Не плачь, моя белая птица

- Пойдёмте погуляем в саду, - предложила Татьяна Владимировна дочерям.

Те охотно согласились, и женщины медленно побрели по садовым дорожкам.

- Дорогая, посмотри, какой потрясающий вид открывается на реку.

- Да, матушка, здесь всегда красиво, а поздней весной особенно.

- Я думаю, в этом месте следует поставить скамейку.

Ольга Павловна немного опешила от новых указаний. Но своя матушка - есть своя матушка. Она действительно знает, как лучше.

- Вы правы. Я тоже люблю здесь останавливаться.

- А посидеть тут с книгой - одно удовольствие, - подхватила идею Сонечка. - Даже два. Читать - раз, время от времени любоваться просторами - два. Ольга, душенька, прикажи непременно поставить скамейки.

Женщины засмеялись такой милой непосредственности. А любоваться и впрямь было чем.

Сверкая на солнце, петляющая лента реки скрывалась вдали за очередным поворотом в зелёной поросли. На другом, более низком берегу, стояло несколько крестьянских хат, а далее тянулись бесконечные зелёные дали.

Здесь же, на высоком берегу, сад заканчивался оградой, и начинался крутой спуск к реке. В эту часть крестьянам запрещено было заходить.

- Подумать только, сколько веков уже течёт наша Руса, - задумчиво произнесла Сонечка.

- И кто только не стоял на её берегах, и на этом самом месте, на котором мы сейчас стоим, - подхватила Ольга Павловна.

- Ну это можно сказать про любое место, - охладила романтический пыл юных дочерей Татьяна Владимировна. - А кто такой этот Ливасов, о котором твой муж готов говорить в любую минуту?

Этими словами графиня Левиницкая окончательно погасила романтическое настроение у старшей дочери.

- Да... сосед наш, - Ольга Павловна о Ливасове толком не знала ничего. А о том, что её слабохарактерный муж полностью попал под его влияние, и влияние это отдаёт неприятным душком, лучше пока умолчать.

- Афродитки!!! Твою мать... Афродитки! - завопил Ливасов. Он едва стоял на ногах. Домашний халат был распахнут, пояс где-то потерялся. В руке держал початую бутыль крепкого вина. Владимир Осипович качался рядом и икал. Он с трудом соображал.

Слуги поспешно стали снимать скульптуры греческих богинь с их пьедесталов. Таких скульптур в парке было немало, и все они легко снимались.

- Пошли в дом, - потянул Ливасов приятеля за сюртук. - Эти... - он грязно выругался, - пока копаться будут... Пошли!

Через некоторое время на месте скульптур стояли девки. Каждая должна повторить позу только что снятой «богини». Тела их были загримированы под белый мрамор.

Оба приятеля вразвалку ходили от одной фигуры к другой, оценивали... Пока лишь смотрели и щупали... Потом забавы перейдут в другие стадии. И по темнеющему парку будут бегать «мраморные» крепостные, а пьяные помещики их ловить.

19

«Ну и ночка», - удивлялся Николай. Таких приключений у него ещё не было.

Лишь к утру нашёл пристанище своей уставшей голове. В стогу прошлогоднего сена, недалеко от усадьбы помещицы Гружевой. Но сон не шёл. Когда в очередной раз открыл глаза, увидел занимающийся новый день. Пора домой.

Соскользнул с высокого стога, потрепал по шее коня:

- Через пару часов будешь в своей конюшне. Потерпи, Гром.

Вскоре верный конь отпечатывал новые следы в чуть влажной сверху от росы дорожной пыли.

Встречная заря алела с каждой минутой всё ярче, и вот вновь родившееся оранжевое светило гордо засияло на чистом небосклоне.

В его свете ночное происшествие всё больше казалось нереальным. Уж не почудилось ли?

Нет, Николай понимал, что ещё не страдает помрачением рассудка, и всё было.

На возу была больная девушка. Оказалось, Варя не ворожбой занималась, а пыталась спасти сестру или подругу. Николай не спрашивал. Подозрение, что Варя Палетова не так проста, как её крестьянский сарафан, заставило держать вопросы при себе.

Были долгие поиски жилища колдуна, осложнённые не только ночной темнотой, но и не совсем ясными разъяснениями Вари.

Но нашли.

Такого мрачного, но статного старика Николай ещё не встречал. Угрюмый, недоброжелательный, он сначала совсем не хотел слушать Варины просьбы о больной девушке.

И лишь отнюдь не лёгкий кошелёк Николая помог старику стать чуть внимательнее.

- Сюда несите, - мрачно указал он в сторону деревянной лавки.

Николай вернулся к возу.

- Прошу покорно меня простить, что потревожу вас.

- Она без чувств, - горько произнесла Варя. - Вот уже несколько часов.

Голос девушки задрожал от волнения. Казалось, она опять плачет.

- Ничего, - Николай постарался говорить бодро. - Колдун, похоже, самый настоящий. Вылечит!

И наклонившись к Варе, зашептал:

- Такую мрачную, но красивую личность я ещё не встречал.

Девушка не сдержалась и, чуть усмехнувшись, шепнула в ответ:

- Я тоже.

Когда Николай внёс больную в лачугу Несупы, тот уже зажёг несколько лучин. В их свете страшное зрелище предстало глазам молодого человека. Что за животное так искалечило эту несчастную? Ревнивый муж? Теперь понятно стало безудержное стремление Вари добраться до лекаря.

- Сюда клади, говорю, - недовольно махнул Несупа рукой в сторону лавки. Теперь сверху на неё была накинута старая медвежья шкура.

Николай сделал как ему велели.

- Отойдите, не застите.

Варя поспешно отошла. Николай сел на лавку в тёмный малоосвещённый угол и приготовился наблюдать.

Вот Несупа снял платок с головы больной. Что это? Её волосы неровно обкромсаны под корень. На голове кровоподтёки. Колдун снял повязку. Николай отвернулся. Старик склонился над лицом. Долго смотрел, слушал, щупал.

Николай время от времени украдкой поглядывал на Варю. Она дрожала. Руки, колени, плечи тряслись крупной дрожью.

«Переживает… Ждёт, что скажет Несупа... Боится...» - догадался Николай. Теперь стало очевидным, что не только жалость погнала девушку в трудный путь, больная ей дорога. Возможно, она всё же её сестра.

Наконец Несупа выпрямился. Долго молчал, раздумывая. Это был высокий, чуть сгорбленный старик. Широкие плечи ещё сохранили свою форму. Густые тёмные брови и белые от седины волосы, длинные, сплетённые в косицу составляли необычный контраст. Но несмотря на старость и весьма недоброжелательный вид, в нём чувствовалось нечто, что можно обозначить общим словом - порода, некая сила, источник которой неизвестен.

- Чёрная ворона всё никак не накаркается? - непонятно спросил он.

Варя чуть нахмурилась, разгадывая старикову метафору. Потом лицо её прояснилось.

- Да, - ответила она.

Николай ничего не понял.

- До утра ежели доживёт, то жить будет, - сказал старик. - А за глаз - не знаю. Ступайте.

Николай с Варей вышли.

Теперь - в обратный путь. Николай забрался в телегу, стал править. Варя села сзади. Гром, привязанный уздечкой к возу, замыкал шествие.

Множество вопросов роились в голове у молодого человека, но задать ни один не решился. Варя тоже молчала.

Выехали из леса. В лунном свете Николай заметил стог. Наверное, лучшего ночлега сегодня не сыскать.

- Варя, вы теперь куда?

- В усадьбу. Но нам лучше здесь расстаться. Могут увидеть.

Николай слез с телеги, отвязал Грома.

- Прощайте, Варя!

- Прощайте... - девушка запнулась. На протяжении всех этих трудных часов она так и не узнала имени своего спутника... И теперь уже ни к чему.

«Как же, прощайте! Ну уж нет. Во всей этой истории до финала далеко. И в финальной сцене я бы хотел тоже присутствовать», - так думал Николай, мчась навстречу новому дню.

Когда наконец он приехал к себе в усадьбу, в прихожей на столике лежало письмо-приглашение на именины к Ольге Павловне Ночаевой.

20

К барской усадьбе Ерина и Дуняша подошли со стороны двора. Огляделись. Дворовые люди были заняты делом, множество народа носилось туда-сюда. В деревянных сараях и амбарах кипела работа. Изредка слышался смех и шутки девок и парней.

«И они ещё веселятся!» - удивилась Дуняша. Ей казалось, что во владениях помещицы нормальный человек тут же превратится в живой труп и будет, едва передвигая ноги ждать, когда окончательно перестанет быть живым. Здесь нет надежды и избавления. До того она наслышалась о жестокости хозяйки, что по-другому и не представляла.

Дуняша жалась к сестре. Взрослая вроде уже, а многолетняя привычка брала своё. Она и за руку взяла бы, но это было бы чересчур.

Ерина, чувствуя робость сестры, старалась держаться уверенно, хотя на душе и у неё скребли кошки.

- Пришли? - девушки так были заняты наблюдением за кипучей деятельностью в хозяйстве помещицы, что не заметили, как подошёл управляющий.

- Пришли, - ответила Ерина.

- Ну ждите. Барыни ещё нету. Вон, садитесь на лавку, - кивнул Лютый головой и ушёл.

Ждать пришлось долго.

Время от времени к девушкам подходили знакомые, завязывали недолгий разговор, после которого знакомые убегали по своим делам.

С кухни вышла баба с кувшином и кружкой. Локтем она зажимала краюшку хлеба.

- Девки, попейте вот кваску и перекусите. На солнце упарились небось ничего не делавши.

- Благодарствуем, - в один голос ответили сёстры.

- Вы, случаем, не деда Мирона внучки?

- Мироновы.

- На мать похожа, - кивнула баба на Дуняшу. - Та смолоду такая же пригожая была. - Баба скосила глазом на цыганскую внешность Ерины, но ничего не добавила. Ерина была красива - и всё тут.

- Не помните меня?

- Да вроде что-то знакомое, - Ерина немного лукавила. Бабу эту она не помнила, как не обращала особого внимания и на других односельчан.

- Тёткой Нюрой меня кличут. На кухне я туточки помогаю.

Тётка Нюра помолчала, ожидая какой-то реакции, но девушкам сказать было нечего.

- Никак, «сама» вызвала?

- Вызвала, - ответила Ерина. Дуняша в разговоре не участвовала.

- Кудай-то она вас определить хочет? - задумалась тётка Нюра. - Вроде везде народу хватает... Вот если только горничная нужна ей теперича...

Дуняша побледнела. Тётка Нюра горестно покачала головой.

- Вы, девки, не шибко робейте. Оно жить можно. Только надо быть расторопными. А так... ну схватит за виски, коль попадёшься под горячую руку, а то по щеке ударит. Но это всё пережить можно. Не надо только близко к сердцу принимать.

Ерину и Дуняшу никто не бил по щекам и за виски не таскал. Как это не принимать близко к сердцу, они не знали. Дуняша почувствовала, что её тошнит.

Тётка Нюра задумалась на минуту, потом продолжила:

- Такие случаи, как с Агашей, всё же не часто бывают... Оно как получилось? У «нашей-то» ухажёр есть, помещик Овчаков, - тётка Нюра понизила голос до свистящего шёпота и наклонила голову поближе, сообщая дворовые слухи, - есть-то есть, да только она, Глафира Никитична, никак с ним не наладит, как ей бы хотелось. Замуж не шибко зовёт. Она, хоть и стара, а мужа тоже небось хоцца. - Тётка Нюра оценивающе посмотрела на девиц и решила не углубляться. - А тот Овчаков за Агашей стал ухлёстывать. Зачастил к нам в усадьбу. Глафира-то Никитична думает, что к ней. А он, можа, и к ней, да только от Агаши никак его не оторвать. Где увидит её, тут же начинает... Ну, вы понимаете. Вот «наша-то» и осерчала.

Помолчали. Послышался топот. Показался Андрей верхом. Ловко спрыгнул с коня, бросил уздечку, подошёл к кузнецу. Заговорили.

Ерина вспыхнула. Ей захотелось, чтобы юноша оглянулся и увидел её. Но тот снова вскочил на коня, уехал в ту же сторону, откуда недавно появился.

Дуняша сочувственно взглянула на сестру. Она знала Еринину сердечную привязанность. Тётка Нюра ничего не заметила.

- Девки, засиделась я тут с вами, пойду, - она встала, постояла в нерешительности, потом повернулась к Дуняше. - Ты не только на свою мать похожа. Ты и Агашу чем-то напоминаешь.

Дуняша почувствовала, что ловушка захлопнулась, и она внутри.

А квас и хлеб так и остались нетронутыми.

21

– Идёмте, – кивнул головой подошедший управляющий, и девицы поднялись. Пошли следом.

Но то ли от долгого сидения, то ли от волнения, ноги у Дуняши подкашивались и плохо слушались.

– Давай руку, – вдруг решительно заявила Ерина, Дуняша послушно подала. Та повела её как маленькую.

Проходя через просторные комнаты, Ерина впечатлилась. Насколько разнились эти помещения от тех, в которых ей привелось бывать. Дуняша не заметила ничего. В глазах её что-то рябило, а детали ускользали от внимания.

Вошли в кабинет.

– Глафира Никитична, девицы Мироновы пришли, как вы приказали.

Барыня что-то писала за столом. В ответ на слова управляющего она лишь махнула рукой, отпуская его. Тот ушёл.

Девицы остались стоять в дверях, ожидая, пока барыня соизволит взглянуть на них. Барыня не спешила.

Наконец она отложила перо и подняла голову. Старая, рыхлая женщина, в тёмном платье и таком же чепце напоминала огромную ворону.

Она окинула их цепким взглядом и удивлённо подняла брови:

– Вы сёстры?

– Двоюродные, барыня.

– Как звать?

– Меня Ерина, её Дунька.

– Чего же она сама не отвечает?

– Ума мало, барыня. Соображает плохо.

Дуняшины глаза стали немного круглыми. Она понимала, что Ерина ведёт какую-то игру, но не могла сообразить в чём дело. И то ли устав от долгого волнения, то ли слова сестры оказали на неё странное действие, но она и впрямь почувствовала себя неважно. Словно оказалась внутри какого-то кокона, а мир, и сестра, и этот огромный чужой дом, и хозяйка - там, снаружи. И звуки доносились неясно, а понять происходящее не было возможности. Ей осталось лишь молчать и надеяться, что наваждение со временем рассеется.

– Что умеет?

– Да как сказать, барыня, мимо котла не пройдёт, чтобы не зацепиться. Всё из рук валится. Только и пользы, что рукодельница добрая, ваши уроки завсегда выполняет. А по хозяйству не приучена, потому как ума мало, – повторила Ерина свою характеристику.

– Хм… А ты сама-то?

– Я барыня, всё могу.

– Так уж и всё?

– Ну, вроде всё. Маменька не нахвалится.

Барыня задумалась, рассматривая девок.

Та и вправду, как полудурочка, стоит – глазами хлопает. Даром что пригожая. Ну а эта дерзка. Глаза не опускает, смотрит прямо. Цыганское отродье. Хлопот поначалу будет много. Ну да ничего, дерзость можно и притушить.

– Завтра с тряпками, какие у тебя есть, приходи в усадьбу. Здесь служить будешь. Ну а дурочка пусть пока дома работает.

Барыня вновь склонилась на своей книгой.

Девки поклонились и вышли.

По дороге наваждение постепенно рассеялось, и Дуняша взглянула на сестру:

– Ериночка, да как же? Мне домой, а тебе в усадьбу?

– Ну и что? Я не пропаду.

Дуняша почувствовала себя виноватой. Тот спектакль, в котором и она сыграла нечаянную роль, предстал в истинном свете.

– Глупенькая, – усмехнулась вдруг Ерина, – ты же видела там Андрея? Вот я и буду к нему поближе.

22

- Старые люди говорят, что Руса раньше была глубже и шире.

- А они откуда знают?

- А им, наверное, деды рассказывали... А ещё здесь было много жемчуга.

- Прямо у нас? Тут?

- Говорят, прямо тут.

Луша оглядела родную Русу. Река неглубока. В жаркое лето мелела так, что можно перейти с одного берега на другой. Чистая голубоватая водица не скрывала песчаное дно и манила к себе своей свежестью. Но обманывала. Рано ещё, май только.

- А вы раньше где жили?

- Тоже на Русе, только вёрст двадцать туда, - махнула рукой Луша вверх по течению. - Там деревня есть, Камышовка называется. Там у меня подружки остались. И бабушка. Я вот думаю, вот эта водица, которая сейчас мимо нас проплывает, она же недавно рядом с Камышовкой была. Может, бабушка в ней руки помыла. Или просто глядела. А теперь я смотрю. Это почти как с бабушкой увидеться.

Стёпка посмотрел на печальное лицо своей подружки.

- Вас наш хозяин купил?

- Нет, мы приданое... А бабушка старенькая. Такая в приданое не годится. Вот она и осталась одна.

- Глянь-ка, вспомнили хозяина, а он тут как тут.

Луша обернулась. По дороге верхом ехал господин Ночаев. Стёпка с Лушей встали, приготовились поклониться, когда он мимо будет проезжать. Но он направил коня к ним.

- Сидят, как два воробья, - засмеялся он. - Только воробьи на ветке, а они на бережку.

Луша и Стёпка молча смотрели на ласковую улыбку хозяина.

- Что ж вы... коров не растеряли?

Стёпка тревожно огляделся.

- Да нет, барин, все на месте.

- Это сейчас все, а вон та, рогатая, уже в лес рога свои навострила. Смотри, убежит - беда будет.

Со Стёпкиной точки зрения рогатая корова и не думала в лес убегать, но с хозяином разве будешь спорить? Стёпка побежал поворачивать корову в другую сторону.

Помещик соскочил с коня, подошёл к Луше.

- Это у кого же такая пригожая дочка выросла?

Луша почувствовала себя неуютно. И, хотя барин по-прежнему смотрел ласково, девочке хотелось бы, чтобы он ехал мимо. Она опустила голову, не зная, что делать в таких случаях.

Вдруг не менее ласковые пальцы коснулись Лушиного подбородка и приподняли голову:

- А почему такая большая девочка застеснялась?

Луша застыла не шевелясь, из последний сил терпя, чтобы не отклониться от неприятно-тёплых пальцев помещика.

- Почему на вопросы не отвечаешь? Или немая?

- Нет, я умею разговаривать, - Луша заставила себя хоть что-то ответить.

Послышались быстрые шаги Стёпки. Он торопился к ним.

Помещик легко провёл пальцами по Лушиной щеке, убрал руку, вскочил в седло и ускакал.

Луша заплакала.

Стёпка молчал. Снова сели на берег. Но река и весь мир утратил свою прелесть.

Луша всё терла щеку, стараясь стереть невидимые следы пальцев барина, которые она всё ещё ощущала. Но ничего не выходило. Эти следы не стирались.

Луша побежала к реке. Стёпка испугался, рванул за ней. Но Луша стала неистово умываться холодной водой. Она плакала и всё мыла и мыла лицо. Потом внезапно успокоилась и замерла, глядя покрасневшими глазами на реку.

- Пусть вода унесёт его пальцы далеко-далеко. В другой мир.

23

Варя не спит. С утра уже сбегала к Несупе. Пережила ночь Агаша. Теперь будет жить. А дальше? Дед обещал несколько дней её у себя подержать, но рано или поздно надо искать ей пристанище. Да и благодетельница в любой момент может спросить про девушку. Где тут уснуть бедной головушке? Уснула. Беспокойная ночь накануне дала о себе знать. Горестно со всхлипыванием вздыхает. Но сон постепенно разглаживает скорбную морщинку между бровей.

Долго не спит и Ерина. С вечера собрала берестяную котомку, положила туда свои нехитрые наряды. Завтра чуть свет пойдёт в новую жизнь. А сегодня вертится на своём сундуке, никак не найдёт удобное положение. Может, последнюю ночь здесь лежит. Хотя, вряд ли. Всё же отпускают и дворовых девок изредка домой, да и не убьют, поди, в первый же день. Не об этом надо тревожиться. А о другом. Знает Ерина себя, знает, что нет у неё почтения к чинам и положениям. Понимает она, что не сможет склониться перед сварливой и жестокой помещицей. А не подчинишься - исход ясен, проверен подругами по несчастью. Нет... тут надо идти другим путём. И на путь этот наставляла её цыганка Ида много лет. То ли знала она, что судьба у Ерины такая, то ли знания особые не нужны. И так понятно, куда пути проложены для крепостных. Вот и думает Ерина, как правильно повести свою линию. Но тут думай - не думай, а на месте надо разбираться.

Не спит и Дуняша. Тихо лежит, прислушиваясь к беспокойному верчению сестры, и слёзы льются и льются по двум дорожкам, и тонут в старом отцовском армяке, что у неё вместо подушки. И дышит Дуняша старательно через рот, чтобы сестра не услышала шмыганье носом. Нет уж, хватит Ерине и так неприятностей, чтобы и теперь утешать её глупую. Сколько можно!

Лежит Дуняша и вспоминает, как на протяжении всей её жизни, сколько она себя помнит, всегда в трудные минуты пряталась за спину Ерины. И та всегда её защищала.

Вот и сегодня... Так ли уж Андрей привлёк Ерину, что она с радостью побежала под гнёт старой помещицы? Ой, сомневается Дуняша.

Раз за разом вспоминает слова кухарки тётки Нюры: «... схватит за виски, коль попадёшься под горячую руку, а то по щеке ударит...», и ужасом наполняется сердце, представляя, что эти виски и щёки сестры.

На соломенном чердаке барской конюшни задремал Андрей, а рядом, прижавшись к его спине лежит Груня. Спит Андрей, не спит Груня. Хочется с Андреем ещё поговорить, послушать его речи ласковые, и это желание прогоняет сон. А Андрею надоело речи ласковые на девок расходовать. И без речей проходу не дают. Вот и отвернулся от Груни. Ну её...

Ходит дед Перепёлка по своему привычному маршруту, стучит в свою колотушку. Спите, люди добрые. Всё у нас спокойно, чужих нет.

24

Едва забрезжил серый свет в чердачных щелях, зашевелился Андрей, сел, почесал мускулистую грудь через рубаху, пригляделся, кто это с ним. А, вспомнил. Зевнул, полез вниз. Надо домой сходить поесть. А то сейчас погонят ни свет, ни заря со своими поручениями, так за целый день не выберешь времени крошку в рот закинуть.

Дома Акулина уже гремела котлами.

- Яви-ился, - неласково встретила она Андрея. - Как брюхо подводит, тогда только и вспоминаешь мать.

- Ну чего опять стряслось?

- Как чего? Ты когда забор поправишь? Невжель глаза твои не видят, что вот-вот совсем завалится? А и завалился бы уже, да не знает, на какую сторону лучче лечь.

- Где топор? Пойду подправлю.

Вышел во двор. Эх, тут не поправлять, тут новый строить давно надо. Только вот когда? Нет у конюха праздного денька, лошадки каждый день хозяевам требуются. Даже в воскресенье нет покоя.

Постоял, не зная на что решиться, то ли снести его к едрене, нет забора и этот не забор. Даже уже упёрся, чтобы завалить его на сторону. Но в последнее мгновение передумал. Мать тогда орать будет - не захочешь ничего.

Пошёл по двору в поисках подходящих брёвен, нашёл несколько штук. Подпёр покосившиеся бока.

Оглядел свою работу, пытаясь оценить. Да вот оглядеть едва успел, а оценить не привелось. Послышался торопливый бег босых ног, а потом и Митька - помощник появился:

- Дядька Андрей.

- Что?

- Тебя управляющий ищет.

- Тьфу ты... перекусил.

Андрей кинул топор в угол и, не глядя больше на забор, не заходя в дом попрощаться с матерью, пошёл к конюшне. Митька затрусил рядом, с некоторым подобострастием заглядывая Андрею сбоку в лицо.

Немного погодя из хаты вышла Акулина.

- Андрей! Ты где? - стала заглядывать в сараи. - Во, уже и след простыл. Наработался помощничек.

Подошла к забору, долго изучала его прищуренным взглядом. Наконец промолвила насмешливо:

- Ну, теперича не упадёт. Рад бы свалиться, да костыли не дадут.

Увидала топор, нагнулась за ним, закряхтела:

- Что ни говори, а барская порода чувствуется, - подняла, понесла на место.

25

Бывали минуты, когда страшно жалела Акулина о содеянном. Так тошно было, что выть хотелось. Но всё же так лучше, неизбежно решала она.