Махакали. Взгляд назад. Книга 3

Туласи Андроникиди

Махакали. Взгляд назад. Книга 3

«В основе книги — реальные события, однако все имена и фамилии изменены. Где заканчивается память и начинается отражение в зеркале сознания — решать вам».

Глава 1. Огненная энергия: предчувствие и расплата

За шесть лет до переезда в Лооустоун…

2016 год. Сочи. Город, который обычно дышал солью, ветром и вечной спешкой, в тот год будто затаил дыхание, готовясь к чему‑то неизбежному. Я ещё не знала Кришны, Нараяны, Шивы и других богов — не как живых голосов внутри себя, а как страниц из книг, как имён, что шепчут в храмах. Моё понимание мира строилось на другом: на китайской медицине, на ритмах тела, на поиске баланса в каждом вдохе.

За пять дней до моего тридцатилетия со мной произошла странная история. Огненная энергия — густая, яркая, почти осязаемая — в большом количестве зашла в моё тело. Ничего подобного раньше не случалось. Она не жгла, но меняла: я ощущала себя иначе — сильнее, увереннее, будто внутри зажгли фонарь, который разгонял привычную тень сомнений. Даже движения стали резче, собраннее, в них появилась какая‑то новая точность.

«Что со мной происходит?» — этот вопрос я задавала себе не раз, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, который вдруг зазвучал на другой ноте.

В тот период я уже год практиковала китайскую медицину, изучала медицинские мантры, искала в них не магию, а метод — способ помочь телу вернуть равновесие. На мантре разрушения Сяо я остановилась, будто уткнулась в невидимую стену. Эта мантра помогала разрушать камни в почках, убирать кисты в теле, и овладеть техникой её использования было для меня крайне важно. Но как именно направлять эту силу, я не понимала. Слова звучали, а механизм оставался загадкой.

Жизнь сама создала обстоятельства, которые должны были помочь мне обрести нужный опыт.

Перед домом нашей квартиры в Сочи застройщик приступил к строительству нового многоэтажного дома. Он нарушил все правила и законы: поставил девятиэтажное здание вплотную к моим окнам, которые выходили только в одну сторону. Дом закрывал не просто солнце — он забирал свет, превращая наши комнаты в полутени, где даже днём приходилось включать лампу.

Однажды, медитируя, я увидела чёткий, пугающе реальный образ: кусок фанеры, которую использовали для опалубки, срывается с высоты и летит прямо в моё витражное окно. В тот момент на кровати в той комнате спала моя дочка Есита. От этого видения меня бросило в холод. Я открыла глаза, сердце колотилось где‑то в горле. Вышла на балкон, посмотрела по сторонам, прикидывая, может ли такое случиться.

Этажом ниже на своём балконе стоял сосед — Пчелкин Дима. Увидев меня, он поздоровался. Я не выдержала и крикнула:

— Дим, как ты думаешь, с этой стройки может к нам в окна прилететь фанера, ту, что они используют для опалубки?

— Чисто физически, если исходить из законов физики, она упасть может. Но центр падения будет вниз, к тебе точно не прилетит, — смеялся он, будто сама мысль о такой угрозе была нелепой.

— Спасибо, успокоил! — попыталась улыбнуться я, но тревога не уходила.

— Ты что, думаешь, что к тебе фанера может прилететь? — продолжал он подшучивать.

— Стройка не защищена. Нам на голову и кирпич прилететь может! — настаивала я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Не переживай! — он всё улыбался, не понимая, что для меня это не паника, а холодный расчёт, рождённый из предчувствия.

Я вернулась в комнату, прилегла, пытаясь уснуть, но картинки и образы мелькали перед глазами, как обрывки плёнки, которую кто‑то быстро прокручивал. Какие‑то пазлы крутились в сознании, не желая складываться. Я вертела их, пыталась собрать в единую картину, и вдруг — щёлчок. Образ стал завершённым, чётким, как фотография, проявленная в тёмной комнате. Я увидела, что мне нужно сделать и что произойдёт в будущем.

Вскочив с кровати, я быстрым шагом вышла на улицу, заперев дверь в квартиру. Прошла на детскую площадку, где бегали Ник с Еситой, махнула им, чтобы не волновались, и направилась в полицейский участок. Там я написала заявление участковому, стараясь формулировать всё максимально ясно:

«Заявление.

Прошу взять под контроль незащищённое строительство многоэтажного дома, которое возводится застройщиком Д. Сергеем рядом с моим жилым домом. Велика вероятность падения строительных материалов на головы жителей соседнего дома, в котором живём мы. Строительство ведётся с нарушениями техники безопасности. Предупреждаю вас о возможном причинении материального ущерба, а также угрозе жизни посредством падения фанеры, которую используют для опалубки».

Участковый читал его, откровенно улыбаясь, будто перед ним лежала записка из детского сочинения.

— Строительство ведётся с разрешения администрации, и всё у него по закону. Я не знаю, чем полиция может помочь в данном вопросе? — спокойно ответил он.

— Я просто предупредила о том, что это строительство опасно для тех, кто рядом с ним живёт и ходит. Полиция будет заниматься данным вопросом, если что‑то произойдёт или когда произойдёт? — настаивала я.

— Вас понял, но всё же с данным вопросом вам в администрацию надо обратиться, — повторил он, аккуратно складывая лист.

Я ушла, и какое‑то время этот вопрос перестал меня тревожить — пока однажды, спустя две недели, мы с детьми возвращались с моря. День выдался хорошим: тёплое море, смех, брызги, бесконечное купание. Мы наплавались от души, счастливые и уставшие. Подъехали к дому, и я сразу заметила: рядом с подъездом стоит толпа людей. Все соседи были на улице, будто их вынесло наружу какой‑то общей тревогой.

Я вышла из машины — проехать на парковку не получалось из‑за скопления людей.

— Дети, сидите в машине. Я схожу узнаю, что произошло. Ник, ты за старшего, присмотри за Еситой! — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже поднималась волна тревоги.

— Хорошо, — ответил он, девятилетний, но в тот момент вдруг ставший серьёзным, будто на его плечи легла ответственность, которую он был готов нести.

Я подошла к людям. Жена Димы Пчелкина, увидев меня, радостно улыбнулась, но в её глазах было не сочувствие, а какое‑то странное, почти лихорадочное облегчение.

— Твоя фанера прилетела тебе в витражное окно! Тебе его уже заменили. Смотри, вон участковый бегает, застройщик! — смеялась она, будто эта катастрофа была не бедой, а долгожданным доказательством моей правоты.

— Как? Фанера упала с девятого этажа? Она же могла убить кого‑то, кто в тот момент выходил из подъезда? — меня охватил ужас от осознания того, насколько близко беда прошла от нас.

— Никто не пострадал. Иди поговори с застройщиком, он на парковке ждёт тебя! — махнула она в сторону.

Я прошла на парковку. Застройщик сидел на корточках, упираясь спиной в стену, будто пытался слиться с ней, стать незаметным. Рядом стоял участковый, держа в руках моё заявление, написанное две недели назад.

— Откуда ты знала про фанеру? Ты две недели тому назад написала это заявление, я не успел провести проверку по данному факту. Не знаю, что теперь рапортовать начальству, — обратился ко мне участковый, в его голосе звучала не злость, а растерянность человека, столкнувшегося с необъяснимым.

— Незащищённая стройка. Это же очевидно, что с неё что‑то может упасть и прилететь, — ответила я, не пытаясь казаться загадочной.

— Я всё понимаю, но ты что, это видела в будущем? — не унимался он.

Я не успела ответить, как застройщик резко произнёс:

— Почему из пятидесяти четырёх квартир фанера прилетела именно к тебе? Почему?

— У меня нет ответа на ваш вопрос, но у меня есть вопрос к вам, — спокойно ответила я. — Почему вы ведёте строительство и не думаете о безопасности людей, которые живут в нашем доме?

Он мне тоже не ответил. Тогда я вернулась к машине, переставила её на парковку. Люди постепенно расходились, моё окно заменили, но эта история, казалось, ничему не научила этого «горе»-строителя. Уже через неделю он привёз блоки и выставил их таким образом, что одна связка стояла на другой. Все, кто проезжал на машине на парковку или шёл к подъезду, так или иначе проходили мимо этой неустойчивой колонны, которая к тому же имела явный наклон в сторону пешеходов и автомобилей.

Увидев это, я поняла: опасность реальна. Она могла причинить вред, а то и вовсе кого‑то убить — моих соседей, моих детей, меня. Осознание этого ударило по нервам, как ледяной поток. Я решила обратиться напрямую к застройщику, позвонила ему:

— Сергей, добрый день. Наверное, вы не знаете. Ваши строители выгрузили блоки, выставив их друг на друга. Связка блоков имеет большой вес, это небезопасно для жителей нашего дома.

— Всё я видел. Мне пофиг. Они скоро все материалы поднимут на этажи и используют, — бросил он и тут же отключился.

Я вышла на балкон. Даже с моего третьего этажа было видно, насколько сильно они наклонились — будто ждали лишь малейшего толчка, чтобы рухнуть.

«Какой наглец этот застройщик! Какой опасности он подвергает нас!» — подумала я, и в этот момент во мне вспыхнуло не просто возмущение, а желание проучить его. Я вспомнила о мантре Сяо — мантре разрушения, которая, как я верила, могла влиять на материальные предметы.

Мысленно я положила руки на блоки и несколько раз, соблюдая технику, которую применяла с мантрой Сяо, произнесла:

— Сяо… Сяо…

Открыла глаза. Блоки стояли на месте, ничего не разрушилось.

«Как же работает эта мантра? Мантра разрушения… Она влияет на любой предмет материального мира. Я думала, что блоки в тот же момент должны были разлететься в разные стороны, пока никто мимо не идёт и не едет!»

Тогда я решила проделать подобное и с самим новым домом. С балкона я смотрела, как надо мной нависает огромное девятиэтажное строение, серое, угрюмое, словно готовое поглотить свет. Я закрыла глаза, мысленно положила руки на самый верхний этаж и снова произнесла мантру:

— Сяо… Сяо…

Чего я ожидала в тот момент, я и сама не знала. Просто делала, потому что не верила в результат, но и не могла оставить всё как есть.

Как через две недели ранним утром, часов в шесть, я услышала грохот. Он ворвался в сон, как удар колокола. Я выбежала на балкон посмотреть, что за шум, и увидела: блоки упали и катились по всей улице, завалив машину соседа.

— Блоки упали! — крикнула я на весь двор и быстро побежала вниз.

Я была первой, кто вышел, и, не раздумывая, встала на самую вершину этих руин — на самую пику горы из поломанных блоков, будто хотела показать, что не боюсь ни обломков, ни последствий. Кто‑то уже вызвал полицию, прокуратуру. Когда все приехали, я так и стояла там, спокойная, собранная, глядя на хаос, который стал подтверждением моей тревоги.

Экспертиза о случившемся дала сухое объяснение:

— Ночью шёл дождь, и дощечку, на которой стояли блоки, подмыло. Блоки под большой тяжестью наклонились и упали, — сказал оценщик, будто этим простым физическим объяснением можно было закрыть всю историю.

— А если бы кто‑то шёл или проезжал на парковку?! — возмутилась я, чувствуя, как в груди поднимается волна негодования.

— Этот вопрос к застройщику! — сухо ответил он.

— А что ему вопросы задавать?! Я ему звонила и говорила о том, что блоки стоят небезопасно для жизни жителей, как и в целом весь этот новый дом, эта страшная высотка! — голос мой звучал твёрдо, без истерики, просто как констатация факта.

Глаза застройщика расширились. Я видела, что в нём появился страх — не перед законом, а перед чем‑то большим, перед тем, что он не мог контролировать. Он отвёл меня в сторону:

— Туласи, я знаю, что у тебя нет парковочного места. Давай в этом новом доме я подарю тебе парковку. Пусть с этим новым домом ничего не случится.

— Подари. Я не успела купить у тебя в нашем доме место. Но если ты предлагаешь, я не откажусь, — ответила я спокойно, понимая, что это не извинение, а попытка купить тишину.

Так застройщик подарил мне парковку. Но это не спасло его. Потому что через два месяца я вновь услышала крики жителей нашего дома — громкие, отчаянные, полные ужаса. Кто‑то громко ахал, кричал. Мы с детьми вышли из дома посмотреть, что случилось.

Зара, моя соседка через лестницу, кричала громче всех:

— Смотрите, дом… этот дом упадёт… ааааа! Он упадёт на наш. Он завалит нас!

Она схватила меня за руку, потащила, показывая, где началось обрушение высотки:

— Смотри, парковка, первый этаж, видишь? Ты видишь? Это всё. Дом рухнет. Ты только представь? Нам спать опасно в нашем доме. Этот завалит нас!

Я стояла рядом, спокойная, как удав. Внутри не было ни паники, ни страха — только холодная ясность.

— Да, я вижу, — ответила я без какого‑либо страха, глядя на то, как центр потолка парковки был сломан внутрь, а плиты смотрели вниз треугольником. Дом, давя огромной массой на этот центр, действительно мог рухнуть в любой момент.

Пока мы стояли на площадке, прилетел взмыленный застройщик. Огромные металлические подпорки заносили на парковку, что‑то варили, чинили, пытались удержать то, что уже начало рассыпаться. Так по сей день тот дом признан аварийным. Он так и стоит в недостроенном виде, хотя бесстрашные и отчаянные люди, несмотря на его ненадёжность, заехали в него, сделали ремонты и живут. Сообща они даже смогли протянуть коммуникации, установить лифт и за свой собственный счёт доделать крышу, потому что застройщика обанкротили и посадили на пять лет в тюрьму — отдохнуть и подумать о жизни.

Откуда пришла ко мне эта огненная энергия в 2016 году, я ещё не знала — до самого 2023 года, до дня, когда я начала изучать ведическую астрологию и нашла всему объяснение. Если бы мне в мои тридцать лет сделали ведическую карту и рассказали всё, что в ней видно обо мне, я бы никогда не поверила в астрологию. До тридцати лет я жила в состоянии «божьего одуванчика»: совершала красивые, любящие, милосердные поступки, была открыта миру и людям.

Мой гороскоп объясняет, что доброта и чувственная натура — это плоды экзальтированной Венеры. Но это была только часть моей личности. В будущем меня ждал очень интересный сюрприз. Подобно тому, как Богиня Парвати не знала о своей форме Кали, я не знала, что эта же форма есть и у меня. Именно она объясняла приход той немыслимо сильной огненной энергии, которая однажды стала очевидна и для других.

В тот 2016 год наш многоэтажный дом отключили от света и воды за неуплату жильцами. Жить в бетонных стенах в феврале месяце с детьми было просто невозможно. Поэтому мы переехали в город Энгельс, в родительский дом. И началась новая глава жизни — та, где я достигну пика энергии Кали, осознав в себе и состояние Махакали.

Глава 2. Очки и усы: язык их дружбы

Что мне нравилось в мужчинах, так это молчание, юмор, сдержанность, сила — и, конечно же, ум. Не показная бравада, не громкие слова, а та тихая уверенность, которая чувствуется в каждом движении. В нашем посёлке в Сочи я общалась со многими, но именно Лаша нравился мне больше всех — потому что в нём удивительным образом уживались все эти качества.

Он приходил к нам домой очень часто, будто сам воздух в нашем доме был ему по душе. Помогал с сантехникой, с другими бытовыми вопросами — и делал это не напоказ, без лишних слов, будто помогать было для него так же естественно, как дышать. Помогал собрать мебель, приносил всякие вкусняшки детям, играл с ними, и в его внимательности не было ни снисходительности, ни желания заслужить похвалу — только искреннее участие.

С Ником у них сложились особенные, живые отношения — не как у взрослого и ребёнка, а как у двух мальчишек, которым просто весело вместе. Однажды ночью Лаша, поддавшись озорному порыву, тихонько нарисовал на лице Ника очки и усы. Утром Ник, увидев это художество в зеркале, смеялся и возмущался одновременно — в его голосе смешивались обида и восторг от самой дерзости этой проделки.

— Лаша, зачем ты мне нарисовал на лице это? Я тоже сегодня ночью нарисую тебе что‑нибудь. Вот увидишь! — грозил он, но в его глазах уже плясали смешинки.

— Ха‑ха‑ха! Попробуй! — смеялся над ним Лаша, и в этом смехе не было ни капли злорадства — только радость от того, что можно быть с этим мальчишкой вот так, без масок и церемоний.

Днём мы играли в настольные игры. Это были настоящие баталии: Ник и Лаша громко кричали, хохотали, поддразнивали друг друга. Ник подбирал разные тактики: то подхалимничал, пытаясь выпросить поблажку, то вдруг резко бил своим ходом фишки Лаши и злобно, но счастливо хохотал, торжествуя. Потом Лаша «наказывал» его — и круг повторялся. Мы с Еситой сидели рядом, смеялись, наблюдая за этими битвами, и в тот момент казалось, что нет ничего важнее этого общего смеха, этой простой радости быть вместе.

Вечером мы смотрели кино на большом телевизоре в зале. Ели чипсы, пили колу, укутывались в пледы, и время будто замедлялось, растягиваясь в уютную, тёплую бесконечность. Впервые Ник и Лаша провели мирный вечер — без розыгрышей, без подвохов, просто рядом. Но ночью лицо Ника вновь оказалось разрисовано: Лаша снова нарисовал ему очки и усы — будто не мог устоять перед этим маленьким ритуалом их дружбы.

Утром Ник проснулся, когда мы с Лашей уже пили кофе. Они сидели за столом, тихо переговаривались, и в этой тишине тоже была своя теплота. Я краем глаза заметила лицо Ника, и Лаша, уловив мою реакцию, тут же шепнул, прикрывая улыбку ладонью:

— Тише! Тише!

Ник важно ходил по комнате, надевал рубашку, брюки, старался выглядеть серьёзным, будто ничего необычного не происходило. Он посмотрел на нас, пошевелил нарисованными усами и вдруг сказал, и в этих словах прозвучала какая‑то новая, трогательная взрослость:

— Я понял. Как хорошо, когда мы с Лашей друзья. Я сегодня всю ночь не спал, думал, что он придёт нарисовать на моём лице что‑нибудь, но мы с ним вчера провели классный вечер, и он не стал ничего делать такого.

Сын положил рюкзак на порог. Я ждала, когда же он зайдёт в ванную, чтобы умыться, но он пошёл мимо, к двери, и начал обуваться. Тогда я строго, но не сердито сказала:

— Иди хотя бы умойся и почисть зубы!

Ник снял обувь, положил рюкзак, зашёл в ванную, закрыл дверь — и через пару секунд мы услышали громкий, отчаянный, но совершенно не злой крик:

— Ла‑а‑аша‑а‑а!

Глава 3. Жар в ладонях: первый сеанс

Лаша был моим первым пациентом, которому я сняла изжогу за один сеанс. Более того — он был первым человеком, на ком я решилась опробовать метод Бьена Чуэ. В тот день всё казалось одновременно пугающе новым и до странности правильным, будто сама жизнь подталкивала меня сделать этот шаг.

Телефонный звонок ворвался в тишину квартиры резким, настойчивым звуком. Я схватила трубку и сразу узнала голос Лаши — хриплый, сдавленный, в нём слышалась не просто боль, а настоящая паника.

— Туласи, у меня страшная изжога, помоги мне, — выдохнул он.

— Идти можешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже всё напряглось, собираясь в тугую пружину готовности.

— Да… Мама хочет вызвать скорую. У меня всё горит внутри. Я даже попить воды не могу — мне так плохо!

— Срочно иди ко мне, — твёрдо сказала я. — Не жди, не думай. Иди.

Пока он шёл, я достала рабочий стол и поставила его посередине комнаты. Пространство должно было быть свободным, чтобы энергия текла ровно, не натыкаясь на углы и лишние предметы. Лаша пришёл быстро — он жил в соседнем доме, и, наверное, шёл почти бегом, несмотря на боль. Он лёг на стол, тяжело дыша, будто каждое движение давалось с усилием.

Я положила на него свою руку.

— У тебя что, температура? — тут же спросил он, вздрагивая.

— Нет. Тихо, я диагностирую тебя, — прошептала я, закрывая глаза на мгновение, чтобы настроиться на его ритм.

— От тебя сильный жар идёт, — пробормотал он, будто не веря собственным ощущениям.

В тот момент я и сама чувствовала этот жар — он не был болезнью, он был силой, которая искала выход.

— Лаша, у тебя проблема с сердцем. Это жар из сердца. Изжога — только симптом, а корень — там, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он услышал не только слова, но и уверенность в них.

— У меня никогда не болело сердце, — возразил он, но в голосе уже не было прежней твёрдости, только растерянность.

— Лежи, отдыхай. Сейчас я уберу эту изжогу. Вот смотри, сейчас я положила свою руку тебе на печень. Твоя печень зелёная.

— Я чувствую, как от твоей руки идёт жар внутрь меня, — прошептал он, не отрывая взгляда от моей ладони.

— Ничего не бойся. Расслабься. Теперь я пойду в твоё сердце. Сердце красное.

Он сглотнул, будто пытался проглотить не только слюну, но и свой страх.

— Теперь я иду в твой желудок. Желудок жёлтый и здоровый, — произнесла я, перемещая руку, и в этот момент в комнате будто стало чуть светлее, будто сама атмосфера откликалась на движение энергии.

— Твои руки такие горячие! — снова выдохнул он, и в этом восклицании было не возмущение, а изумление человека, который сталкивается с чем‑то, не укладывающимся в привычные рамки.

— Изжога есть? — смотрела на него я и улыбалась — не весело, а спокойно, с той внутренней тишиной, которая приходит, когда делаешь то, что должно.

Он замер, прислушиваясь к себе, будто впервые в жизни по-настоящему ощущал собственное тело.

— Нет, — наконец ответил он, выпучив на меня свои большие карие глаза. — Изжоги нет… Но что за слабость в ногах?

Он попытался встать, но ноги его совсем не держали. От страха и непонимания того, что с ним происходит, он неловко рухнул на пол и пополз к двери, будто хотел убежать от этого странного, необъяснимого состояния.

— Туласи, что с моими ногами? — ещё больше напугался он. — Что ты со мной сделала?

— Лаша, я убрала тебе изжогу, а твой страх повлиял на слабость в твоих ногах. Вставай. Хватит бояться, — сказала я уже в строгой форме, потому что иногда мягкость только подпитывает панику.

Он поднялся, держась за край стола, и подошёл к двери. Его взгляд всё ещё был растерянным, глаза по-прежнему широко раскрыты, будто он видел меня впервые.

— Изжоги нет, но ноги ватные, — повторил он, словно пытался уложить это в голове.

— Это пройдёт, — спокойно ответила я. — Просто дай себе время.

После этого случая он избегал меня два месяца. Я чем‑то напугала его — не намерено, не со зла, а просто тем, что показала ему грань, о существовании которой он раньше не подозревал. Увидев меня издалека на улице, он старался уйти прочь, будто боялся снова столкнуться с этой непонятной силой.

Но однажды вечером, когда я шла мимо него к магазину, он сам подошёл ко мне — медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление.

— Туласи, — тихо сказал он, глядя куда‑то чуть в сторону, прежде чем встретиться со мной взглядом. — В последнее время у меня сердце щемит. Ты была права. Изжоги после того случая не было ни разу, но вот сердце… С ним что‑то не то.

— Приходи, я помогу тебе, — улыбнулась я, и в этой улыбке было обещание, которое он мог принять или отвергнуть, но он его услышал.

Мы вместе зашли в магазин. Он молча взял мои пакеты, потом купил детям сладости — те самые, которые они обожали, — и мы пошли к нам. С тех самых пор Лаша стал моим лучшим другом.

Как‑то вечером, когда мы сидели на кухне, пили чай и говорили обо всём на свете, он вдруг спросил:

— Туласи, как ты начала лечить людей? Откуда в твоих руках столько жара?

Я на мгновение задумалась, подбирая слова, чтобы не звучать как героиня легенды, а остаться собой — обычной женщиной, которая однажды столкнулась с необычной силой.

— Однажды ко мне пришло так много огненной энергии, что я стаканы ломала в руках, слегка прикоснувшись к ним. Всё ломалось от моего прикосновения. Это был избыточный огонь в теле из‑за практики. Когда я осознала это, то поняла, что эту энергию нужно испускать во благо. А что есть высшее благо, чем помогать людям?

Он кивнул, будто эти слова укладывались в какую‑то его внутреннюю картину мира.

— Ты вылечишь моё сердце? — спросил он тихо, без прежней бравады, просто как человек, который доверяет.

— Конечно, — ответила я, и в этом «конечно» не было ни капли сомнения. Только спокойная уверенность в том, что мы справимся — вместе.

Глава 4. Энергия, которую нельзя потрогать

Лето 2016 года. Мы с двумя детьми переехали в Энгельс, в Саратовскую область. Наш новый ритм жизни поначалу казался непривычно тихим — после шумного Сочи город дышал размеренностью, будто специально замедлял всё вокруг, чтобы дать нам время выдохнуть и привыкнуть.

Утром, проснувшись в родительском доме на втором этаже, Есита тихонько подошла ко мне, прижимая к себе потрёпанного плюшевого зайца, и попросила купить ей новые игрушки. Её голос звучал не как каприз, а как простое, искреннее желание сделать день чуть ярче. Наш разговор услышал отец — человек деятельный, инициативный, тот, кто любую просьбу воспринимал как повод для маленького приключения. Он тут же предложил поехать на Покровский рынок.