Грязной, выразив общие нехорошие подозрения.

- Да так. Ладно, посмотрим завтра.

- Кого пошлём куда, давайте решать. Полоцк первым делом.