Махакали. Взгляд назад. Книга 3

Мы быстро собрались, буквально впрыгнули в машину и поехали в город. Бабуля в то время гостила у сестры, Ник был в школе, а мы втроём — я, отец и Есита — отправились за новыми игрушками. В воздухе витал запах лета: нагретого асфальта, свежей выпечки из ближайшей пекарни и чего‑то неуловимо родного, что бывает только в местах, где тебя ждут.

Отец припарковал автомобиль, мы вышли. Он взял Еситу за руку, и мы пошли по площади, направляясь к торговым рядам. Солнце играло бликами на витринах, люди неспешно шли по своим делам, и в этом обыденном движении было что‑то успокаивающее.

Неожиданно мимо нас проехала машина десятой марки отечественного автопрома. Водитель вёл её резко, дёргано: резко дёргал автомобиль, резко тормозил, а потом вновь срывался с места, будто сам не знал, чего хочет. Я посмотрела на него и вдруг с пугающей ясностью поняла: этот человек не способен причинить нам вред — не потому, что он добрый, а потому, что его ярость была пустой, как треск сухих веток в костре. Она вспыхивала и тут же гасла, не имея настоящей силы.

В этот момент отец шёл с Еситой, держа её за руку, совсем близко к этой машине. Увидев такую агрессивную езду, он не выдержал и выругался в сторону водителя — не от злобы, а от внезапного, острого страха за дочь.

Машина резко остановилась. Из неё раздался крик женщины:

— Лёша, остановись! Остановись! — женщина, примерно ровесница моей матери, схватила водителя за рукав и не давала ему выйти. По всей видимости, она хорошо знала его взрывную натуру и понимала: если он выйдет, драки не миновать.

В моём уме в эти секунды пронеслось быстрое, почти мгновенное понимание того, к чему идёт ситуация. Я пошла в сторону багажника машины быстрым шагом, видя, как водитель выпрыгнул из‑за руля и теперь обходил автомобиль.

Молодой человек — на голову ниже меня, с крепким, спортивным телом, накачанными руками и плечами — быстрым шагом обходил машину. Я оставила отца и Еситу по левую руку и шла ему навстречу. Ничего не боялась. Была готова стоять перед ним, оказывать сопротивление, даже понимая, что могу получить от него удары. Но я шла вперёд, шаг за шагом, будто сама земля под ногами становилась твёрже от моей решимости.

И в тот момент, когда я встала прямо перед ним, тихо, но твёрдо сказала:

— Ты не пройдёшь дальше!

Парень осёкся. Его плечи, до этого напряжённые, словно пружины, чуть опустились. Он сделал пару шагов назад, молча постоял секунду и вернулся в машину.

Я обернулась и посмотрела на отца и Еситу. В голове ещё стояли образы того, как этот парнишка мог кинуться на отца, учинить драку прямо при дочери. Как он мог ударить меня — и как всё это отпечаталось бы в памяти ребёнка навсегда.

У отца тряслась рука — так сильно, что мне пришлось сказать ему с лёгкой улыбкой, чтобы хоть немного снять напряжение:

— У Еситы сейчас рука оторвётся. Успокойся.

Он осознавал серьёзность происходящего. Наверняка в его мыслях мелькали те же картины, что и у меня: как парень мог ударить меня при дочке, как всё могло пойти по самому страшному сценарию. Именно поэтому его руки так тряслись — не от гнева, а от пережитого ужаса.

Молча, не сказав ни слова, мы завершили дела: купили игрушки, которые Есита выбирала с восторженным придыханием, и вернулись к машине. Я села на заднее сиденье рядом с ребёнком. Отец завёл автомобиль, и мы поехали.

По дороге он долго молчал, будто слова не могли пробиться сквозь ту бурю эмоций, что бушевала внутри. И наконец произнёс, глядя прямо перед собой на дорогу, но говоря это мне:

— Когда ты пошла в сторону того парня, я ощутил такую мощную энергию… Мне сложно передать словами. Я такого никогда и нигде ни от кого не ощущал. Что это было? Меня пугает мой вопрос, который крутится в голове: «Кто ты?» Это не было человеческой энергией. У меня руки затряслись не от ситуации, а от того, что я почувствовал эту мощь, идущую от тебя. Я до сих пор не могу прийти в себя.

Я молчала. Потому что уже год жила в этом новом качестве, чувствовала, как внутри меня разгорается и пульсирует эта огненная энергия, и понимала, о чём он говорит. Но объяснить это словами было невозможно — можно было только прожить. И я просто сидела, слушала, как шуршат колёса по асфальту, и знала: впереди нас ждёт ещё много вопросов, на которые пока нет ответов.

Глава 5. Храм для Ямы: стены, ступени и правда

Большой двухэтажный родительский дом постепенно преображался — год кропотливой работы, и он стал совсем другим: ярким, выразительным, будто сошедшим с открытки. Мы с мамкой превратили его в пространство в красных тонах, пронизанное духом китайского стиля. Сами штукатурили стены, подбирали оттенки, красили, вкладывая в каждый мазок не просто труд, а своё видение красоты. А потом повесили баннеры: на одном — нежная кисть сакуры на фоне древнего китайского монастыря, на другом — огромный дракон, выходящий из воды, словно пробуждающийся из тысячелетнего сна. Дом настолько преобразился, что стал местной достопримечательностью: прохожие замирали, разглядывая его, фотографировались на фоне, снимали видео, будто хотели унести с собой частичку этой необычной атмосферы.

Именно в ходе этих ремонтных работ нам с мамкой пришла идея обустроить в доме рабочее помещение. Нужно было место, где я могла бы спокойно принимать людей, читать мантры, работать с энергией. Подходил только один вариант — гараж. Его можно было перепланировать и превратить в мой рабочий кабинет.

Отец, узнав о наших планах, не просто поддержал идею — он загорелся ею. В его глазах снова вспыхнул тот самый азарт, который всегда появлялся, когда впереди маячил новый проект. Он предложил вместе поехать в строительную компанию, чтобы нам рассчитали смету на пристройку площадью 42 квадратных метра. Нам казалось, что пристройка из сэндвич‑панелей — самый разумный вариант: быстро, относительно недорого, технологично. Но, приехав на предприятие по изготовлению СИП‑панелей, мы столкнулись с ценником, который никак не укладывался в наши представления о реальности.

Зима в тот год стояла суровая. На улице царил колючий холод, температура опустилась ниже −22 градусов, и каждый вдох обжигал лёгкие. Под ногами хрустел снег, искрящийся в тусклом свете фонарей. Мы с отцом вышли с территории предприятия и сели в его машину, дрожа от пронизывающего ветра. Он посмотрел на меня, в его взгляде застыл немой вопрос: «Что будем делать?»

Я смотрела на него, чувствуя, как мороз пробирается под куртку, и вдруг в голове вспыхнул чёткий, почти осязаемый образ: строить рабочий зал будет знакомый отца — Шатков Сергей. Строить из кирпича. И всё получится.

— В моей голове есть образ, что строить рабочий зал будет твой знакомый Шатков Сергей. Строить будет из кирпича. Всё получится, — произнесла я, сама удивляясь, насколько твёрдой и уверенной звучит моя фраза.

— Он сейчас такой молодец. Знаешь, какой большой дом он себе построил. Вот со второй женой у него всё изменилось, он стал зарабатывать больше, у него строительная фирма, даже была оформлена в налоговой, — ответил отец, и в его голосе слышалась не просто осведомлённость, а гордость за старого приятеля.

— Ну тогда звони ему. Пусть приезжает и делает смету.

Спустя пару дней Сергей приехал. Он улыбался, говорил уверенно, щедро раздавал обещания:

— Всё сделаем, не переживайте! Рабочие есть, есть кто кровлей занимается, есть кто кирпичную кладку делает. Всё будет хорошо!

Отец слушал его, и на лице у него расплывалась улыбка, он изредка кивал, будто каждое слово Сергея было для него добрым знаком.

Но я не могла позволить себе слепо верить в эти обещания. Слишком многое стояло на кону.

— Сергей, я тебя сразу предупреждаю: мы строим место Яме — Богу смерти, место, где я буду читать ему мантры и лечить людей. Это будет его храм. Поэтому прошу тебя быть внимательным и ни в коем случае не думай обмануть меня, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: здесь нет места для лукавства.

Началось строительство. Приехала бригада, рабочие выкладывали стены из кирпича, вставляли новые окна, и постепенно пустое пространство гаража обретало форму.

Однажды мы стояли перед входом в зал, когда между мной и Сергеем произошёл первый спор. Он был не о мелочах — он касался самой сути того, как будет жить это пространство.

— Вам придётся менять межкомнатную дверь в зал. Коридор у вас холодный, а зал будет тёплым. Из‑за образования конденсата дверь «засопливится», её поведёт, — настойчиво объяснял Сергей, словно хотел уберечь нас от неизбежной ошибки.

— Точно! — воскликнула Мангалика, вздыхая. — Ещё и дверь менять придётся… Господи, сколько трат ещё впереди!

Я стояла рядом, слушала их разговор, чувствовала, как Сергей всеми силами старается убедить нас в необходимости дополнительных расходов, и вдруг внутри меня поднялась тихая, но твёрдая уверенность.

— Нет. Дверь будет та же! — сказала я спокойно, но в моём голосе прозвучала такая непреклонность, что Сергей даже слегка отступил.

Видимо, в моём тоне было слишком много уверенности, или ему просто никто раньше не возражал так спокойно и твёрдо. Он недовольно посмотрел на меня и повторил:

— Я точно знаю, что дверь при двух разных температурах будет покрываться конденсатом, и в итоге её поведёт: она либо вспухнет с одной стороны, либо высохнет с другой. В любом случае дверь вам придётся менять.

— Нет! — продолжала я стоять на своём, чувствуя, как эта уверенность крепнет с каждым словом. — Я точно знаю, что ничего этого не произойдёт.

Он курил сигарету за сигаретой, стоя в холодном коридоре между домом и новым рабочим залом. Мы с мамкой стояли рядом, наблюдая, как работает бригада, как кирпич за кирпичом поднимаются стены.

Вскоре Сергей вновь попытался убедить нас, преследуя всё ту же цель — удорожить проект:

— Смотрите, здесь будет три ступеньки, — показал он, выходя из коридора в зал. — Видите, разная высота? Чтобы ступеньки были не слишком большими и по ним было удобно ходить, нужно сделать три!

Я заглянула в варианты будущего — и снова увидела чёткую картину.

— Нет, ступеней тоже не будет! — ответила я.

— Ну как не будет? Это же очевидные вещи: минимум три ступени будет! — доказывал он, показывая, как, выходя из зала, он буквально проваливается вниз.

— Да, минимум три ступени будет, — тихо повторила за ним мамка, будто сама уже смирилась с этой неизбежностью.

— Не будет ступеней! — повторила я с лёгкой улыбкой, напоминавшей улыбку Моны Лизы, — и смотрела, как внутри Сергея закипает раздражение.

Прошло немного времени, и всё стало ясно: ступеней не будет, потому что полы в гараже поднимут на уровень с коридором — это нужно было сделать, чтобы утеплить их. А дверь останется прежней: мы с мамкой утеплим коридор, и температура, с которой она будет сталкиваться, станет почти такой же, как внутри зала.

Стены поднимались, появлялись окна, обустроили туалет, но крыши всё ещё не было. Рабочие приезжали к 14 часам, работали всего пару часов и уезжали в 16. При таком темпе наша крыша в январе так и не появилась бы. Погода пока держалась относительно тёплой, но впереди маячил февраль с его трескучими морозами. Мамка всё чаще нервно поглядывала на небо, будто хотела силой мысли ускорить время, и иногда бормотала:

— Как долго они накрывают крышу… Приезжают поздно, рано уезжают, пару часов поработают и бросают объект.

Я была с ней согласна. Сев в медитацию, я обратилась к Яме:

— Я делаю рабочий зал в твою честь, но рабочие такие ленивые: всего пару часов в день. Как ускорить процесс?

И Яма ответил:

— Как только рабочие приедут, выгони их. Поставь условие: они приезжают к 9 и уезжают в 17, или пусть уходят с концами.

Зная, что мамка будет в шоке от таких моих действий, я заранее её предупредила:

— Я сегодня кое‑что сделаю. Доверься Яме. Просто знай, что всё под его контролем.

— А что ты собираешься сделать? — спросила она настороженно.

— Выгнать рабочих.

— Да ты что! Зима, кто нам крышу сделает? Рабочих не найти сейчас. Останемся без крыши зимой, завалит нас снегом! — в её голосе звучал неподдельный страх.

— Просто наблюдай. Доверься Яме.

Через пару часов, ровно к 16 часам, прикатила машина с рабочими. Они лениво, с потягиваниями вылезли из неё и втроём подошли к двери. Мамка открыла им, пустила на участок, надеясь, что я в последний момент передумаю.

Рабочие переоделись, достали инструменты, и тут подошла я:

— Привет. А чего вы так поздно? — спросила их спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном.

— Мы на другом объекте ещё работаем. Там поработали, после приехали к вам, — объяснил главный из них, не глядя мне в глаза.

— Какая прелесть. Ребята, знаете, я сегодня решила, что более не нуждаюсь в вас как в строителях. Вы можете продолжить работать на другом объекте. До свидания, покиньте наш дом.

— Мы ехали издалека. У меня хозяйство там, я его оставил, чтобы приехать к вам. Я 72 километра еду в одну сторону. В чём дело? Давайте мы сегодня поработаем! — возмутился главный, продолжая доставать инструменты, будто надеялся, что я просто пошутила.

— Мне всё равно, где вы ещё работаете и что делаете. У меня к вам такое предложение: вы приезжаете к 9 и уезжаете в 17, или вы более не беспокоите нас.

— Ну мы сегодня поработаем?!

— Нет, вы меня не услышали. К 9 утра и никак иначе, а сегодня — до свидания! — я указала им на дверь, и в этом жесте не было ни злорадства, ни желания унизить, только спокойная твёрдость.

— Я что, просто так прокатался?! — не унимался тот же рабочий.

— Да. А мы вас просто так прождали.

Они уехали. Внутри меня было спокойно: я знала, что всё к лучшему, что у Ямы есть решение.

— Всё, мы без крыши в зиму! — прошептала мамка, обхватив себя руками, будто пыталась удержать ускользающее тепло.

— Не переживай, — ответила я, стараясь звучать уверенно.

На следующий день мы высматривали рабочих в окна, но они так и не приехали. Зато на вторые сутки, ровно в 8:59, к нашему дому подъехала машина. Я вышла, открыла дверь. Мы вежливо поздоровались, и, не обсуждая никаких вопросов, рабочие сразу приступили к делу. В 17 часов они закончили и уехали. Через три дня крыша была готова, и мы занялись отделкой.

Отделку Сергей тоже хотел взять на себя, но Яма предупредил меня:

— Откажись от услуг Сергея. Делайте сами или найми других рабочих!

Он никогда не объяснял, зачем или почему, — просто нужно было следовать его подсказкам с полным доверием. В тот же день я сказала Сергею, пока он подводил итоги и подсчитывал стоимость выполненных работ, сидя на нашей кухне в присутствии родителей:

— Более материалы нам не покупай, дальше мы сами.

— 800 000 рублей вышло за работу, — сказал он и посмотрел на меня с едва заметной ухмылкой, будто хотел проверить, насколько я готова к этой цифре.

Я вытащила приготовленные деньги. Сумма была ровно 800 000 рублей: Яма уже предупредил меня, какую цифру он назовёт.

— Хм, ты как‑то сама просчитала, сколько будет стоить работа? — усмехнулся Сергей, пытаясь поймать мой взгляд.

Не ответив на этот вопрос, я проводила его до порога, чувствуя, что на этом наше сотрудничество заканчивается.

Но спустя день к дому подъехала «Газель». Я вышла, чтобы узнать, к кому приехали эти люди. Незнакомые мужчины спросили:

— Добрый день. Мы фанеру привезли. Куда выгружать её?

Я растерялась. Фанера нам была нужна, но по плану сначала нужно было привести в порядок стены, а потом уже обшивать потолок. Сергей решил действовать по‑своему, напролом.

— Хорошо. Заносите. Ставьте её вдоль окон, — сказала я, стараясь не выдать замешательства.

На улицу вышла Мангалика. Мы вместе стояли у порога, и в её взгляде читался тот же вопрос, что вертелся у меня на языке.

— Мы же не заказывали фанеру? И сколько отдать за неё сейчас денег надо? — спросила она, кутаясь в платок.

В руках у меня был чек, который передали мне ребята.

— 24 000 рублей, — ответила я, глазами автоматически подсчитывая количество выгруженных листов.

— А зачем нам так много и кто её заказал? — не унималась мамка.

— Сергей заказал, хотя я ему ясно сказала, что нам больше ничего не надо. Я понимаю: на материалах он зарабатывает. На этот раз возьмём, но в следующий раз мы доставку отправим назад. Сергея об этом я тоже предупрежу, — объяснила я Мангалике, стараясь звучать спокойно, хотя внутри уже шевелилось неприятное чувство.

Этот поступок сильно меня насторожил. Правильнее было бы сразу отказаться от доставки, но мы приняли фанеру. Вечером я снова поговорила с Сергеем:

— Сергей, фанеру приняли, но впредь все доставки будут возвращены. Нам ничего более не надо. Рекомендую тебе меня услышать.

Потом мы втроём — я, Никлаус и мамка — прикручивали фанеру к потолку. Листы были тяжёлыми, неудобными; мы с мамкой держали их руками, головами, как могли, замирали и ждали, пока сын надёжно закрепит фанеру со всех сторон. Пот тёк по нашим лбам не от жары, а от напряжения, от той физической и эмоциональной нагрузки, которую мы брали на себя. Но медленно, шаг за шагом, мы справились.

Из 30 листов фанеры мы использовали 24, оставшиеся 6 вынесли во двор и поставили, облокотив на стену дома.

Спустя пару недель я поехала в город за продуктами. Вернувшись, я сразу заметила, что фанеры нет. Внутри всё похолодело от нехорошего предчувствия.

— Пап, а где фанера? — спросила я, заходя на кухню, где отец спокойно попивал чай и что‑то листал в телефоне.

— Сергей приезжал, забрал её. Сказал, что после того, как реализует на другом объекте, привезёт деньги, — ответил он, не поднимая глаз.

— А какие сроки он назвал?

— Никаких не назвал, но у нас с ним давние приятельские отношения. Раз он сказал, значит, так и сделает, — спокойно произнёс отец, будто эта фраза могла объяснить и оправдать всё.

Прошло две недели, а от Сергея не было ни слуху ни духу. Я всем телом чувствовала, что он обманул моего отца. Наконец, я сама позвонила ему:

— Сергей, привет. Что там с нашей фанерой? Ты реализовал её?

— Да, я с твоим отцом договорился, что заберу фанеру. Вот только потом я посчитал и понял, что ты мне ещё должна 6000 рублей. То есть деньги за фанеру я оставлю себе! — выпалил он, будто это было самое логичное решение в мире.

— А почему ты мне не сообщаешь о долге? А отцу звонил? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

— Да я ему сейчас позвоню и всё объясню.

— Подожди! Скажи мне, как ты мог договариваться с моим отцом о фанере, если она принадлежала мне? Я её оплачивала, не отец. Значит, как ты мог обсуждать её с ним?

— Я не посчитал, что мой отец выгибал козырьки, и мне надо ему отдать 6000 рублей, вот я реализовал фанеру и забрал деньги, — продолжал он, словно пытался оправдать свои действия какой‑то внутренней арифметикой.

— Ты при мне всё высчитывал. Я передала тебе 800 000 рублей. Фанеру ты забрал обманным путём. Ты обманул моего отца, и запомни: ты мне всё вернёшь! — прошипела я, чувствуя, как внутри поднимается жар, как по коже пробегают невидимые искры.

Положив трубку, я посмотрела на свои руки — и увидела, как по ним бегают языки пламени. Огонь прыгал по ногам, животу, он был везде, живой, пульсирующий, обжигающий.

— Что это такое? — отвлеклась я на эти образы, пытаясь осознать, что происходит.

Злость, ярость, вспышка постепенно угасли, потому что я переключила внимание на созерцание огня, который танцевал по моему телу.

Родители сидели на кухне, каждый был погружён в свой телефон, читали что‑то, не замечая, как мир вокруг них только что чуть не раскололся. Я молча зашла в комнату и присела на диван. Они оба посмотрели на меня сквозь очки, в их взглядах читалось тихое беспокойство.

— Что случилось? Ты с Сергеем разговаривала? — спросил отец, откладывая телефон.

— Он сказал, что я должна ему ещё 6000 рублей и, реализовав фанеру, вернул себе этот долг. Грубо говоря, он обманул тебя, — проговорила я, стараясь не повышать голос, хотя каждое слово давалось с усилием.

— Нет, Сергей не такой! Мы давно с ним в приятельских отношениях. Если он говорит, что мы должны ему, значит, надо отдать! — возразил отец, будто его дружба с Сергеем была чем‑то нерушимым, важнее любых фактов.

— Так выглядят твои приятельские отношения? Он просто вор. Осознай, что он обманул тебя, он украл не твоё, а моё! А всё, что моё, — это всё для моих детей! Он просто взял и из холодильника моей семьи вытащил 6000 рублей, а ты это поощряешь. Знаешь почему? Потому что он привык тебя обманывать! Ты с ним договаривался, ты ему и звони, — слова вырывались из меня, как искры из костра, горячие и неудержимые.

— Нет, я не буду звонить. Если он говорит, что мы должны ему, то надо отдать деньги, — твердил отец, упрямо глядя в сторону, будто не хотел видеть ничего, что могло бы поколебать его уверенность.

Пока мы спорили, мамка сидела, сжавшись, и наконец не выдержала:

— Звони ему! У тебя же приятельские с ним отношения! Решай вопрос! Или снова тебя беспокоит, что подумает Серёжа? Что он скажет? Тебя снова волнует мнение чужих людей, а не тех, кто живёт с тобой рядом? — голос Мангалики звучал не зло, а горько, будто каждое слово царапало ей горло.

Отец лишь упрямо мотнул головой:

— Я ему звонить не буду!

— Вы договаривались об одном, почему я узнаю об этом только сейчас, да ещё и в таких обстоятельствах? Почему я должна выяснять, что якобы должна ему? Я сама разберусь с ним, вот увидишь! Я всё верну! — выпалила я, и в груди вспыхнуло такое пламя ярости, что казалось, воздух вокруг меня дрожит, как над раскалённым асфальтом. В этот миг пришёл Яма — незримый, тяжёлый, словно само пространство чуть сдвинулось, уступая ему место.

Я ничего не сказала. Молча налила себе чаю, села за кухонный стол и смотрела в одну точку — на маленькую щербинку на краю чашки, будто в ней прятался ответ на всё. Отец, не выдержав моего молчания и этого странного, густого напряжения, резко поднялся, накинул куртку и уехал, хлопнув дверью так, что в шкафу звякнули тарелки.

Мангалика осталась на диване, сжавшись в плечах, словно пыталась стать меньше, незаметнее.

— Что ты делаешь такое? Такое жуткое чувство… — прошептала она, глядя на меня с тревогой, в которой было больше страха перед необъяснимым, чем обиды. — Вроде ничего не происходит, но внутри всё сжимается.

— Я ничего не делаю, — тихо ответила я, не отрывая взгляда от чашки. — Ты чувствуешь присутствие Ямы. Он здесь.

— Как мне страшно…

— Не парься. Я к нему привыкла. И ты привыкнешь, — сказала я, и сама удивилась, насколько обыденно прозвучали эти слова. Будто речь шла не о божестве, а о шумном соседе, к которому со временем просто перестаёшь прислушиваться.

Я продолжала пить чай, маленькими глотками, стараясь выровнять дыхание, когда в тишине, только для меня одной, прозвучал голос Ямы:

— Позвони в полицию и сообщи о краже.

И я позвонила. Не потому, что верила в справедливость, а потому, что это был единственный рычаг, который у меня оставался. Через пару часов к нам приехал участковый — спокойный, неторопливый мужчина лет сорока с небольшим, с внимательными, чуть усталыми глазами. Его звали Ринат. Он выслушал всю историю, не перебивая, делал короткие пометки в блокноте, иногда кивал, будто складывал кусочки мозаики. Когда я закончила, он мягко, но твёрдо сказал:

— При таких обстоятельствах факта кражи нет. Формально он взял материал с согласия вашего отца.

— Хорошо, — спокойно ответила я. — Но заявление есть, и вы отработаете его.

— Хорошо, — кивнул он и, аккуратно сложив блокнот, уехал.

Прошло ещё несколько часов, и телефон тихо звякнул — звонок от участкового.

— Добрый день. Я опросил Сергея. Он сказал, что фанеру брал, но отдавать деньги не собирается. Я ничем помочь не могу, — произнёс Ринат, и я почти услышала, как он уже собирается нажать «отбой».

— Подождите! — быстро сказала я, не давая ему закончить разговор. — В заявлении я указала, что за выполненную работу передала ему 800 000 рублей на руки. Он подтвердил этот факт?

— Да, подтвердил, — ответил Ринат, и в его голосе вдруг появилась новая интонация — не сочувственная, а деловая, будто он наконец увидел в этой истории не бытовой конфликт, а что-то большее. Он сразу понял, о чём шла речь: о налоговой, о неуплаченных налогах, о том, как легко всё это может всплыть.

Мы закончили разговор, но, по всей видимости, сам Ринат перезвонил Сергею и намекнул о моих намерениях. Ещё через пару часов у ворот остановилась машина, из которой вышел Сергей. Он выглядел не столько рассерженным, сколько опустошённым, будто весь его напор сдулся, столкнувшись с чем-то, что он не мог контролировать. Он молча выгрузил фанеру — те самые листы, которые мы так и не успели использовать, — и поставил их у крыльца.

А пока он вёз эту фанеру, мой телефон разрывался от звонков его жены. Я не хотела слушать её упрёки, её истерику, её обвинения. Каждый раз, когда экран вспыхивал её именем, я либо молча сбрасывала звонок, либо коротко отвечала: «В суд!» — и нажимала «завершить». Из её сбивчивых, полных слёз и крика фраз становилось ясно: в тот день у них в доме прорвало все трубы отопления — на всех трёх этажах. Вода хлестала из радиаторов, заливала паркет, мебель, ковры. И она была уверена, что это я их прокляла. Что это моя благодарность за всё, что её муж для нас сделал.