Смешная девчонка, с двумя косичками

Я успокоилась и села читать. Обрывки память хранит, странное дело, за девять лет я одноклассников не всех помню и вообще мало что, а вот этого Артура как сейчас вижу, перед глазами стоит, одет всегда в брендовые вещи, это так бабушка мне тогда говорила.

Не знаю, когда бы наши бои закончились и вообще чем бы закончились, если бы не болезнь бабушкина, ей чаще и чаще стало не здоровиться.

— Варя, я в этом году и овощи не посажу, наверное, сил нет.

— Не сажай, бабушка, отдыхай, в магазине купим. — Я боялась, что бабушка умрёт, я тогда совсем одна останусь.

Приближались летние каникулы, всем радость, а мне снова предстояло три месяца с Артуром бок о бок жить.

Но тут случилось такое, что поставило точку в нашей с ним войне.

Учёба приближалась к концу, два класса я отучилась, всё как всегда, контрольные работы на пятёрки сделала. И как всегда Артур приехал на всё лето, я, помня его слова о «весёлой» жизни, не попадалась ему на глаза.

Он мало с кем дружил, можно сказать, что не было у него друзей, может, в Москве среди одноклассников и были, не знаю, а деревенских ребят он сторонился, неравными себе считал, наверное.

Одним прекрасным июньским днём мы с Машей и ещё одной нашей подружкой Викой играли в куклы, телефоны надоели, мы их на камень положили недалеко от дома, около клёна, сделали «дочкам» примитивные кроватки и спать их укладывали.

Тут нас и подкараулил Артур.

— Что, уснули ваши куклы? — Мы вздрогнули. — Дочками ещё их зовут. — Хмыкнул Артур.

Первая опомнилась Вика, убежала, за ней Маша, и про кукол забыли, а я снова застыла и ни с места.

— Что, дохлая, испугалась? А-а-а. Ты сегодня многодетная мамаша, сбежали подружки и «дочек» своих бросили? — Видно, давно за нами наблюдал, знал, что мы кукол дочками зовём.

Я молчала.

— Хмм. Молчишь? Слушай, а чё ты дохлая такая? А-а-а, я, кажется, знаю, отчего, ты ж заучка, зубрилка, поэтому тебе есть некогда. Вот скажи, на одни пятёрки закончила какой там? Первый? Или второй класс?

Я ни слова в ответ, тут телефон запиликал, девчонки от страха и телефоны забыли.

— Ох, горе-мамаши, и дочек на тебя оставили, и телефоны. — Артур стоял на моём пути. — Язык проглотила? Горе-крысёнок? Или голос пропал?

Я собрала кукол и телефоны в рюкзак и собиралась уйти молча.

— Куда? — Артур меня не пускал, я оттолкнула его.

— Ты толкаться ещё? Да я тебя, рыцарь, сейчас прищёлкну. — Лицо его не выражало ничего хорошего. — Я тебе сейчас руки переломаю, лапки твои.

— Отойди! — Я снова попыталась толкнуть его. — Что ты ко мне пристаёшь?

Он схватил меня за грудки, дёрнул кофточку что есть силы, мелкие пуговички посыпались к ногам, а моя грудь, на которой зияли шрамы и которые я прятала, одевалась всегда под горлышко, застёгивала кофточку на все пуговицы, оголилась.

Артур замер, глядя на эти шрамы, пока он был в ступоре, я кое-как прикрыла грудь, отбежала от него, плача, подняла с земли камень и, не видя ничего сквозь слёзы, запустила в него этим камнем.

Камень угодил Артуру в лоб, и его голова качнулась. Он схватился за лоб, пальцы покраснели. Я закричала ещё громче, но он молча повернулся и пошёл домой. Вдруг он умрёт по дороге? Меня же посадят...

— Бабушка, — рыдала я, — я разбила Артуру лоб камнем! У него кровь, он порвал мою кофту и видел мои шрамы. Теперь он будет смеяться надо мной ещё больше!

— Господи, да что же вы никак не успокоитесь? То ругаетесь, то дерётесь. Сильно ты его? — с тревогой спросила бабушка.

Наверное, сильно, если кровь... Ох, что же я наделала? Отец Артура убьёт меня!

— Не знаю, — всхлипывала я. — Он ушёл домой.

Бабушка махнула рукой.

— Ну ладно, хватит плакать. Немного погодя схожу к Галине, узнаю, как он. Раз на своих ногах пошёл, значит, не убила. — Бабушка покачала головой. — Иди переоденься. Варя, мне что-то плохо.

— Ложись, бабушка, вызови скорую, — слёзы высохли, когда я поняла, что бабушке плохо, а я тут со своими проблемами.

— Не надо скорую, просто полежу немного, — возразила бабушка и легла. А мне стало жалко Артура.

Бабушка немного полежала, потом пошла к Егоровым узнать у домработницы Галины, что там с Артуром.

Пробыла она там недолго, пришла, легла на постель.

— Жив твой Артур, лоб пластырем заклеен, спросила у Гальки, что с мальчонкой? Она отвечает: не знаю, сказал, что упал, разбил лоб, там не сильно. — Бабушка засмеялась. — А ты, значит, камнем по лбу ему, ну, «Булыжник — оружие пролетариата», так в моё время говорили. Чем нам ещё против буржуев обороняться? Они совсем обнаглели, краёв уже не видят.

Я мало что тогда поняла из её слов, кто такой этот «пролетариат» и что такое «булыжник», я ещё не знала, но всё равно немного успокоилась.

Утром всё-таки мы вызвали скорую, бабушке поставили уколы, сказали лежать больше, с давлением таким высоким не шутят. Медсестра местная, почти всех знает в деревне, посоветовала к дочери ехать и не отказываться от помощи. «Ну что Вы не хотите к Любе ехать? Пока зовёт, не отказывайтесь, Евдокия Петровна. Живут они в достатке».

Бабушка сказала, что мы тоже не бедствуем, и Люба помогает нам. Тётя Люба помогала нам хорошо, и приезжала часто, и деньги бабушке присылала, а звонила почти каждый день.

Как бы не хотела бабушка уезжать, а пришлось.

Мы позвонили тёте Любе. Она заохала, сказала, что приедет завтра, уладит всё и заберёт нас.

На другой день к вечеру они приехали на машине с дядь Сашей, это её муж. И через три дня мы все уехали в Питер, как я считала, навсегда.

Глава 2. Артур Егоров.

Сколько помню себя, всегда жил с какими-то тётками, почему родители так не любили меня, не знаю. Может, и любили, но как-то равнодушно, сыт, одет — и ладно, остальное не их дело. Мы жили в Москве, и там всё время у меня няньки какие-то были, когда постарше стал, с домработницами оставался.

Меня убивало равнодушное отношение отца и матери ко мне. Даже папа и мама не могу их назвать.

Учился я в элитной школе, как же, родители бизнесмены, сыночек один, куда его ещё? Учился я ни шатко ни валко, назло родителям, думал, может, так хоть обратят на меня внимание. Нет, их и это не трогало. Отвалит отец N-ую сумму школе, и я обеспечен положительными оценками.

У отца бизнес сначала на двоих с партнёром был, потом, как я узнал, партнёр его погиб, и весь бизнес к отцу перешёл. Как он сумел так подсуетиться? Не знаю, наследников, что ли, не было у того партнёра? Мне лет десять тогда было.

Так вот, после гибели этого партнёра, как я узнал, он погиб вместе с женой, у отца откуда-то появился дом в деревне, практически рядом с Москвой. Дом большой, двухэтажный, красивый, и я стал бывать там не так часто, в основном на выходные меня привозили и на каникулы, а так всегда в Москве с тётей Сашей жил, она то ли домработница наша была, то ли няня моя. Впрочем, она постоянно жила вместе со мной в квартире.

Когда мне сказали, что я в деревню ездить буду к отцу с матерью, я обрадовался, думал, с родителями больше общаться буду. Рано радовался, куда там, и в деревне больше с домработницей тётей Галей жил, родители то в командировке, то за границей отдыхали, меня с собой не брали никогда.

Зол я был на весь белый свет. Ну почему так, другие родители любят своих детей, а меня нет, не любят мои родители.

Рядом с нашим домом стоял небольшой домик, в нём жили бабка Евдокия со своей внучкой Варькой. Так вот, у этой Вари ни папы, ни мамы, бабка только, но как эта бабка внучку свою любила, я завидовал даже.

Надо же, идёт с продлёнки маленькая, из-под рюкзака не видать, как она этот рюкзак носила, удивлялся, но сил хватало, наверное. Худая была эта Варька, смешная, с двумя косичками. И вот такую любят, а меня нет, а мне уже одиннадцать было, я всё-таки рослый был, одет всегда как хлыщ городской. Ума только не было, злость одна, вот я и срывал её, эту злость, на Варьке.

Называл её дохлая, и ещё крысой обзывал, дом их с бабкой крысятником и курятником, обещал придушить одним мизинцем эту Варьку. Она хоть и боялась, видать, но огрызалась иногда, однажды я назвал её шушерой, а она меня богатеньким Буратино, я разозлился и в грязь её толкнул, сам пошёл домой.

Девчонка поднялась и тоже с рёвом домой пошла, минут через десять бабка её пришла, ругала меня, даже за чуб схватила, больно. Ну, подумал, дохлая, я тебе наябедничаю ещё, получишь ты у меня.

Снова на другой день девчонку встретил, а-а-а, говорю, ты, дохлая, ещё бабке своей жаловаться на меня вздумала, крыса.

Она то ли от страха орать начала, я аж попятился, сам ты дохлый, орёт, сам ты крыса, в общем, убежала она от меня.

Бабка, видно, больше не рискнула внучку одну отпускать, хотя школа в деревне была от нас недалеко, она и провожала, и встречала Варю, та сидела дома и старалась не выходить на улицу, когда я приезжал в деревню.

И всё-таки как-то зимой я её снова одну встретил, рюкзак отобрал, дневник достал. Морозова Варя, ну и давай потешаться. Варвара, значит, ты, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, смеялся я, она в слёзы, сама кричит: «Отдай рюкзак, отдай дневник!» Поднял на вытянутую руку Варькины вещи, достань, заучка, ботанка, девчонка прыгала, пытаясь достать. Я ей: «Хочешь, порву сейчас и рюкзак твой, и дневник?»

— Ах ты озорник. — Я опешил, бабка подошла когда-то, я и не видел. — Отдай сейчас же книжки девчонке.

Я бросил и дневник, и рюкзак, и дёру. За чуб оттасканным ещё раз быть не хотелось.

Мне хотелось, чтобы она родителям моим пожаловалась, может, тогда бы они обратили внимание на меня, но баб Дуся никогда не жаловалась. Так и жил я, в деревне у меня друзей не было, одно развлечение — издевательство над Варей, и я изводил её, как мог, смешную девчонку с двумя косичками.

Она же старалась обходить меня стороной, а я караулил её, надо поиздеваться было над ней.

Приближались новогодние каникулы... В школе у нас утренник был, все с родителями приехали, я, как обычно, с тёть Сашей, и праздник не праздник, другие дети рады с родителями отдыхать поедут кто куда, а мои уже уехали и про меня не вспоминают, меня после утренника в деревню отвезли к тёть Гале. Там я и проводил свои каникулы. Болтался по деревне, в снегу кувыркался, одним словом, сам себя развлекал.

Девчонка на улице не показывалась, а мне без неё скучно было. Как-то шёл, снежки лепил, кидал их, куда, в общем-то, полетят, смотрю, баб Дуся в магазин пошла, прохожу мимо их забора, о, Варька во дворе, песенки какие-то мурлычет.

Думаю, зайду, дверь толкнул, никак, закрыто, я через забор, Варька снеговика слепила. Ты смотри, как же она такие комья друг на друга клала, бабка помогала, наверное.

Ну, я и спросил у неё: «Дохлая, ты концерт, что ли, снеговику устроила? Певица из крысиного подъезда».

Она испуганно посмотрела на меня, прогонять стала, а я в ответ: «Щщаз прям», — говорю, слепил снежок, влепил ей в плечо, девчонка ойкнула, а я в наступление перешёл, начал снеговика крушить.

Варька отталкивать меня стала. В результате борьбы я снеговика разрушил, ведро, что было у него на голове, Варьке на голову надел, а морковка, нос снеговика, как у неё в руке оказалась, не знаю.

Варька верещала, я держал ведро, снимать ей не давал, со смеху умирал. Ты, говорю, в этом ведре, как рыцарь в шлеме, крысиный рыцарь, с мечом в руке. Морковка длинная такая была.

Тут бабка пришла, стучится, я на забор, Варька ведро сняла, открыла дверь, сама ревёт.

— Ах ты негодник! Ну что к девчонке привязался?! — негодовала баб Дуся.

Я же со смеху аж с забора упал, на улицу, в снег, и убежал домой.

А как на санках её однажды прокатил, она в снег, а я её ещё и обвинил во всём, и разозлился, за то, что она меня дебилом назвала, а кто я? И правда, вёл себя как дебил, как будто Варька в моих бедах виновата.

Тогда я её насильно на санки повалил, она лёгкая, и попёр по дорожке, резко развернул их, и Варька носом в снег загудела, еле встала, никак не отдышится, и тогда сказала на меня: «Дебил», я за это ещё раз её в снег сунул, и домой пошёл. Она с рёвом встала и тоже домой пошла.

Сейчас ругаю себя, а тогда, развлечение для меня было.

На весенних каникулах, с ног до головы грязной водой её искупал, да, что только не творил, и капюшон на голову спереди, чуть ли не до груди напяливал, в грязный снег толкал, идиот.

Девчонка терпела, пряталась от меня, а я, всё равно, её, где нибудь, да поймаю, она молчит, а я ей ты что человеческого языка не понимаешь, что ли? А-а-а-а, ты, только, крысиный язык понимаешь, дохлая, хочешь скажу, почему ты такая, заучка потому что, зубрилка, целый день зубришь, и поесть тебе некогда.

В общем, такие я ей устраивал, как сейчас говорят, пранки. А по-русски сказать, подлянки.

Всё закончилось летом, как-то вышел гулять, смотрю, они с девчонками в куклы играют. Подошёл, Маша и Вика вроде зовут девчонок, убежали, и кукол своих забыли, а Варя нет. То ли с места не могла сдвинуться.

Ну, я что-то ей про многодетную мамашу заливал, что подружки деток своих на неё бросили, сбежали, чей-то телефон пиликнул, о, говорю, и телефоны побросали. Варя собрала игрушки и телефоны, сложила в рюкзачок.

— Отойди.

Я не уходил, загораживал дорогу, не пускал её, она вдруг толкнула меня.

— Ты, дохлая, ты хоть понимаешь, что попала? Ты реально не догоняешь, что я с тобой сейчас сделаю? Толкается она ещё.

Варя снова попыталась толкнуть меня, я схватился за кофту у неё на груди, тры-ы-ык, пуговички полетели к ногам, грудь воробьиная оголилась. То, что я увидел у Вари на груди, повергло меня в шок, её грудь была как будто зашита, шрамы. Я оторопел, даже мне, одиннадцатилетнему мальчишке, стало дурно.

Девчонка обозвала как-то меня, я не понял сам, кое-как прикрыла грудь, отбежала, что-то подняла с земли и кинула в меня. Я стоял, не двигаясь с места, лоб обожгло, голова дёрнулась, и тогда я пришёл в себя. Схватился за лоб, на пальцах кровь, ни фига себе, вот это Варька жахнула. Дождался! Сам виноват. Я молча пошёл домой.

Тёть Галя запричитала: «Да как же так? Да кто же это?»

— Упал, — соврал я, — тогда она промыла ранку, заклеила пластырем, а я всё думал, откуда у Варьки шрамы такие? Её что, порезал кто-то?

Тёть Галя всё допытывалась, где упал? Откуда? Говорю, с дерева, ну соврал снова, не буду же я ей рассказывать, что девчонка меня камнем огрела. Сам виноват, достал, видать.

Я лёг на диван, лоб саднило немного, вот Варька, постояла всё-таки за себя, тёть Галя вышла, пришёл кто-то, минут через пять зашла.

— Дуся приходила, спрашивала, как ты себя чувствуешь, она видела, как ты с дерева упал, что ли?

— Видела. — В который раз за сегодня соврал я.

С этого дня Варю я больше не видел, тёть Галя сказала, баба Дусе плохо стало, приехала её старшая дочь Люба и увезла их к себе в Питер.

— Тёть Галь, а где родители Варькины? — Я тогда ещё не знал ничего.

— Погибли они, ехали с Москвы, и девчонка с ними была. Спала на сидении заднем, может, это и спасло ей жизнь. Камаз какой-то на встречку вылетел, они под него, и отец, и мать насмерть сразу, а девчонке рёбра поломало, на груди, Дуся говорила, швы наложили. Там рваные раны были, хорошо, лицо целым осталось. — Вздохнула тёть Галя. — Хоронили когда их, Люду и Рому, то Дусю откачивали, думали, за следом уйдёт. Эх, жизнь, только внучка, наверное, и удержала здесь её.

Вот я и правда дебил.

— Девчонка-то в больнице, в Москве, долго лежала, Любка давно её забрать хотела, да Дуся не отдала. А сейчас, видно, смирилась и сама уехала, трудно, давление замучило.

Значит, Варька из-за аварии такая зашитая, страшно, наверное, было ей, а я, как дурак, ещё её донимал.

С того дня что-то щёлкнуло во мне, пусть родители не обращают на меня внимания, но живы. А я злюсь на них, учиться не хочу, внимания к себе требую.

Варькин камень как будто мозги мне на место поставил. Я перестал вести себя как скотина, учился хорошо и пятый класс практически на пятёрки закончил.

Дальше — больше, вообще учился отлично, учёба мне давалась легко, иногда удивлялся. Как мои одноклассники некоторые не понимают задачу? Она же вообще, считал, для глупых.

Вразумила меня соседская девчонка, я её часто вспоминал. Варька, какая же ты смешная тогда была, особенно как с ведром на голове и с морковкой в руке вспомню её. Сейчас даже смешно становится, а небольшой шрам на лбу у меня на всю жизнь остался. Он не портил, наоборот, шарм придавал. Многие интересовались, откуда он у меня? Бандитские пули, отвечал.

Помню, лет четырнадцать мне было, соображал хорошо уже, случайно услышал разговор, мать с отцом громко в кабинете что-то обсуждали.

— Скажи, Георгий, это ты ту аварию подстроил, в которой Люда с Ромкой погибли? — спросила мать отца.

— Нет! Ты что? Бизнес, да, весь себе забрал, я ведь думал, и девчонка не выживет, а она, отродье Морозовское, живучая оказалась. Варька, что ли, её зовут, у тётки в Питере живут вместе с бабкой, как бельмо в глазу она у меня, ну зачем с этой соплёй делиться? Какой из неё бизнесмен?

Вот, значит, кто был партнёром отца по бизнесу, Варин отец. А мой обобрал Варьку-то, с того дня я ещё и уважать перестал отца. Как можно ребёнка обворовать? Да ещё думал, говорит, что не выживет, наверное, хотел, чтобы она умерла.

Удивляться, впрочем, нечему, я сын родной, и то ко мне равнодушно всегда он относился, что там о какой-то Варьке думать, она им совсем не приболела.

— Ромка сам выскочка деревенский, хмм, нашёлся бизнесмен. — фыркнул отец. — Тоже мне, из грязи да в князи.

— Деревенский, не деревенский, а в бизнесе хорошо смыслил. — возразила мать. — Благодаря ему и ты в люди вышел.

Отец кивнул головой.

— Смыслил, не спорю. — Отец вздохнул. — То ли он счастливый такой, то ли ещё что-то, но вдвоём мы на высокий уровень вышли.

Больше я слушать не стал, ушёл к себе. Лежал, думал об отце, ничего его, кроме бизнеса своего, не интересует. Что за человек?

Со временем родители стали маленько меня замечать, то ли поумнели, то ли постарше стали. А я вырос, школу заканчиваю, и встал вопрос, куда учиться дальше поступать?

Подумал и решил в МГУ поступить на юридический факультет, отец стал возмущаться, за границу решил меня отправить учиться. А я заупрямился, нет! Сам подумал, надо же, то внимания на меня не обращали, а тут командовать решили. Не выйдет по-вашему.

Поступил я сразу, причём на бюджетное, друзья удивились, двое из моих одноклассников тоже вместе со мной поступали, но на бюджетное не прошли. Платно только, и началась весёлая студенческая жизнь, ох и куролесили мы, даже вспомнить смешно. Все клубы и девчонки наши.

Три друга, Пашка, Артём и я, все сыночки богатых родителей. Несколько раз даже из полицейского участка нас отцы вытаскивали. Но ничего, мы как безобразничали, так и продолжали.

— Хоть бы ты влюбился, что ли, в какую-нибудь девчонку, может, успокоился бы. — Орал на меня отец. — Ну что ты их, как перчатки, меняешь? Все они одинаковые.

Щассс, гляди-ка, влюблюсь прям. Зачем? Мне это чувство не знакомо, меня никто всю жизнь не любил, а я любить кого-то буду. Нет, и не женюсь я никогда. На кой она мне, эта женитьба?

Так дают, такие есть, и расскажут, и покажут, и дадут попробовать. И сами попробуют, и на вкус, и куда хочешь залезут, одним словом, живи и радуйся. Это, конечно, я не озвучил, вообще не стал говорить, молча ушёл в свою комнату.

Пошёл он, воспитывать вздумал. Опоздал. Мы, друзья, такие, передохнём немного и снова за свои дела.

Постоянной подруги у меня не было, многие сами навязывались, и сейчас не меньше, а я вообще считал, что любви нет. Так, ночь провёл с девчонкой, и ладно.

Только Вика не отстаёт от меня, одногруппница, считает, что я её парень. Никак не докажу ей обратное, в глаза говорю: «Отстань, не позорь меня», она: «Артурчик, у нас же всё было с тобой». Дёрнуло меня на ту вечеринку её пригласить, ведь думал, откажется. Нет, с такой радостью пошла, я даже сам удивился.

Там и случилось у нас с ней, с того дня и считает меня своим, а какой я ей свой? Не связывайся с такими, как я, плакать будешь, не послушалась старших, предупреждали ведь.

Навязчивая. Я таких не очень уважаю. Не зря говорят, баба в цене, которая ломается, так мне один товарищ сказал, когда ещё я в школе учился. А он уже взрослый был, сосед мой.

Ладно, воспоминания воспоминаниями, а занятия уже начались. Я на третий курс перешёл, как всегда с отличием. Передохну сегодня, а завтра за ум браться надо.

Сегодня первое сентября, а я только с курорта возвращаюсь, на занятия не успел, хотя их сегодня наверняка нет.

Надо сказать, в детстве меня родители никуда с собой не брали, зато когда я вырос, сам всё объездил, на каждые каникулы. То в одну страну летал, то в другую.

Сейчас возвращался из Таиланда.

Приехал из аэропорта, сумку сбросил, уф ты, смотри, соскучился по своей квартире. Кто-то есть дома? Родители, что ли?

— Артур, мальчик мой. Приехал?— Тёть Саша постарела, а всё ещё у нас работает.

— А я обед приготовила.

Моя вторая мамка, в результате ни одной.

— Здравствуй, тёть Саш, а я тебе подарок привёз, смотри, какая красота. — Поцеловал я свою няню и домработницу.

— Спасибо, сынок. — Заплакала женщина. — Совсем взрослый ты.

Ну что такое? Провожает — плачет, встречает — плачет. Тётя Саша, ну зачем плакать?

— Не плачь, тёть Саш, а как ты думала, я так и буду маленьким? — Засмеялся я. — Всё вырастает, дети в том числе.

— Как-то быстро ты, оглянуться не успела, а ты взрослый стал. — Ответила тётя Саша.

— А тебя кто попросил приехать, отец что ли? — Поинтересовался я.

Я живу один в московской квартире, родители в доме в деревне, тёть Саша иногда приходит, но в основном сам справляюсь. И приберу, и нет, не готовлю, заказываю готовое.

— Мама твоя, Регина Львовна, позвонила вчера, просила обед приготовить, вот я и приехала.

Мать вспомнила, что сын у неё есть, я уж думал, она давно обо мне забыла, ошибся, значит.

— Как они? — И не звонил им сам никогда. Обида? С детства? Гештальт не закрыт, меня родители не любили.

— Хорошо, они тоже куда-то ехать собираются, не знаю правда в какую страну. — Вздохнула тёть Саша.

— Зима скоро, в жаркие страны, наверное. — Они на зиму уезжают, на все холода.

Я помылся, поел, лёг, отдохнуть от отдыха надо, и уснул сном младенца.

***

Проснулся от телефонного звонка. Кто там по мне соскучился?

— Алло, — с закрытыми глазами сказал я.

— Привет, Арт! Прибыл? — Пашка звонит, соскучился, друг, я по нему тоже.

— Привет, Пан, прибыл. — Мы так Пашку зовём, фамилия у него Панов.

— На занятия завтра приедешь? — спросил Пашка, я зевнул, выспаться не дал мне.

— Конечно приеду, как там сегодня, никого не присмотрел? — поинтересовался я.

Он немного помолчал и вздохнул.

— Нет пока, но ты не представляешь, Арт, сколько красоток, глаза разбежались. Так в кучу и не соберу никак. — Рассмешил меня Пашка.

— Завтра разберёмся. Кому какую. — На том конце провода послышался смех.

— Ну ты и ходок. — Деланно удивился Пашка.

— А ты нет? Что-то темнишь, друг? Колись. — Насторожился я. Неужели Пашка влип? Влюбился?

Что-то не то с ним. Обычно он все детали подмечал: сколько красавиц-первокурсниц прибыло, и на глаз определял, к кому какой подход нужен. Пашке буквально десять минут для этого хватало.

— Пока рано что-то говорить, но сердце при виде её учащённо забилось. — Ответил Пашка.

Вот оно что. Значит, друг серьёзно влип. Может, это и хорошо, подумал я, сколько можно балбесничать и менять девчат как перчатки. Наверное, остепениться пора, хотя рано ещё.

— Имя-то у неё есть? Прямо рад за нашего Пана, ему ведь пани нужна.

— Наверное. Пока даже имени не знаю. Вот это да, удивился я, застеснялся, что ли. Да как такое быть может?