Теневая защита

Решив, что молчание сейчас это худший из грехов, дежурный собрал все моральные силы в кулак и переспросил.

— Товарищ полковник, вам с нанесением обстановки на карту или табличный вариант?

Где-то, этажом выше, собираемая в едином спрессованном в сингулярную точку энергия вулкана, не менее мощного, чем извергавшейся Этны, почти ощутимо завибрировала в стенах и перекрытиях. Манагаров уже понял, что ошибся с вопросом, но было поздно.

— Твою ж мать, майор, ты с какого года на службе?! Ты где, млять, работаешь, в детском саду? Или в колхозном депо?! Ты что, морда, делать должен в своей дежурке? Чаи распивать да футбол присматривать? Какого нетаньяху ты дрочишь там, полудежурный?!...

Начальник, грохнув трубкой о столешницу, закашлялся, булькая легкими и скрежеща стонущим креслом.

Дежурный, майор Манагаров, высиживая последний год перед выходом на заслуженный отдых, понимая также и свою непростительную промашку, вжался в свое, изгвозданное годами и задами, дежурное кресло и молчал. Теперь было неважно, что он скажет в ответ. Ответа или доклада сейчас от него и не ждали. Ждали действий, выполнения полученных вчера инструкций. Правда, без уточнений, кому именно адресовалось поручение по составлению этой хреновой тактической обстановки. Дожидаясь окончания приступа мучительного и затяжного кашля начальника, он лишь пытался сообразить, существует ли возможность оперативного перевода по рапорту в другое РОВД. Если, не дай бог, возникнет надобность дослужить оставшееся время до пенсии, чтобы не потерять ее.

Никишин отбулькался, прочистил рыком горло, и сипло предупредил.

— Я сейчас спущусь, а ты пока, майор, одевай бронежилет, он сейчас тебе понадобится…

Пистолет, лежавший всегда в сейфе, Никишин не стал пристегивать к брючному поясу. Взяв кобуру с пистолетом в левую руку, в правую дубинку ПР-73, пылившуюся с незапамятных времен за сейфом, он медленно и грузно вышел из кабинета, оставив нараспашку дверь.

Преодолевая расстояние от своего кабинета до стекляшки дежурки на первом этаже, Никишин пытался для себя решить. Понять, есть ли его, начальника, вина, в том, что каждый, мать его, приказ, каждое его устное распоряжение нуждается в переводе на человеческий, понятный каждому дятлу, язык? Почему в ситуациях, отличающихся от повседневной ровной службы, коих не так уж и много случилось за годы его руководства отделом, каждый раз приходилось переходить на микроуровень постановки задач. Начинать со стволовых клеток, с общих дефиниций, с напоминаний, матьихтак, что начинать движение требуется с левой ноги. И не прыжками, не сползая со стульев, и не шаркающей походкой вразвалочку. Половина отдела даже не служили срочную в армии. Поэтому многие элементы записанного на подкорку уставного порядка, обязательно переносимого и применимого в любой военизированной организации, не говоря уж о полиции, становились для этого плюшевого контингента китайской грамотой. Сутулые построения, сверзившиеся набок кокарды, руки в карманах и пакеты с кефиром, таскаемые в форменном обмундировании домой, все это вызывало в нем гнев праведный и раскачивало его психику. Выдержать и смириться, даже спустя годы, с этим он не мог. Да и не хотел. Да и с чего бы вдруг?

Всякие там объективные трансформации общественных отношений, видоизмененные психосоматические парадигмы, еще всякая разная хрень, несомая очкастыми хлюпами с голубых экранов, в точности голубых, обтекали его, не касаясь и не затрагивая раз и навсегда впитанного и вмороженного в его сознание принципа. А принцип был нехитрый и простой. Делай. Делай-делай-делай! Перекури, и снова делай!

Как в том фильме. Если не мы, то … кто?!

Кто, матьихзаногу, прокормит твою семью? Поступит детей в институт. Отправит жену на море. Уберет с улиц блатную шпану и им поддакивающих.

Вот то-то же.

Только он, Никитюк, только он. За ноздри всю эту шушеру, и в парашу.

В мусорный бак.

В помойную яму.

Подходя уже к светящимся в полумраке входной группы внутренним окнам дежурного помещения, начальник райотдела немного сбросил пар вместе с сигаретной одышкой. Понимая, что психоз, усталость, внутреннее напряжение, не сброшенное накануне вечером и не принятое Верочкой.

Мысли о Верочке еще немного вернули стрелку его личного психометра влево, почти в зеленое поле.

Манагаров уже стоял, вытянувшись в кривую струну и безуспешно подбирая заполсотенный живот, покраснев от натуги.

Вращая злющими глазами и подыскивая, чем бы в него тяжелым запустить, Никитюк замялся на мгновение.

И в это мгновение проснулась радиостанция, оставленная дежурным на столе. Пошли хаотичные и немые шумовые сигналы, формируемые тангентой. Словно кто-то баловался.

Полковник зло и прямо смотрел в немигающие глаза дежурного, выжидая. Не дождавшись, рявкнул.

— Ну?! Мне на связь выйти?!

Дежурный отмер, отпустил в свободное плаванье живот и кинулся к рации.

— Я пятый, на связи.

Рация продолжала шумовой рэп, не реагируя на попытку дежурной части связаться.

— Я пятый. Я пятый. На связи, прием.

Шш-шшш-ш-шшш.

Никитюк угрюмо наблюдал за дежурным, не вмешиваясь. После минуты безуспешных попыток установить радиосвязь наклонил голову набок.

— Это что за нахер?!

— Вот так уже в который раз, товарищ полковник. Идут помехи занятия канала, и ничего. Ни слова.

Никитюк заиграл желваками.

— Вызови мне второго.

Манагаров принялся истов, с высокими, не характерными обертонами, вызывать второго – заместителя Начальника райотдела Тугаева.

Рация молчала в ответ, транслируя обидную и индифферентную тишину.

— Корнейчука мне.

Дежурный майор с тем же показным усердием, упираясь животом в столешницу, стал вызывать четвертого.

Рация молчала, все также игнорируя и Манагарова, и Никитюка, и морозно-зимнюю среду распространения радиоволн.

— Немедленно послать помощника посыльным за Тугаевым.

Рука дежурного медленно опускала радиостанцию, замедляя и сам ход времени, для продумывания ответа. Ответа, которого не было.

— Не помощника, товарищ полковник. Отсутствует.

Никитюк тяжелым взглядом предельно медленно прошелся по всей сжавшейся фигуре старого майора, сверху вниз и обратно. Зафиксировался на переносице. Леденящим, подобно стальному, лучем сфокусировался в одной точке лба и также медленно принялся проникать внутрь, под черепную коробку, сквозь разжижаемую, растворяемую кость. Потом внезапно взгляд потеплел, прищурился, нащупывая более короткий и легкий путь к содержимому головы подчиненного.

— И где же он — ядовито-ласково поинтересовался начальник райотдела у умирающего на служебном месте дежурного.

— Не могу знать, товарищ полковник. Вышел покурить, и исчез. Рацию не взял. Но с личным оружием.

— Как давно? – не меняя елейного голоса продолжал выспрашивать у него полковник.

— С ночи еще.

Никитюк приподнял кустистую бровь, наводя прицел и готовясь испепелить майора взглядом.

— Когда?!

— Во втором часу ночи. В час двадцать. — тут же поправился дежурный.

Никитюк, разглядывая старого, уже обязанного обладать служебной не единожды приобретенной конфирмацией майора, размышлял.

Все те мысли, с которыми он шел сюда минуты назад, вернулись вновь. Вернулись к самому началу.

Почему? Или даже – за что? Или нет, скорее – когда же, наконец?!

Манагаров сделал попытку еще что-то сообщить, что-то важное, касающееся отсутствия, вернее – пропажи, сотрудника РОВД заступившего на суточное дежурство и исчезнувшего с порога дежурной части, но Никитюк жестом его остановил.

— Кто сейчас в здании? — с расстановкой, хрипло, спросил он.

Майор полиции Манагаров помялся, зачем-то потрогал пальцами пуговицу у себя на груди, обежал затравленным взглядом дежурку и тихо ответил.

— Нет никого…

Никитюк не поверил. Не сразу. Какое-то время пытался выудить другую, более адекватную моменту информацию прямо из мозга дежурного. Не смог. Ее и не было, другой информации. Он это почувствовал. Почувствовал он это даже раньше, еще после второй таблетки анальгина, там, у себя в кабинете. Тишина эта, отсутствие рабочих звуков, шагов. Но не до того было, голову требовалось удержать от разрыва. А вот теперь, после слов Манагарова, он наконец понял.

Понял, что происходящее с самого начала представляло собой нечто из ряда вон выходящее. Необъяснимое. Чуждое. И неподконтрольное. Все эти многочисленные тревожные звоночки, маркеры, признаки и маячки изо всех сил сигнализировали ему, что обычным порядком, ранее выработанными шаблонами тут не сработать, не разрулить. Нужно бросать все и врубаться в ситуацию, с самого начала придать ей наивысший приоритет, бросить все силы и ресурсы на определение угрозы и ее устранение. Когда это еще было возможно.

Полковник Никитюк с остановившимся взглядом и шарящей в районе сердца рукой развернулся и покинул стекляшку, направляясь к выходу. Автоматчика на крыльце здания также не оказалось. Еле видимые на снегу следы уходили прочь от РОВД, в направлении центра города, в начинавшуюся метель.

Голова, то ли от морозца, то и от свежего бодрящего, насыщенного зимним хрустом и кислородом воздуха закружилась, мысли принялись спутанно и бестолково роиться в голове, наскакивая, наслаиваясь друг на друга, вовлекая все новые обрывки в ширящийся хоровод. Табель постов, зимняя резина, театр в пятницу, омлет на завтрак, ручка Parker от мэра, родительское собрание у дочери, новый пеньюар Верочки, топливная карта, патроны, день рождения у тещи, яблоки в овощном, шинель в кабинете, хоккейный четвертьфинал вечером, патроны, следы на снегу, пустые дороги, яркая вспышка со стороны центра города, патроны, патроны, патроны…

Утратив равновесие, он спиной ввалился внутрь райотдела, дверь на пружине с силой захлопнулась, голова продолжала кружиться и заволакиваться туманом. Но ненадолго. Постепенно стало отпускать. Уперевшись вытянутой рукой в стену, восстанавливая вестибулярку, под пристальным и испуганным взглядом дежурного майора, Никитюк простоял минуту, пока хриплое дыхание не вернулось в норму. Затем, не глядя в сторону дежурной части и замершего Манагарова, рванулся вверх, обратно к себе.

Кабинет тонул в густых, клубящихся табачных сумерках раннего ноябрьского вечера. Только что было дообеденное утро.

Какой нахрен вечер?! Откуда?!

За толстым, зашторенным стеклом окна, покрытым ледяными разводами, разворачивалась ненашутку метель. Снежная крупа хлестала по стеклу с таким яростным, почти осознанным ожесточением, словно природа пыталась пробить эту преграду и ворваться внутрь, чтобы стереть все следы человеческого присутствия. И дотянуться до него, Никишина, застав врасплох, от холода заставив задохнуться, потерять последние силы, и на выдохе, с хрипом, заставить сдохнуть.

Полковник Никишин, перешагивая через разбросанные завалы рапортов, писем, залежалых инструкций и почты, тяжело и с надрывом дыша, прошагал к шкафу. Задержался лишь на секунду над мятым листом, испещренным цифрами и названиями улиц.

Последняя, вчерашняя сводка о массовых беспорядках в центре города. Цифры скакали, показания менялись, комментарии патрульных и дежурных звучали как панический лепет перепуганных детей. Никишин сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, натянув тонкую, покрытую возрастными пятнами кожу. Он устал. Он устал от этой бесконечной череды некомпетентности, трусости и идиотизма своих подчиненных. И от этой, еще не начавшейся толком зимы он тоже уже успел устать.

«Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай это сам», — глухо повторял он вслух, и его хриплый голос тонул в завывании ветра за окном. Эта простая, грубоватая истина, вынесенная им из далекой молодости, стала для Никишина не просто жизненным кредо, а стальным каркасом, на котором держалась вся его многолетняя карьера в органах правопорядка. Замешанная на презрении прятавшихся за спины, выслуживавшихся, трусливых и безнадежно тупых.

В памяти, словно кинопленка, ожил случай почти четвертьвековой давности. Он тогда был совсем зеленым лейтенантом, только что выпустившимся из академии, полным романтических иллюзий о службе, да и вообще вселенской справедливости. Спустя всего неделю после вхождения в должность его привлекли к задержанию серьезной банды.

Собрали всех, кто под руку попался, и в пекло, не глядя.

Вооруженная группировка, неустановленной численности, засела в заброшенном цеху на окраине города, приспособив это укромное место под свою перевалочную базу. Но информаторы вовремя слили информацию, бандиты не успели сменить дислокацию со всем своим награбленным добром.

Непосредственный начальник Никишина, майор Соколов, человек уже тогда пьющий и циничный, на удивление решил вдруг не рисковать.

«Подождем ОМОН, ребята, — сказал он тогда развязным тоном, сидя в теплой, натопленной «Ниве» неподалеку от цеха и попивая горячий чай из термоса. — Не наша это работа, штурмовать. Пусть профессионалы занимаются. Им за это деньги платят. Повышенные».

Блокируя своей Нивой центральный выезд со склада они могли сколь угодно долго околачивать тут груши, особо не напрягаясь. Даже в случае, если бы бандиты на своих двоих, с обратной стороны территории, перемахнув через забор, помахали бы ручкой, никто бы не обвинил группу Соколова в трусости, безинициативности или же в коррупционном сговоре.

Но Никишин, движимый жаждой славы и жгучим желанием прекратить пассивное высиживание, выглянув в запотевшее окно, сквозь снежную дымку и небольшую расщелину в покосившихся заводских воротах увидел, что бандиты уже заводят во внутреннем дворе старый «Краз». Они уходили.

На таком монстре на городских дорогах, уходя от погони, они представляли реальную, смертельную опасность. Если бы им позволили вырулить на улицы, город бы захлебнулся кровью.

Не сказав ни слова, лейтенант Никишин вывалился из «Нивы», не реагируя на грозные и грязные окрики взбешенного майора Соколова, вытягивая и передергивая на ходу затворную раму ПээМа, нырнул в проем соседнего с воротами безрамного окна. Дальше он не помнил. Память вырезала короткий кусок последовавших событий.

Тогда, стоя над окровавленным бетоном, держа на весу раненую кисть, с дрожью в руках и адреналином, бьющимся в висках, он понял главное: головой нужно думать, а не только лишь в нее есть. Но также и то, что если есть шанс, и есть силы, надо действовать. Всегда. Самому. Не считаясь с шансами на успех. На других надеяться нельзя. Система зачастую неповоротлива, люди либо слабы, либо ленивы, и только личный, жесткий контроль способен гарантировать результат. С тех пор он ни разу не нарушил этого правила.

Вот и сейчас, в этот самый момент, что-то, угрожающее и мощное, еще не видимое, но вполне мысленно осязаемое, сложилось в его мозгу огромным, титаническим КРАЗом. Его фары с надбровными дугами маскировочных светогасителей враждебно уставились на него, стараясь еще тут, на месте, сломать его волю. Прогазовывая оборотами двигателя, кренящаяся злобная морда монстра готовилась рвануться вперед, смять и расплющить его, Никишина, прямо в кабинете.

Никишин резко потряс головой, снимая навеянный морок.

Беспорядки в центре города принимали характер, который его подчиненные просто не могли адекватно осознать. Они писали рапорты о «стихийных скоплениях граждан», но интуиция, отточенная десятилетиями службы, кричала о чем-то гораздо более страшном и непостижимом. Кричала, но он, Никишин, ее не услышал. Ибо не захотел. Не распознал. А теперь пожинает плоды.

Нужно ехать самому. Возглавить полицейскую операцию по восстановлению правопорядка лично. Показать этим идиотам, как нужно работать.

Натянув ставшую на груди и животе узковатой шинель, он достал из сейфа запасные снаряженные обоймы, проверил обойму табельного Макарова, дослал патрон в патронник и убрал пистолет под полу шинели. Осмотревшись, он решительно толкнул дверь кабинета.

В коридоре его снова поразила странная, стеклянная, звенящая тишина.

Лишь люминесцентные лампы под потолком мерно гудели, отбрасывая на линолеум болезненно-бледный, мертвенный свет.

Он шагнул вперед, ботинки гулко стукнули по полу, и этот единственный очеловеченный звук показался ему неестественно громким, почти кощунственным.

— Дежурный! — крикнул он, но голос не эхом разнесся по коридорам, а просто упал в пустоту и умер.

Никишин быстрым шагом, уже переходящим на бег, спустился на первый этаж. Пусто. В дежурке продолжала пришепетывать рация, майора Манагарова нигде не было видно. На столе лежали снятые телефонные трубки, из которых доносился монотонный, непрерывный гудок. Журнал дежурств белел открытыми чистыми страницами, лежавшая в развороте журнала ручка не успела вывести до конца какую-то фразу в колонке, словно дежурный просто испарился в воздухе, прервав запись на полуслове.

И ни души, ни одного человека во всем здании. РОВД, сердце городского правопорядка, встречало мертвенной безжизненностью.

Сердце в груди полковника начало учащенно биться, холодный, липкий страх подступал к самому горлу, но разум, привыкший отрицать панику, упорно искал рациональные объяснения. Учения? Эвакуация? Но почему никто не доложил ему, начальнику РОВД?

С предчувствием катастрофы Никишин выскочил на улицу. От крыльца РОВД в сторону центра города уводила скользящая, петляющая цепочка следов. Вокруг, куда не забрасывал взгляд, не наблюдалось ни души. По снежным наметенным торосам полковник Никишин пробрался к служебной стоянке, где в одиночестве стоял его темно-синий, со светло-голубой полосой, «УАЗ». Уж какой достался.

Мотор завелся со второй попытки, натужно взревел, стряхивая с плюющейся черной гарью выхлопной трубы снежную кашу. Стараясь сосредоточиться на одной, самой важной в настоящий момент мысли и отмахиваясь от заполоняющего голову хаоса, Никишин развернулся. Включив во избежание все мосты и блокировки, направил автомобиль в центр, прочь от темного здания райотдела. УАЗ сразу же утонул в белой, непроглядной пелене наваливающейся ноябрьской метели.

Дворники работали на максимальной скорости, но едва справлялись. Фары выхватывали из темноты лишь несколько метров занесенного снегом асфальта. Но по мере приближения к центру города, картина за окном становилась все более странной и пугающей.

Улицы по-прежнему встречали абсолютной, угрожающей своей неуместностью пустотой. Ни кутающихся пешеходов, ни суеты, ни привычного городского гула. Но самое страшное было не это. Дороги, широкие проспекты и узкие переулки, были заставлены с двух сторон проезжей части автомобилями. Стоявшими плотно, бампер к бамперу, образуя правильные шеренги, выставленные аккуратно, словно по линейке, с математической, нечеловеческой точностью.

Никишин сжал руль так, что кожа заскрипела.

Это было неправильно. Это резало глаз, вызывало тошноту и головокружение. Картинку впереди повело, размытое пятно света лобового стекла размазалось на всю ширину поля зрения. В голове загудело, мысли слиплись, тошнотворным киселем выдавились наружу. И вдруг, сквозь пелену страха и непонимания, в его памяти всплыло лицо молодого оперативника Бакулина.

Бакулин пришел к нему в кабинет несколько дней назад. Или уже неделю?! Бледный, с дергающимся глазом, он лепетал что-то про «странные аномалии», про застывающий город, про людей, похожих на «сломанные куклы», и про выстроенные на улицах города машинах «как на параде призраков». Никишин тогда едва не уволил его за пьяный бред и распространение панических настроений. Отправил парня в отпуск за свой счет, решив, что у того крыша поехала от переработок.

— А пацан был прав, — разгоняя кашу из бессознательных суждений и воспоминаний, прошептал Никишин, и его голос дрогнул. — Господи, пацан был абсолютно прав.

Никакого пьяного бреда. Бакулин видел эту самую, невыносимую, мертвую симметрию. Он видел, как реальность дает трещину, как город превращается в декорацию для чего-то необъяснимо чудовищного.

Мотая головой в попытках сконцентрироваться на дороге и руле, в проулке Никишин заметил согбенную удаляющуюся фигуру майора Манагарова. Тот тоже явно петлял, теряя и тропу, и контроль за телом. Руки его были засунуты глубоко в карманы шинели, а шапка, державшаяся за затылок, почти попрощалась с хозяином.

Никишин, словно про себя, молча зачем-то кивнул, вернув рассеянное внимание на дорогу. Спустя мгновение все же резко затормозил, дал задний ход. УАЗ вылетел на снежный придорожный бруствер, буксанул и рванул вправо, в переулок. Вот только Манагарова уже нигде не было видно. Одиноко бредущая фигура в длиннополой шинели провалилась сквозь землю. Никишин, не покидая машины, через открытую дверь попробовал найти то место, где свежие следы свернули в подъезд, или в расщелину между пятиэтажками. Но тщетно, с дороги сквозь снегопад это было бесполезно. После двух размашистых ударов дверью, наконец закрывшейся, УАЗ рванулся вперед, объезжая квартал по внутридворовым улочкам. Пару раз, боковым зрением он. Казалось видел мелькающий темный силуэт во дворах пятиэтажек, уже без шапки, но также сгорбленный и сосредоточенно движущийся к намеченной неведомой цели. Хотя, какой там неведомой. Все дороги ведут в центр. Голова принялась пухнуть еще сильнее, утрачивая контроль не только за руками, обхватившими тяжелый руль, но и за воспоминаниями. Никишин со спокойным удивлением обнаружил, что забыл свое имя. Фамилию еще помнил, и помнил, что должен зачем-то добраться во что бы ни стало до центральной площади города. Добраться чтобы что?! Этого он уже не помнил, но подобный ответ его не пугал.

Добраться, а там разберемся, что к чему.

Выскочив из очередного проулка, уазик резко и остервенело затормозил, вильнув и уткнувшись мордой в большой сугроб. Коммунальщики накануне успели собрать первый снегопад с просторной площади и возвести по периметру снежные навалы.

Да и снега здесь было явно больше, он кружился в огромном, завораживающем вихре. И в центре этого бесконечного вихря стояла толпа.

Уазик продолжал тарахтеть холостыми оборотами, замерев в десятке метров от людской массы. Там были сотни, тысячи людей. Они стояли неподвижно, лицами куда-то в сторону памятника. Молча, скованно, недвижимо.

Подобно конски пьяному алкоголику Никишин с трудом вылез из салона, забыв заглушить двигатель. Как его глушить он уже и не помнил. Обвел взглядом человекоподобное стадо, всмотрелся вдаль. На основании памятника вождю маячила одинокая фигура.

— Граждане! — заорал Никишин, распахивая дверь и вываливаясь из машины. Он уже почему-то держал в руке пистолет, направив его в землю. — Я вот тут! Тут! На страже! И нет… Вам… Немедленно разойтись! Это приказ!...

Чей приказ он уже вспомнить не мог. Просто продолжал стоять, подняв над головой служебное оружие и глядя куда-то поверх голов. Никто не обернулся, не заинтересовался им и его заявлениями. Даже не покашлял, не поёжился, не переступил с ноги на ногу.

Он еще подкоркой ожидал криков, гнева, ожидал, что в него полетят снежки или камни, что толпа начнет возмущенно гудеть. Но толпа не издала ни звука. А потом и ему стало все равно. В голове растекся всепоглощающий, теплый, пахнущий хвоей и банным веником туман. Стало невыразимо приятно, подняв лицо к небу, хватать раскрытым ртом падающие пухлые снежинки, пережевывать их, с блаженством ощущая на языке вкус джина, ледяного и густого как сгущеное молоко. Опьянение казалось даром божьим, ниспосланным свыше. И кто он такой, чтобы противостоять этому наслаждению?!

Медленно, чрезвычайно медленно, с пугающей синхронностью, сотни людей одновременно развернулись и повернули головы в его сторону. Никишин, еще продолжая блаженствовать, кожей почувствовал, как по спине пробежал ледяной ужас. Их лица... это были не лица. Это были маски, вылепленные из серого, потрескавшегося воска. Глаза были широко открыты, но в них не было ни эмоции, ни разума, ни души. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота, как в глазах мертвой рыбы.

И они все также медленно, нащупывая носками обуви путь, двинулись на него. Не побежали, не пошли. Медленно, шаркающей, зомбированной походкой, волоча ноги по снегу, покачиваясь, они приближались метр за метром. Они не кричали, не размахивали руками. Слышен был только шелест их одежды, хруст снега под ногами и их собственное, синхронное, хриплое дыхание.

Никишин, укусив себя за язык, резко протрезвел и навел пистолет на шевелящуюся толпу.

— Млять! Стоять! Я предупреждаю! — Никишин старался удержать пистолет ровно, целясь в голову ближайшему «человеку». Потом за спинами первых рядов он заприметил стоявшую неподвижно фигуру, наблюдавшую за ним. Ярко-желтый шарф служил отличной прицельной меткой. На фигуре, маячившей на постаменте, был точно такой же шарф. Тут Никишин был уверен. И перевел пистолет, целясь теперь прямо в лицо стоявшему в паре десятков метров незнакомцу.

Но тот даже не моргнул. Толпа продолжала обстуцпать со всех сторон, сужая кольцо. Пришла внезапная и чужеродная мысль - они не хотят его убить или растерзать. Они хотели другого. Десятки, сотни бледных, безжизненных лиц направлялись к нему. Медленно, методично охватывая и стараясь заслонить кого-то и отнять у него пистолет.