Летаргия 3. Пробуждение

– Почему же не можем? – спросил Логарифм. Все бросили на него мрачные взгляды. Но Логарифм это полностью проигнорировал. – Если наше чутьё нас подводит, давайте доверимся чутью собаки.

Он кивнул в сторону джипа, где, встав на задние лапы, скребла лапами стекло Клёпа.

Бэлла шагнула к машине и распахнула дверцу.

Клёпа выскочила на улицу, весело мотая хвостом и оббегая всех по кругу. Первым делом она занялась собачьими делами, окропив снег на обочине. Затем ещё раз подбежала к каждому, понюхала, остановилась, увидев мальчика, и навострила уши. Но тут же вновь завиляла хвостом и, подойдя к нему вплотную, встала на задние короткие лапы, а передними упёрлась ему в колени.

– А-а-а! – заныл Фима и в страхе отступил. – Уберите её от меня! Уберите!

Клёпа тем временем пыталась лизнуть его руку.

– Кроме того, что у парня заячья душа, и он боится собак и девчонок, не вижу причин его тут оставлять, – заметила Бэлла. – И Клёпа, похоже, не имеет ничего против.

– Она и грабителя, проникшего в дом, залижет, – хмуро возразил Логарифм. – Вы что не слышали, что искусственный отбор прошли только добрые собачки?

– А вот тут я возражу, – перебил Саблин. – Клёпа чуяла нелюдей ещё издалека. И, если что, могла дать отпор.

– Ладно, – сдался доцент. – Прошу на борт, таинственный мальчик!

Фима недоверчиво оглядел взрослых и пошёл к крохотной машине Бэллы.

– А-а! – предупредительно поднял палец Логарифм. – Прошу сюда – в наш танк.

Он открыл дверь джипа как раз с той стороны, где сидела Кира. Рыжеволосая студентка тут же закуталась в шерстяное пальто.

Взрослые переглянулись.

– Но я здесь сидел… – начал Вешников.

– Здесь будет сидеть наш гость, – с нажимом проговорил Логарифм. – А ты посидишь сзади с собакой.

– Там тесно!

Логарифм наградил Вешникова хмурым взглядом. Фима забрался на сиденье, за ним закрылась дверь.

– Не слишком ли много предостережений? – поинтересовался Остап.

– Осторожность не повредит, – Логарифм обошёл джип. – Хочу знать, что рядом с нашим странным мальчиком окажется та, кто умеет блокировать возможности Посредников.

Остап пожал плечами и пошёл к машине Бэллы.

Наконец все расселись по местам – и всё повторилось: трасса, белые ели, снежная крупа.

4. Игра

Когда-то Нечто было сонным и ленивым.

Теперь, поев и отдохнув, поспав немного в защитной оболочке, оно наполнилось силой.

Под ундулирующей мембраной, изгибающейся волнообразными складками, разгорался свет.

Нечто размышляло.

Планета оказалась вкусной, но скудной. Нечто ещё ощущало голод. Высшие существа, населявшие эту землю, похоже, не имели ни малейшего представления о гармоничном существовании. Они тратили энергию бесполезно и беспечно, а большинство из них истощило ресурсы собственных тел ещё до того, как Нечто явилось из глубин космоса и забрало жалкие остатки человеческих сил. Поэтому почти никто из людей не сопротивлялся небесному гостю.

Поэтому они жили так кратко. Так слепо, не ведая, как умирают и рождаются звёзды.

Нечто это веселило. Оно жило и путешествовало только затем, чтобы себя развлекать.

Нечто размышляло. Оно любило размышлять после отдыха, полёживая на огромной горе.

Низшие существа, преимущественно населявшие океаны и почву на этой планете, использовали энергию гораздо разумнее и экономили её.

Но вот загвоздка – при этом они были неразумны и с ними неинтересно было играть. Они подчинялись инстинктам.

Высшие же обладали волей. Подавлять её – основа любимой игры Нечто.

В этой холодной и пустой Вселенной не так-то легко найти интересную игру.

Нечто повезло.

Однако что-то не давало насладиться процессом полностью. Что-то ограничивало его силы. И хотя всё подчинялось его плану: лиловые мчались навстречу белым, а белые – навстречу лиловым, всё же Нечто чувствовало присутствие рядом кого-то могущественного и огромного, не позволявшего ему развлекаться.

Сначала Нечто решило, что это Прародительница, от которой он сумел оторваться ещё у созвездия «Душистый эллипс». Она не очень-то любила его игры. Но Прародительница была ещё далеко, а Нечто чувствовало, что кто-то другой защищает эту планету. Кто-то ещё древнее и опаснее Прародительницы.

Поэтому Нечто не спешило убивать жителей планеты, пока что-то другое их не убьёт. Но оно не откажет себе в удовольствии поиграть и с белыми, и с лиловыми.

Нечто оторвало от оболочки шарик слизи, заполненный энергией, и направило далеко на север. Нечто напиталось, хоть и не полностью. Теперь, чтобы поиграть, оно будет делиться.

* * *

Фигурки посредников, собравшихся на лётном поле, глядели в небо. Лиловый шар приближался, словно небольшой дирижабль, или плотное облако. Зависнув над ними, он неожиданно лопнул, источая яркие лучи.

Тела посредников корёжились и извивались в этих лучах. От них валил густой пар.

Когда они поднялись с мокрой земли, в них уже было мало человеческого. Большими прыжками, напоминая дикую саранчу, нелюди пересекли лётное поле и покинули черту города.

Лиловые отправились на встречу белым. И что с того, что белые об этой встрече не подозревали?

* * *

Отец Ануфрий проснулся на мокрых простынях и застонал от боли.

Галилей поднёс к его лицу керосиновую лампу и положил руку на лоб. У монаха был сильный жар. Он бредил. Но астроном смог разобрать только два слова, которые повторялись и повторялись: «Они идут! Они идут!».

* * *

Бэлла вздрогнула и передёрнула плечами, сидя за рулём в душном салоне внедорожника.

Однообразно серая полоска дороги с сугробами по краям – и вдруг перед внутренним взором выплывает лицо: плешивый мужчинка с серебряной фиксой. Мерзостная улыбочка. Лиловые глаза.

Вот это существо отталкивается от земли всеми четырьмя конечностями и летит, летит на заснеженными соснами. А за ним – его товарищи, такие же лиловоглазые.

Бэлла тряхнула головой и морок исчез – снова поползла полоса дороги. Снежная крупа за окном сменилась мелким дождиком. Укрытые снегом ели – голыми берёзками.

– Спальчик? – пробормотала Бэлла. – Почему он? Почему сейчас?

Она мгновенно облизала пересохшие губы. Провела ладонями по лицу и сделала то, чего никак от себя не ожидала – помолилась про себя:

«Господи, пускай это будет только глупый образ, бред уставшего мозга… Не говори мне, что Куницын выжил».

5. Гений

Всю жизнь Мише Куницыну давали прозвища, которых он не заслужил.

Рысый – так назвали его ребята во дворе, после того как он надул пузырь от жвачки, лопнул его, и волосы на голове склеились. Пришлось постричься налысо, да ещё и буква «л» никак не выговаривалась, вот он и отвечал: «Сами вы рысые!».

Лет в десять дядя отвёз его с парнями на картофельное поле собирать колорадских жуков. За каждого жука разрешалось нажать на клаксон в уазике. Миша собрал мало, штук пятнадцать, и расстроился. Пока его двоюродный брат справлял нужду, мальчик пересыпал часть жуков себе.

Его тошнило, когда он касался их лакированных панцирей, цепких лапок, жвал и особенно мягких крыльев, которые вылезали из-под полосатых пластин.

Когда жуков залили бензином и подожгли, Миша почувствовал приятную дрожь внизу живота. Это занятие так увлекло его, что он начал собирать в банку всех насекомых в округе: кузнечиков, стрекоз, майский жуков и устраивать им маленький геноцид. Миша думал, что жук-пожарник гореть не будет, но его гипотеза не подтвердилась.

За это занятие мальчика прозвали Хрущом. И придумал это прозвище не кто иной, как двоюродный брат. Казалось бы, за что?!

Уходя подальше от обидчиков, Миша продолжал собирать в банки насекомых и поджигать. Дядина канистра с бензином в гараже медленно пустела.

Отшельничество и новое увлечение привело к тому, что у соседей на дальнем конце улицы сгорел сарай и курятник. И хотя поджигателя так и не поймали, Куницын услышал, что у него появилось новое прозвище: Нерон Поганый.

Разве это справедливо? Ведь он всего лишь хотел избавить мир от уродливых тварей!

Прозвища прилипали к нему всю жизнь, как комары к росянке, как осы к варенью, как все эти ужасные насекомые, задыхающиеся в липкой массе и дёргающие лапками в конвульсиях.

Стоило ему в восьмом классе наступить на гвоздь в оторванной доске, как его тут же прозвали Шлёп-нога. Пройдя ужасные метаморфозы полового созревания, Миша не получил ни высокого роста, ни мускулов, ни низкого голоса – только прыщи и новые клички: Чахлик, Щуплик, Хилый, Спальчик.

Развитие с «полным превращением» не превратило его в бабочку, даже – в мотылька. Он остался гусеницей, изворотливой, жадной и непрестанно растущей, но не телесно, а умственно.

В старших классах он научился исправлять оценки в дневнике так искусно, что одноклассники стали предлагать ему деньги из своих карманных на подобные услуги. Куницын идеально воспроизводил почерк и роспись учителя или родителя – по ситуации. У него даже появилась суперуслуга – исправление оценок в журнале, за что он получал от одноклассников в оплату последние чудеса техники.

Куницын довольно быстро освоился и нашёл себе помощников – самых безбашенных парней и девчонок, которые за него выкрадывали журнал из учительской. За это они получали скромные откаты или бесплатные услуги, а сам Миша не подставлялся.

В середине одиннадцатого класса их группировку вычислили, и несколько ребят вылетели из школы. Мишу, конечно, тут же заложили. Но он доучился до выпуска – доказать-то ничего не удалось. Да и не мог он вылететь – гусеницы не летают.

* * *

Да, ещё в школе Куницын заметил, что выгода там, где человеческая рассеянность, многозадачность и сумбур. Невнимательные люди уязвимы и беспечны. Учителей обмануть было просто – они вечно загружены работой и утомлены. Они вечно в толпе и должны непрестанно отвечать на вопросы.

Обмануть профессоров, доцентов и академиков в институте оказалось ненамного сложнее, но вот получить доступ к документам… Куницын пошёл от обратного и стал зарабатывать на студентах, которые были самыми вялыми и недееспособными на курсе. Этим всегда нужно было выкрутиться, достать чужой конспект, вылезти из академических долгов. Не брезговал он и благодарностью студенток. Кстати, именно у них частенько обнаруживались состоятельные родители. Так что Куницын стал чаще ездить за границу и учиться уму-разуму у других «специалистов».

Довольно рано Куницын пришёл к выводу, что слабые и болезненные люди падки на чудодейственные средства. Его первая фирма торговала биологически активной пищевой добавкой «СуперЭнергия», которая, судя по рекламе, содержала желчь редкого чёрного носорога. Такая добавка не только сулила восстановление сил, но и повышение либидо. Впрочем, Куницын сам её ни разу не попробовал, хоть и уставал оттого, что его подпольной организации всё время нужно было сменять арендные помещения. А люди всё шли и шли.

Жуки. Тараканы. Клопы. Все они начинают так медленно двигаться, если запираешь их в банку с эфиром…

Пандемию усталости Куницын встретил с улыбкой и раскрытыми объятиями. К этому моменту он уже был королём мошенников, столичной фигурой, а в определённых кругах даже легендарной. Его боялись и уважали.

К тому времени он выглядел подвижным лысоватым человечком средних лет с цепким и опасным взглядом. Куницын тёр ладошку о ладошку, предвкушая куш. В крупной телефонной компании, куда он для виду устроился заместителем руководителя, его скоро прозвали Доберманом Пинчером и едва не начали носить на руках. Это было единственное прозвище, которое Куницыну нравилось. Нет, было ещё одно – Гений – простое и лаконичное.

А идея была незамысловатая: вводить побольше услуг для абонентов, которые те должны были отключать самостоятельно после бесплатного периода пользования. Если в обычное время люди замечали подвох, то в период Великой усталости последнее, что их заботило – отключение каких-то там установок на смартфонах.

«Копеечка за копеечкой!» – приговаривал Гений, глядя на то, как за неделю набегает очередной миллиард.

Однако восхищаться его успехами скоро стало некому. Через месяц после того, как объявили о первых коматозных или уснувших (кто их там разберёт), клиенты перестали платить за связь. Один за другим стали исчезать новые коллеги Куницына. Чаще всего они не выходили на больничный и брали дни за свой счёт, поскольку чувствовали лёгкое недомогание. А потом исчезли вовсе.

В подпольной фирме по изготовлению «СуперЭнергии» тоже все затихли. Сотрудники перестали отвечать на звонки. Неужели съехали, не предупредив его? Или их накрыл отряд полиции? Или мошенники обманули мошенника? Куницын надел пальто и поехал в фирму выяснять, что к чему.

Дверь в денежный подвальчик была открытой – заходи кто хочешь! Но документы и папки лежат на своих местах, сейф не тронут. И ни одного сотрудника… Даже Ольга Докучаева, его правая рука, выходившая на работу хоть с бронхитом, хоть в пижаме (потому что он хорошо ей платил чёрненькими), так и не появилась.

И тогда Михаил Куницын пригорюнился, ибо до него дошло: усталость протянула свои скользкие щупальца по всей стране, поражая ядом каждого, кто попадался на пути, и сначала это было ему выгодно, а теперь нет. Усталость переигрывает, как истеричная актриса в театре. Раньше он зарабатывал на ней, а теперь она зарабатывает на нём.

Родственников у Куницына не было. Ни близких, ни друзей. Так, одна падчерица, сбежавшая от него после смерти гражданской жены… Он проехался по адресам сотрудников – всех, кого знал лично. Двери их квартир встретили его гробовым молчанием.

Михаил Куницын прогулялся по городу, просто чтобы подтвердить то, о чём он уже догадывался. Озарение застало его посреди пустой площади, где обычно гуляли влюблённые парочки, семьи с колясками и туристы. Кто-то могущественный посадил человечество в банку, капнул каплю эфира и теперь наблюдает за тем, как все медленно двигают ножками и ручками в предсмертной летаргии.

Кто-то, в этом Куницын не сомневался, теперь наблюдал и за ним. И не просто наблюдал, а помогал. Конечно, идея воспользоваться невнимательностью абонентов в период кризиса была не новой и в его духе, но появилась она не на пустом месте.

Весь последний месяц доморощенный гений чувствовал нечто странное, когда появлялся среди скопления людей: его умственные и физические силы росли, а энергия собеседников иссякала – они начинали жаловаться на головную боль и сонливость.

В нём же, напротив, рождалось какое-то новое чутьё, безошибочно определявшее тех, кто так же силён, как и он, а кто слабеет и скоро выйдет из строя.

Когда мир уснул и опустел, Куницын стал видеть оставшихся с особой ясностью, как будто бы все неспящие были отмечены крохотными лиловыми огоньками на карте. Он ощущал связь между ними и потому отправился на их поиски.

Куницын никак не ожидал, что найдёт пауков. Нет, это конечно, были не настоящие пауки с четырьмя парами ног, отвратительным брюшком и неморгающими глазками. На вид они напоминали обычных людей пусть и несколько уродливых, но куда более ловких. Но вели себя эти люди не по-человечески, а именно как пауки. Всё время на кого-то охотились, поджидая в засаде, устраивали ловушки, а найдя жертву, вытягивали из неё все соки. Он нашёл их в опустевшем аэропорту – сбившихся в стаю охотников. Они не брезговали спящими, но особенно горячо приветствовали бодрствующих. Они напоминали одичавших детей из «Повелителя мух», не понимавших, где заканчивается воображаемая игра и начинается реальность.

Сначала Куницын испытывал к ним отвращение, как ко всем насекомоподобным, но потом задался вопросом: а кто в этой жизни был ему действительно неприятен? Люди или пауки? Разве, в детстве, когда он заливал бензином ползающих тварей в банке и поджигал, не хотел ли он сделать то же самое с двоюродным братом и мальчишками, обижавшими его?

Пылающий мир, погибающий мир – вот его стихия. Стоит ли удивляться, что он оказался в команде с такими же – отвергнутыми, обиженными, непринятыми всеми.

При беглом знакомстве они казались обычными людьми, ничем не примечательными. В старом мире Куницын их бы просто не заметил. Кассирша из большого супермаркета, главврач провинциальной больницы, офисный работник и то ли охранник, то ли военный из аэропорта.

У последнего была вывихнута челюсть, и хотя главврач вправил её на место, лицо охранника осталось непропорциональным, щека раздулась, из левого глаза постоянно текли слёзы, он мычал, а не говорил. От него пахло псиной, и на костюме цвета хаки повсюду виднелась шерсть и засохшие пятна крови. Кто-то хорошенько отделал его до того, как все посредники встретились.

Да, было у них у всех что-то общее, какой-то надрыв. Кассирша, где бы она ни оказалась, начинала наводить чистоту, убираться. Вот и теперь – наводила порядок в терминале аэропорта. Выглядела она ужасно: плечо вывихнуто, хромает на одну ногу. Клерк сказал, что её спустила с лестницы собственная дочь. Правда, паучиха хотела её убить, но это уже другая история…

Сам клерк тоже ходил с простреленной рукой. Всем им крепко досталось от неспящих.

Но пауки плохо чувствовали боль и почти не замечали увечий.

Куницын наблюдал за союзниками и про каждого узнавал что-нибудь любопытное. Каждого рассматривал словно через лупу.

Главврач качал энергию из целого городка, пока его не вычислили. Он лепил что-то несусветное про новый мир, где они будут на вершине пирамиды питания и установят свои порядки. Куницын плохо верил в такие лозунги, но в силе своих союзников успел убедиться. Их раны не болели и скоро заживали, их тела обладали неимоверной силой.

Паучиха останавливала взглядом, пробиралась в самый мозг жертвы и обездвиживала её. Главврач, хотя и выглядел сутулым и тучным пожилым мужчиной, скакал по крышам как гиббон и мог сгибать железные прутья. Охранник, пахнущий псиной, несмотря на травму, мог передвигаться с завидной скоростью и, кажется, по силе не уступал хирургу. Подобными качествами обладал и клерк.

Все они могли подолгу обходиться без воды и пищи, легко пешком преодолевали огромные расстояния и мало спали. Их внешние человеческие черты постепенно стирались, оплывали, как глиняные фигурки под дождём. Под старым слоем обнажалась новая сущность – паучья, ненасытная, беспощадная. Казалось в них, в обычных людях, ей не откуда взяться. Но Куницын знал, что все они были такими ещё до катастрофы – ненавидели человеческое.

Все они бежали от себя, пропадая сутками на работе и выматываясь донельзя. И каждый не получал взамен ничего, кроме зависимости: от денег, от имущества, от адреналина.

– Теперь мы зависим от неё, – сказал Куницыну главврач как-то вечером, тыча пальцем в небо.

– А ты уверен, что у этого Существа есть пол? – спросил гений.

– Мы реки, впадающие в небесное озеро, – упрямо повторил доктор, перекрещивая мясистые руки на груди.

– Ну-ну, это я уже слышал…

Куницын не исключал, что крыша у его новых союзников постепенно едет. Доктор до поры до времени возглавлял эту банду спятивших, но, похоже, и сам он плохо понимал, что происходит. Куницын гадал, почему он всё ещё среди них, что привело его сюда, в аэропорт, и что следует сделать?

Ответ ширился, как раковая опухоль, внутри него. Он шёл к ним, чтобы повести за собой. Он знает, что от него требуется отыскать тех, кто ещё не спит. Жалкую группку неспящих, объединившихся затем, чтобы отключить источник силы. Он периодически видел их яркими точками в пространстве, когда закрывал глаза. Они бродили поодиночке, как и пауки, пока не встретились. Теперь они задумали вернуть ненавистный мир на прежние рельсы.

Поэтому их следует отыскать, посадить в банку и поджечь. И единственная причина, почему паукам до сих пор не удалось это сделать – разобщённость группы и постоянный голод, заставлявший его союзников принимать необдуманные решения.

– Доктор всё время говорит про этот голос, – рассказывал клерк, выгадав момент, когда они остались одни. – Говорит, что следует беспрекословно слушаться его. А где он был, когда мы попали впросак в бизнес-центре? Где он теперь? Привёл нас в аэропорт, а тут уже никого нет.

– Они ещё могут появиться, – отвечал Куницын, закрывая глаза и пытаясь разглядеть яркие точки, на горизонте разума. – Они были разделены, теперь все собрались и будут искать способ быстро добраться до горы.

– Лучше скажи мне, – шептал клерк, поглаживая раненную руку. – Ты сам веришь этому существу? Может, оно просто использует нас?

– Я бы на твоём месте гнал эти мысли. Если оно умеет забираться в голову, тогда то, что ты говоришь, может ему не понравиться. Лучше ответь мне, чего хочешь ты?

– Ещё силы, ещё энергии. Это ни с чем не сравнить. Ни с женщинами, ни с наркотиками.

«И всё-таки это наркотик. А ты наркоман» – подумал Куницын. Он остался единственным в этой группе, кто сознательно не злоупотреблял энергией жертв. Вернее, кому было позволено не злоупотреблять. Видимо, сознание гения должно было оставаться чистым.

Его интересовало другое: азарт, соревнование, игра. И неземное существо давало ему это.

– Если хочешь снова испытать это, – ответил Куницын клерку. – Делай, что говорю. Отрежем им пути отступления. Сожжём все самолёты, которые ещё способны взлететь. Сделаем так, чтобы они застряли в городе.

И в банке запылал огонь.

Пауки стояли на лётном поле, вдыхали горький дым жжёной резины и пластика и тихо переговаривались. В их лиловых глазах отражалось пламя. Пламя, в котором сгорало всё их прошлое.

* * *

На следующее утро Куницын проснулся раньше всех, посмотрел на чёрный дым, валивший из догорающих останков самолётов, и попробовал сконцентрироваться.

Какое-то время он видел только черноту, потом в нём замаячил лиловый шар. Он летел издалека, приближался.

– Подъём! – заорал не своим голосом паучий главарь, он же Рысый, он же Хрущ, он же Спальчик, он же Нерон, он же Гений, пиная тела, лежащие на полу терминала. – Они ушли! Они едут к горе! Они хотят уничтожить того, кто даёт нам силы! Догоним их!

6. Цель

– Твои усы! – сказала Бэлла, не прожевав до конца бутерброд с пожухлым салатом.

– Что мои усы? – ответил не любивший неоконченных фраз Логарифм.

– Они отросли и поистрепались, котик. Если тебе понадобятся самые острые ножницы в стране…

Эколог скрестил на груди руки. Они стояли под бревенчатым навесом придорожной стоянки, глядя, как над асфальтом поднимаются клубы пара. Небо расчистилось, солнце припекало по-южному. В воздухе пахло весной. Слишком рано. Весна в этом году не символизирует рождение новой жизни. Скорее наоборот.

«Если мы не успеем до потепления, всему делу конец» – подумал Логарифм и вслух добавил:

– В этой жизни я никому не даю трогать две вещи: мои усы.

– И…

– И?

– Ты сказал «две вещи», дорогуша.

– Мой правый ус и левый, дорогуша.

Бэлла понимающе кивнула, указав на проколотый нос.

– Понимаю. Та же фигня с этим колечком. Не люблю, когда его трогают, ну а тем, кто дёрнет…

– Наша интеллектуальная беседа начинает утомлять, – перебил её Логарифм. – Предлагаю её закончить.

Бэлла хлопнула глазами и откусила ещё кусочек.

– Надо же! Кто-то не выспался и теперь готов сожрать меня как этот бутерброд.

Эколог оттянул мешавший ворот шерстяного свитера.

– Твой бутерброд давно умер. Но если ты хочешь, чтобы мы почаще останавливались по пути к Эльбрусу, продолжай его есть.

– Расслабься, пупсик, – Бэлла легонько толкнула доцента плечом. – Мой желудок и не такое переваривал. Ну, подумаешь, старушке Бэлле захотелось бутер! Он же лежал в вакуумной упаковке и на холоде.

– Моё дело предупредить, – насупился Логарифм.

Бэлла прищурилась.

– Не узнаю нашего искателя приключений! Бунтарь превратился в ворчуна? Батарейка села?

Логарифм оглянулся по сторонам, убедился, что вокруг никого нет и усердно потёр переносицу:

– Сам не знаю. Я стал раздражительным, как старая дева в период менопаузы. Давеча утром пропесочил ни за что нашего пенсионера. Что ещё необычнее, терзаюсь и испытываю из-за этого чувство вины.

– И только? – Бэлла попыталась сдуть со лба разноцветную прядку. Полетели крошки. – Нашёл из-за чего переживать! Саблин – та ещё заноза! К тому же, мой полосатик, не ты один стал таким нервным. Остап с Нелли поцапались за дорогу раз пятьдесят. А я орала на них по малейшему поводу.

– Мы устаём. Это факт, – Логарифм скрипнул зубами. – Тесты фельдшера это показывают, но и без них всё ясно.

Бэлла чуть толкнула его плечом:

– А разве мы не этого ожидали? Давай выкладывай, что по-настоящему тебя беспокоит?

– По-настоящему? – доцент посмотрел на Бэллу своим долгим фирменным взглядом, от которого лопаются инфузории-туфельки под микроскопом.

И махнул рукой, показывая, что хочет пройтись. Они двинулись вперёд по дороге, ступая по мокрому асфальту навстречу солнцу, и оставляя за спиной автомобили с остывающими двигателями. Остальной команды видно не было; все устали от дороги и тряски, все разбрелись по придорожному лесу. Все они приходили в себя, вдыхая душистый запах хвои и временной свободы. Все отдыхали друг от друга. Только найденный на обочине мальчик не пожелал выходить – дремал в машине.