Анна Ахматова и Истина. Монтаж воспоминаний и документов

Вольдемар Казимирович Шилейко был поэт, переводчик и учёный‑ассириолог, о котором говорили, что ещё 13‑ или 14‑летним мальчиком он расшифровал древнеегипетский текст, а юношей переписывался с французским ассириологом Тюро‑Данженом.

Из воспоминаний Владимира Пяста: «Он, ещё не кончив университета, был чуть ли не действительным членом Академии Наук… Шилейко, как и его единственный в Петербурге учитель, покойный профессор Тураев, … – оба они напоминали зараз и бородатых воинов с вывернутыми плечами с архаических древнегреческих сосудов и с ассирийских росписей, – и оживших египетских мумий, несущих на себе весь прах веков под своими длинными сюртуками современного покроя.

Естественно, что, когда однажды в “Собаке”, после какого‑то доклада Шкловского, Шилейко взял слово и, что называется, отчестил, отдубасил, как палицей, молодого оратора, уличив его в полном невежестве, – и футуризм с ним вкупе, – сравнив его, то есть футуризм, с чернокнижными операциями, – и ещё с чем‑то, – Виктор Шкловский в своём ответном слове начал очень скромно, так вкрадчиво‑обаятельно:

– Думаю, что уже в силу своего возраста мой почтенный оппонент мог бы постесняться употреблять столь резкие выражения, мог бы простить мне незнание многого, извинительное мне по молодости лет…

Между тем почтенному старцу Шилейко тогда только что минуло 23 года, а юноше Шкловскому давно уже шёл 23‑й год».

Но это было уже в 1914 г., а мы вернёмся в 1911 г. на третье заседание «Цеха поэтов».

Из книги Павла Лукницкого: «Николая Степановича в тот раз у Кузьминых‑Караваевых не было».

10 ноября 1911 г. он провожал Машу Кузьмину‑Караваеву в Италию на лечение.

Маша умерла 29 декабря в Сан‑Ремо и была похоронена на монастырском кладбище в Бежецке.

Гумилёв вернулся к Ахматовой.

…И кто‑то, во мраке дерев незримый,

Зашуршал опавшей листвой

И крикнул: «Что сделал с тобой любимый,

Что сделал любимый твой!

Словно тронуты чёрной, густою тушью

Тяжёлые веки твои.

Он предал тебя тоске и удушью

Отравительницы любви.

Ты давно перестала считать уколы –

Грудь мертва под острой иглой.

И напрасно стараешься быть весёлой –

Легче в гроб тебе лечь живой!..»

Я сказала обидчику: «Хитрый, чёрный,

Верно, нет у тебя стыда.

Он тихий, он нежный, он мне покорный,

Влюблённый в меня навсегда!»

Глава 6. Сыновья Гумилёва. Блок

У отца Николая Гумилёва была дочь от первого брака – Александра. После смерти мужа, художника Сверчкова, она поселилась в Царском Селе со своими двумя детьми – Колей и Марусей.

Из воспоминаний Екатерины Черновой, двоюродной племянницы Николая Гумилёва: «Коля Сверчков назывался Коля‑маленький, хотя в то время он был уже весьма сильным и крупным юношей со светлыми усиками… Когда в Царском Селе беременной Анне Андреевне было трудно ходить по лестнице, именно Коля‑маленький носил её вверх по лестнице, так как в Царском Николай Гумилёв и Анна Ахматова жили во втором этаже, а обедала вся семья внизу в большой столовой».

Из книги Павла Лукницкого: «АА проснулась очень рано, почувствовала толчки. Подождала немного. Ещё толчки. Тогда АА заплела косы и разбудила Н. С. – "Кажется, надо ехать в Петербург.” C вокзала в родильный дом шли пешком, потому что Н. С. так растерялся, что забыл, что можно взять извозчика или сесть в трамвай. В 10 ч. утра были уже в родильном доме на Васильевском острове».

Из книги Веры Лукницкой: «18 сентября 1912 г. в родильном приюте императрицы Александры Фёдоровны на 18‑й линии Васильевского острова у А. А. и Н. С. Гумилёвых родился сын Лев».

Из книги Павла Лукницкого: «А вечером Н. С. пропал. Пропал на всю ночь. На следующий день все приходят к АА с поздравлениями. АА узнаёт, что Н. С. дома не ночевал. Потом, наконец, приходит и Н. С. с “лжесвидетелем”. Поздравляет. Очень смущён».

Из воспоминаний Валерии Срезневской: «Не берусь оспаривать, где он находился в момент рождения сына. Отцы обычно не присутствуют при этом, и “благочестивые” отцы должны лучше меня знать, что если им и удалось соблазнить своего приятеля сопровождать их в место своих обычных увеселений, то из этого лишь явствует, что их приятель решился (пусть не совсем понятным способом) скоротать это тревожное время, выпивая и заглушая внутреннюю тревогу. Мне думается, что, подвернись Гумилёву другие приятели, менее подверженные таким “весельям”, – Коля мог бы поехать в монастырь, мужской или женский, и отстоять монастырскую вечерню с переполненным умилённым сердцем.

Знаю, как… [Николай] звонил в клинику, где лежала Аня (самую лучшую тогда клинику профессора Отто, очень дорогую и очень хорошо обставленную, на Васильевском острове). Затем, по окончании всей этой эпопеи, заехал за матерью своего сына и привёз их обоих в Царское Село к счастливой бабушке, где мы с мужем в те же дни обедали и пили шампанское за счастливое событие… Всё, как полагается».

Из воспоминаний Ахматовой: «Скоро после рождения Лёвы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».

Из книги Веры Лукницкой: «В это время Гумилёв продолжил образование на романо‑германском отделении историко‑филологического факультета… Чтобы жить ближе к университету, снял в Тучковом переулке недорогую комнатку и поселился в ней для сдачи экзаменов».

И закрутил роман.

Из Записных Книжек Ахматовой: «А от бедной, милой Ольги Николаевны Высотской он родил сына Ореста (13 г.) Всё это не имело ко мне решительно никакого отношения, делать из меня ревнивую жену в 10‑х годах очень смешно и очень глупо».

– «Я пришла тебя сменить, сестра,

У лесного, у высокого костра.

Поседели твои волосы. Глаза

Замутила, затуманила слеза.

Ты уже не понимаешь пенья птиц,

Ты ни звёзд не замечаешь, ни зарниц.

И давно удары бубна не слышны,

А я знаю, ты боишься тишины.

Я пришла тебя сменить, сестра,

У лесного, у высокого костра».

– «Ты пришла меня похоронить.

Где же заступ твой, где лопата?

Только флейта в руках твоих.

Я не буду тебя винить,

Разве жаль, что давно, когда‑то,

Навсегда мой голос затих.

Мои одежды надень,

Позабудь о моей тревоге,

Дай ветру кудрями играть.

Ты пахнешь, как пахнет сирень,

А пришла по трудной дороге,

Чтобы здесь озарённой стать».

И одна ушла, уступая,

Уступая место другой,

И неверно брела, как слепая,

Незнакомой узкой тропой.

И всё чудилось ей, что пламя

Близко… бубен держит рука…

И она, как белое знамя,

И она, как свет маяка.

Из воспоминаний Ахматовой: «У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда‑то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель.

…Мне очень нравится оставшееся без всякого продолжения несколько тёмное и для меня вовсе не характерное стихотворение “Я пришла тебя сменить, сестра…” – там я люблю строки:

И давно удары бубна не слышны,

А я знаю, ты боишься тишины».

Из воспоминаний Ореста Высотского: «Мне не известно, что произошло между моею матерью и Николаем Степановичем, но по некоторым намёкам могу догадаться, что мама первая прервала связь, чем‑то обиженная, хотя всю жизнь продолжала любить Гумилёва и так и не вышла замуж».

Из воспоминаний Валерии Срезневской: «…Рождение сына очень связало Анну Ахматову. Она первое время сама кормила сына и прочно обосновалась в Царском.

Понемногу… Аня освобождалась от роли матери в том понятии, которое сопряжено с уходом и заботами о ребёнке: там были бабушка и няня. И она вошла в свою обычную жизнь литературной богемы».

Из воспоминаний поэта Георгия Адамовича: «Не могу точно вспомнить, когда я впервые увидел Анну Андреевну. Вероятно, было это года за два до первой мировой войны в романо‑германском семинарии Петербургского университета… Несколько раз в год устраивались там поэтические вечера… Однажды К. В. Мочульский… сказал мне:

– Сегодня приходите непременно… будет Ахматова…

Ахматова была уже знаменита, – по крайней мере в том смысле знаменита, в каком Малармэ, беседуя с друзьями, употребил это слово по отношению к Виллье де Лиль Адану: “Его знаете вы, его знаю я… чего же больше?” В тесном кругу приверженцев новой поэзии о ней говорили с восхищением…

Анна Андреевна поразила меня своей внешностью. Теперь в воспоминаниях о ней, её иногда называют красавицей: нет, красавицей она не была. Но она была больше, чем красавица, лучше, чем красавица. Никогда не приходилось видеть мне женщину, лицо и весь облик которой повсюду, среди любых красавиц, выделялся бы своей выразительностью, неподдельной одухотворённостью, чем‑то сразу приковывавшим внимание… Анна Андреевна почти непрерывно улыбалась, усмехалась, весело и лукаво перешёптывалась с Михаилом Леонидовичем Лозинским, который, по‑видимому, наставительно уговаривал её держаться серьёзнее, как подобает известной поэтессе, и внимательнее слушать стихи. На минуту‑другую она умолкала, а потом снова принималась шутить и что‑то нашёптывать. Правда, когда наконец попросили и её прочесть что‑нибудь, она сразу изменилась, как будто даже побледнела… При выходе из семинария меня ей представили. Анна Андреевна сказала:

– Простите, я, кажется, всем вам мешала сегодня слушать чтение. Меня скоро перестанут сюда пускать… – И, обернувшись к Лозинскому, опять рассмеялась».

Из книги Веры Лукницкой: «В октябре, созданный на базе Цеха поэтов, вышел первый номер журнала “Гиперборей”».

В нём, а также в журналах «Нива», «Русская мысль», «Аполлон», «Заветы», «Новая жизнь», «Рубикон», «Северные записки», в «Ежемесячном журнале литературы, науки и общественной жизни», альманахе «Жатва», «Альманахе муз», газетах «День» и «Биржевые ведомости», еженедельнике «Вершины» начинают регулярно печататься стихи Ахматовой.

С 1 октября возобновились заседания Цеха поэтов у Гумилёвых в Царском Селе.

Из воспоминаний Ахматовой: «С октября 1912 по апрель 1913 – приблизительно десять собраний (по два в месяц)… Повестки рассылала я (секретарь?!)»

«Я отчётливо помню то собрание Цеха…, когда было решено отмежеваться от символистов. С верхней полки достали греческий словарь (не Шульц ли!) и там отыскали – цветение, вершину».

Из «Писем о русской поэзии» Николая Гумилёва: «Акмеизм (от слова акме – расцвет всех духовных и физических сил)».

Манифест «акмеизма» Гумилёв напечатал в «Аполлоне».

Из воспоминаний литературоведа Юлии Сазоновой‑Слонимской: «Когда Гумилёва спрашивали, в чём сущность акмеизма, Гумилёв отвечал, что это “подарок историкам литературы”, которые любят размечать по главам и школам».

Из книги Аманды Хейт: «Суть акмеизма следует искать не в форме их стихотворчества, не в предмете описания и даже не в их политических настроениях. Их мировоззрение в точности соответствовало тому, что требовали манифесты акмеизма – возвращения на землю… В основе акмеизма лежал отказ от поиска спасения в другом мире, убеждение, что обрести Бога можно сейчас и тут же, на земле, что жизнь – это благословение Божье».

В группу «акмеистов» вошли Николай Гумилёв, Сергей Городецкий, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич, Владимир Нарбут. Были и сочувствующие. Но единства в группе не было.

19 декабря 1912 г. в кабаре «Бродячая собака» Сергей Городецкий прочёл доклад «Символизм и акмеизм». Гумилёв оспорил некоторые положения, выставленные Городецким. В прениях выступила и Ахматова. Других подробностей об этом мероприятии не сохранилось.

Из воспоминаний актрисы Лидии Панкратовой о «Бродячей собаке»: «Иногда под утро, когда оставались только свои компании – просто дурили. Ахматова, по просьбе её друзей, выступала со своим “акробатическим номером”. Она была чрезвычайно тонка и гибка. Она садилась на стул и пролезала под сидением стула, не касаясь руками и ногами пола. Этот её номер вызывал бурный восторг».

В «Бродячей собаке» была заведена толстая книга в переплёте из свиной кожи, в которой посетители должны были оставлять автографы.

Из воспоминаний Бориса Лившица: «Затянутая в чёрный шёлк, с крупным овалом камеи у пояса, вплывала Ахматова, задерживаясь у входа, чтобы, по настоянию кидавшегося ей навстречу Пронина, вписать в “свиную” книгу свои последние стихи, по которым простодушные “фармацевты” строили догадки, щекотавшие только их любопытство».

Однажды Ахматова записала такие стихи:

Безвольно пощады просят

Глаза. Что мне делать с ними,

Когда при мне произносят

Короткое, звонкое имя?

Иду по тропинке в поле

Вдоль серых сложенных брёвен.

Здесь лёгкий ветер на воле

По‑весеннему свеж, неровен.

И томное сердце слышит

Тайную весть о дальнем.

Я знаю: он жив, он дышит,

Он смеет быть непечальным.

Не только среди «фармацевтов» того времени, но и в литературе об Ахматовой до сих пор бытует мнение, что это стихотворение адресовано Александру Блоку.

Из воспоминаний Ахматовой: «В Москве многие думают, что я посвящала свои стихи Блоку. Это неверно. Любить его как мужчину я не могла бы».

«У него была красная шея, как у римского легионера».

«Притом ему не нравились мои ранние стихи. Это я знала – он не скрывал этого».

Из воспоминаний Георгия Адамовича: «…Надо было бы категорически отвергнуть… россказни… о каком‑то “романе” Блока с Ахматовой. Никогда ничего подобного не было… На чём эти выдумки основаны, не знаю. Вероятно, просто‑напросто на том, что слишком уж велик соблазн представить себе такую любовную пару – Блок и Ахматова, пусть это и противоречит действительности».

Из книги Павла Лукницкого: «Познакомилась с Ал. Блоком в Цехе поэтов. Раньше не хотела с ним знакомиться, а тут он сам подошел к Н. С. и просил представить его АА.

…В то время была мода на платье с разрезом сбоку, ниже колена. У неё платье по шву распоролось выше. Она этого не заметила. Но это заметил Блок.

Когда АА вернулась домой, она ужаснулась, подумав о впечатлении, которое произвёл этот разрез на Блока. Сказала Н. С., укоряя его за то, что он не сказал ей вовремя об этом беспорядке в её туалете. Н. С. ответил: "А я видел. Но я думал – это так и нужно, так полагается… Я ведь знаю, что теперь платья с разрезом носят".

Из воспоминаний Ахматовой: О хвастовстве. «Вот чего не было у Блока… Ни в какой степени! С ним можно было год прожить на необитаемом острове и не знать, что это Блок. У него не было ни тени желания как‑то проявить себя в разговоре.

Блок очень избалован похвалами, и они ему смертельно надоели».

«Когда я с ним познакомилась… он уже ничуть не скрывал своего презрения к людям и того, что они ему ни для чего не требуются…»

«В Блоке жили два человека: один – гениальный поэт, провидец, пророк Исайя; другой – сын и племянник Бекетовых и Любин муж. “Тёте не нравится”… “Маме не нравится”… “Люба сказала”».

Из дневника Блока: «7 ноября 1911 г. В первом часу мы пришли с Любой к Вячеславу [Иванову]. Там уже – собрание большое… А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи чем дальше, тем лучше)».

Из воспоминаний Ахматовой: «В Петербурге осенью 1913 года, в день чествования в каком‑то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бесстужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому‑то из устроительниц пришло в голову пригласить меня…

На этот вечер приехали и дамы‑патронессы, посвятившие свою жизнь борьбе за равноправие женщин. Одна из них, писательница Ариадна Владимировна Тыркова‑Вергежская, знавшая меня с детства, сказала после моего выступления: “Вот Аничка для себя добилась равноправия”.

В артистической я встретила Блока…

К нам подошла курсистка со списком и сказала, что моё выступление после блоковского. Я взмолилась: “Александр Александрович, я не могу читать после вас”. Он – с упрёком – в ответ: “Анна Андреевна, мы не тенора”.

Насколько скрывает человека сцена, настолько его беспощадно обнажает эстрада. Эстрада что‑то вроде плахи. Может быть, тогда я почувствовала это в первый раз…

Меня никто не знал, и, когда я вышла, раздался возглас: “Кто это?” Блок посоветовал мне прочесть “Все мы бражники здесь”. Я стала отказываться: “Когда я читаю «Я надела узкую юбку», смеются.” Он ответил: “Когда я читаю «И пьяницы с глазами кроликов» – тоже смеются”».

«Потом подали автомобиль. Блок опять хотел заговорить о стихах, но с нами сел какой‑то юноша‑студент. Блок хотел от него отвязаться. “Вы можете простудиться”, – сказал он ему (это в автомобиле простудиться!). “Нет, – сказал студент, – я каждый день обливаюсь холодной водой… Да если бы и простудился – я не могу не проводить таких дорогих гостей!” Он, конечно, не знал, кто я. “Вы давно на сцене?” – спросил он меня по дороге».

«В одно из последних воскресений тринадцатого года я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: “Ахматовой – Блок”. (Вот “Стихи о Прекрасной даме”.) А на третьем томе поэт написал посвящённый мне мадригал: “Красота страшна, Вам скажут…” У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого Драматического театра весной 1921 года Блок подошёл и спросил меня: “А где испанская шаль?” Это последние слова, которые я слышала от него».

Из письма Ахматовой Блоку: «7 января 1914 г. Знаете, Александр Александрович, я только вчера получила Ваши книги… Вы очень добрый, что надписали мне так много книг, а за стихи я Вам глубоко и навсегда благодарна… Посылаю Вам стихотворение, Вам написанное:

Я пришла к поэту в гости.

Ровно полдень. Воскресенье.

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз.

И малиновое солнце

Над лохматым сизым дымом…

Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен;

Мне же лучше, осторожной,

В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,

Дымный полдень, воскресенье

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы».

Из письма Блока Ахматовой: «18 января 1914 г. Глубокоуважаемая Анна Андреевна. Мейерхольд будет редактировать журнал “Любовь к трём апельсинам”… Позвольте просить Вас (по поручению Мейерхольда) позволить поместить в первом номере журнала – Ваше стихотворение, посвящённое мне, и моё, посвящённое Вам. Гонорара никому не полагается…

Преданный Вам Александр Блок».

Ахматова, конечно, согласилась.

Из воспоминаний Ахматовой: «Я обещала, кажется, доказать кому‑то, что Блок считал меня по меньшей мере ведьмой, напомню, что в его мадригале мне, среди черновых набросков, находится такая строчка: “Кругом твердят – вы Демон, вы красивы…” (СПб, 1913, декабрь), да и самое предположение, что воспеваемая дама “Не так проста, чтоб просто убивать…” – комплимент довольно сомнительный».

В марте вышел сборник стихотворений Ахматовой «Чётки». Она послала Блоку экземпляр с дарственной надписью:

«Александру Блоку Анна Ахматова.

“От тебя приходила ко мне тревога

И уменье писать стихи.”

Весна 1914 г. Петербург».

Из воспоминаний Юлии Сазоновой‑Слонимской: «Помню, как Блок на вечере у Сологуба сказал мне полушёпотом, когда кого‑то из поэтов обвинили в подражании Ахматовой: “Подражать ей? Да у неё самой‑то на донышке”».

И ещё существует предание о том, что Блок говорил об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».

Из воспоминаний Ахматовой: Как‑то «я позвонила Блоку. Александр Александрович со свойственной ему прямотой и манерой думать вслух спросил: “Вы, наверно, звоните потому, что Ариадна Владимировна Тыркова передала вам, что я сказал о вас?” Умирая от любопытства, я поехала к Ариадне Владимировне на какой‑то её приёмный день и спросила, что сказал Блок. Но она была неумолима: “Аничка, я никогда не говорю одним моим гостям, что о них сказали другие”».

Из книги Дмитрия Максимова «Поэзия и проза Ал. Блока»: «Сведения, содержащиеся в “Воспоминаниях об А. Блоке” Ахматовой, ….дают основания для … версии о том, что афоризм Блока об Ахматовой был произнесён им в доме писательницы и журналистки А. В. Тырковой, конечно, в отсутствие Ахматовой».

Из воспоминаний Ахматовой: «Летом 1914 года я была у мамы в Дарнице, под Киевом. В начале июля я поехала к себе домой, в деревню Слепнёво, через Москву. В Москве сажусь в первый попавшийся почтовый поезд. Курю на открытой площадке. Где‑то, у какой‑то пустой платформы паровоз тормозит, бросают мешок с письмами. Перед моим изумлённым взором неожиданно вырастает Блок. Я вскрикиваю: “Александр Александрович!” Он оглядывается и, так как он был не только великим поэтом, но и мастером тактичных вопросов, спрашивает: “С кем вы едете?” Я успеваю ответить: “Одна.” Поезд трогается».

Из «Записных книжек» Блока: «9 июля 1914 г. Мы с мамой ездили осматривать санаторию за Подсолнечной. – Меня бес дразнит. – Анна Ахматова в почтовом поезде».

Из письма Блока матери: «29 мая 1915 г. Вчера мы с Пястом и Княжниным провели весь день и вечер у Чулковых в Царском Селе… Ходили с визитом к А. Ахматовой, но не застали её».

Из письма Блока Ахматовой: «14 марта 1916 г. Многоуважаемая Анна Андреевна. Хотя мне и очень плохо, ибо я окружён болезнями и заботами, но всё‑таки мне приятно вам ответить на посылку Вашей поэмы.

…Прочтя Вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я, всё равно, люблю, что они – не пустяк, и много такого – отрадного, свежего, как сама поэма. Всё это – несмотря на то, что я никогда не перейду через Ваши “вовсе не знала”, “у самого моря”, “самый нежный, самый кроткий” (в «Чётках»), постоянные “совсем“ (это вообще не Ваше, общеженское, всем женщинам этого не прощу). Тоже и “сюжет”: не надо мёртвого жениха, не надо кукол, не надо “экзотики”, не надо уравнений с десятью неизвестными; надо ещё жёстче, неприглядней, больнее. – Но всё это – пустяки, поэма настоящая, и Вы – настоящая. Будьте здоровы, надо лечиться.

Преданный Вам Ал. Блок».

Из воспоминаний Ахматовой: «Никогда не бывала в “Привале комедиантов” (кроме театра марионеток Слонимской)».

«Блок на премьере театра марионеток (1916) на Англ. набережной. Был очень любезен, чистил мне грушу и спросил: “С кем вы теперь часто видитесь?”»

8 мая 1917 г. Ахматова подарила Блоку 2‑е изд. «Чёток» с дарственной надписью: «А. А. Блоку дружески Ахматова».

27 апреля 1918 г. в газете «Дело народа» напечатано письмо Ахматовой, Пяста и Сологуба в редакцию о несогласии участвовать в литературном вечере общества «Арзамас» из‑за того, что в программе вечера указано исполнение поэмы Блока «Двенадцать». Гумилёв и Мандельштам приняли участие в вечере.

Из воспоминаний Ахматовой: «…Я уже после революции (21 января 1919 г.) встречаю в театральной столовой исхудалого Блока с сумасшедшими глазами, и он говорит мне: “Здесь все встречаются, как на том свете”».

Из дневника Корнея Чуковского: «30 марта 1920 г. [Ахматову] мы встретили…, когда шли с Блоком и Замятиным из “Всемирной”. Первый раз вижу их обоих вместе… Замечательно – у Блока лицо непроницаемое – и только движется всё время, зыблется, “реагирует” что‑то неуловимое вокруг рта. Не рот, а кожа вокруг носа и рта. И у Ахматовой то же. Встретившись, они ни глазами, ни улыбками ничего не выразили, но там было высказано мн.