Теневая защита

Ледяные, как мертвая плоть, первые пальцы сомкнулись на рукаве шинели Никишина.

— Разойтись, суки! — словно выныривая и приходя в себя взревел полковник, выстрелив в воздух.

Оглушительный выстрел разорвал тишину, эхом ударился о фасады зданий. Но толпа не дрогнула. Ни один мускул не дрогнул на их восковых лицах. Они просто продолжали тянуться к пистолету, их руки накладывались друг на друга, создавая живую, неумолимую волну, которая медленно, но верно прижимала его, отступавшего, к капоту урчащей машины.

Никишин отбивался, толкал их, бил ногами, но их было слишком много. Они были слабы по отдельности, но их было бесконечно много, и их ледяное прикосновение высасывало из него силы. Он чувствовал, как чьи-то тонкие пальцы нащупывают затворную раму, рукоять Макарова, пытаясь вырвать оружие из его слабеющей хватки. Сжав зубы, Никишин расталкивал наваливающиеся на него тела, бросаясь на них из стороны в сторону. Но его все теснее и плотнее прижимали к xрипящему уазику, лишая свободы маневра. Потом и ноги его будто увязли по колено в мерзлой земле, уйти или отодвинуться стало невозможно.

И вдруг, сквозь это море серых, безумных, пустых лиц, его взгляд зацепился за нечто иное. В нескольких шагах от него, посреди этой медленно наступающей массы, стоял человек. Тот самый. С желтым шарфом и холодным, прожигающим взглядом. Он не тянул рук. Он не шаркал ногами. Стоял абсолютно неподвижно, и эта неподвижность в центре хаоса резала глаз сильнее, чем идеальные ряды машин.

Человек был одет в длинное, тяжелое черное пальто, доходящее до самых пяток. Воротник пальто был поднят, а нижняя часть лица скрыта толстым, желтым шерстяным шарфом. На голове не было шапки, и снежная крупа таяла в коротких, темных волосах.

Никишин отметил эти элементы одежды по ходу, цепляясь глазами за силуэт, прорисовывающийся в моменты покачивания толпы. Оахваченный гневом и яростью, он смотрел в глаза этого человека.

В отличие от тысяч пустых глаз вокруг, эти глаза были живыми. Рассматривающими. Они горели темным, странным, нечеловеческим огнем. В них читалось не безумие зомби, а глубокое, холодное, интеллектуальное любопытство. Человек в черном пальто пристально, не отрываясь, изучал, исследовал Никишина. Он смотрел на него так, как энтомолог смотрит на жука, приколоченного булавкой к доске. В этом взгляде было спокойствие всемогущества и легкая, едва уловимая насмешка. Как так получилось, что в какие-то считанные мгновения этот субъект переместился из центра запруженной людской толпой площади сюда, к ее окраине, полковник додумать не успел. Да уже особо его это не интересовало.

Никишин почувствовал, как его разум, привыкший к логике и законам, начинает трещать по швам, вновь заволакиваемый плотным инертным туманом. Обрывки сказанных однажды фраз, далекие позабытые образы, давно испытанные эмоции проносились вихрем в сознании человека, еще недавно занимавшего пост начальника райотдела полиции. А сейчас превращавшегося в невидимый и почти бестелесный элемент человекосубстрата.

Все происходящее не было бунтом. И не акцией протеста. Это было что-то совсем иное. А человек в черном пальто был …

Страх, липкий и холодный, отступил перед бешеной яростью. Яростью старого, упрямого мента, который всю жизнь боролся с тем, что мешало жить. В чем бы это не заключалось…

Сквозь ряды колышущихся тел промелькнули сержантские погоны на темно-сером бушлате. Исчезнувший автоматчик из дежурки находился тут, в этой изъятой из реальности массе, вместе со своим штатным автоматическим оружием. Что могло говорить о присутствии в толпе и всего остального личного состава РОВД. Лишенного и воли, и сознания, и человеческого функционала.

— Ах ты, гад... — прошипел Никишин.

Глубоко внутри зародилось желание действовать. То самое, позабытое, но не исчезнувшее, не вытравленное годами и системой. Оно просто жило, дожидаясь своего часа. Так бывает всегда, кажется, что жизнь строго линейна и подчинена строго выверенным законам мироздания. А смысл жизни нужно искать, создавать, добиваться, до него нужно расти. Но истина все же намного проще и лаконичнее – мир, окружающий тебя, абсолютно нейтрален и безучастен, ровно до те пор, пока ты сам не обратишь на него внимание. Смысл не требует поиска и определения предназначения, он нуждается только в осознанной интероцепции. Смыслы назначаем мы сами. Однажды прозревая. Выныривая из глубины своих собственных заблуждений. В один момент переходя когда-то установленные границы, превращаясь из созерцателей в творцов.

Отбросив всепоглощающий внутричерепной туман, собрав последние силы, Никишин рванулся вперед, вырывая руку из цепких, ледяных пальцев зомбированной толпы.

Подкорковым, взращенным долгими годами службы, чутьем полковник уловил, что центр, причина, исток всего творящегося вокруг сосредоточен в этом субъекте в черном пальто. И никакие фабулы законов, неумолимые вердикты судов, кадровые угрозы вышестоящего командования не остановят его сегодня. Сейчас только он в силах устранить причину. Завтра будет поздно, завтра не будет и его…

Тогда, в заброшенном цеху покинутого завода он промахнулся. Высадил всю обойму, но ни разу не попал. Схватив левой рукой ответную пулю, просто заорал от боли и отступил. Горячность и неопытность сделали свое дело. Он не смог тогда. А вот сейчас должен смочь. Сейчас он не мог промахнуться. Права такого не имел.

Вскинув выдранный из цепких холодных рук тяжелый, вороненый ствол Макарова, полковник полиции Никишин, усилием воли удерживая ускользающее в темноту сознание, навел оружие прямо на грудь человека в черном пальто, и, не дав себе времени на сомнения, нажал на спусковой крючок…