Куки. Дневник рыжей кавапу
Куки.  Дневник рыжей кавапу

Полная версия

Куки. Дневник рыжей кавапу

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
2 из 2

Из дневника Куки: Ночь с манекенами, или Как я пыталась перекроить архитектуру

Если вы думаете, что манекены на Маминой застекленной веранде — это просто бездушные пластиковые болванки для примерки юбок и новогодних костюмов, то вы абсолютно ничего не смыслите в мистике и собачьей дипломатии.

Когда меня только привезли в этот огромный дом с восемью комнатами, я еще не до конца усвоила местную топографию и правила хорошего тона. Мой внутренний компас подсказывал, что идеальное место для уединенных размышлений и ликвидации последствий переедания утиных лакомств должно быть тихим, изолированным и пахнуть чем-то грандиозным.

Застекленная веранда подошла идеально. Ночью там стояла абсолютная тишина, лунный свет заливал пол через панорамные стекла, а в углу высились три таинственных силуэта.

В первое же утро я решила, что эти трое молчаливых товарищей без голов и рук — самые странные собаки, которых я когда-либо встречала. Они не лаяли, не виляли хвостами, стояли на одной ноге и были одеты в какие-то подозрительные серые чехлы. Посчитав их частью интерьера общего пользования, я сделала то, что положено делать любому порядочному щенку, оказавшемуся на новой территории: оставила на полу веранды маленькую, но очень гордую лужицу прямо у подножия главного манекена (я прозвала её «Мадам Помпадур», потому что на нее Мама вешала выкройки будущих платьев).

Чуть позже раздался истерический вопль Мамы Нины.

Она ворвалась на веранду с чашкой кофе, поскользнулась, чудом удержала равновесие, замерла над моим шедевром, а потом посмотрела на меня. Я сидела на коврике, наклонив голову набок, и всем своим видом изображала недоумение: «Мам, ну а что они стоят тут в темноте, пугают честную собаку? Я просто обозначила границы суверенной территории!»

С тех пор между нами и манекенами установился вооруженный нейтралитет.

Постепенно веранда перестала быть моим туалетом (для этого нашлось куда более удобное место — сначала человеческий туалет, а потом бесконечные гектары ирландской травы на улице). Но затем она превратилась в зону повышенной психологической нагрузки. Днем Мама наряжала этих безмолвных монстров в роскошные яркие одеяния, пришивала к ним блестящие крылья феи, оборачивала мишурой и ставила вокруг них картонные замки.

Представляете, каково это — пытаться вздремнуть на солнышке, когда в пяти сантиметрах от тебя стоит полутораметровый пластиковый торс в короне из новогодней мишуры и смотрит на тебя пустыми глазами? Я периодически подходила к Мадам Помпадур, осторожно обнюхивала ее пластиковый подол и тихонько рычала: «Я слежу за тобой, пластиковый товарищ. Если ты шевельнешься — я позову Дедушку».

Манекены, конечно, не шевелились. Зато они наблюдали за тем, как Мама создает свои шедевры, как я ворую у них всякие мелочи для своих игр, и как постепенно наша большая семья обживает этот дом.

Из дневника Куки: Галерея застывших людей, или Мои ночные споры с искусством

…Но если днем веранда была эпицентром творческого хаоса, рулонов парчи и блестящего люрекса, то вечером она превращалась в нечто гораздо более загадочное.

Дело в том, что Мама Нина не просто рисовала — она лепила странные фигуры и писала портреты. И вся ее застекленная веранда, от пола до подоконников, была буквально заставлена ими. Везде, где только оставалось свободное пространство, располагалось множество портретов и скульптур её знакомых — художников, поэтов, соседей и странных личностей из прошлой жизни.

Там были гипсовые головы с отрешенными взглядами, глиняные бюсты с надменными носами, тяжелые бронзовые профили и холсты, с которых на тебя со всех сторон смотрели нарисованные глаза.

Для килограммовой рыжей собаки это было серьезным испытанием нервной системы.

Представьте картину: поздний вечер, дом погружается в сон, в камине потрескивают дрова, а я выхожу на веранду попить воды. Лунный свет сочится через панорамные стекла, и в этой полутьме на меня со всех сторон таращатся десятка два застывших лиц. Кто-то улыбается с холста кривой улыбкой, кто-то смотрит с гипсового пьедестала с суровым осуждением, а чей-то глиняный нос торчит прямо из коробки с обрезками ткани.

В первые недели я устраивала им вечернюю проверку. Я медленно обходила веранду, высоко поднимая лапы, чтобы не дай бог не потревожить духов искусства, подходила к ближайшему глиняному бюсту (я звала его дядя Бодя, потому что у него были такие же торчащие уши, как у нашего соседа) и делала контрольный «гав».

Дядя Бодя, разумеется, не отвечал. Он продолжал молчаливо хранить свои тайны.

Тогда я разворачивалась к нему спиной, с триумфальным видом запрыгивала на свое любимое кресло, сворачивалась калачиком и думала о том, что люди — странные существа. Вместо того, чтобы завести нормальных живых друзей, которые могут поделиться куском сыра или хотя бы побегать за мячиком, они лепят из глины копии друг друга, расставляют их по углам и заставляют меня делить с ними жилплощадь.

Но постепенно я привыкла к этой компании молчаливых наблюдателей. Более того, когда в доме становилось слишком шумновато от подростковых бурь старших близнецов или Дедушкиных творческих депрессий, я уходила на веранду, садилась посреди этой портретной галереи и смотрела в темные окна на влажные холмы.

Застывшие лица вокруг словно говорили мне: «Не переживай, Куки. Люди приходят и уходят, спорят из-за носков и сдают экзамены по физике, а искусство и собачья преданность — вечны».

Из дневника Куки: Высокое искусство глазами мохнатого критика

Если вы думаете, что собаку могут заинтересовать исключительно миска с кормом, закопанная во дворе кость и степень свежести чужого носка, вы глубоко заблуждаетесь. Живя в доме, где Мама Нина без устали пишет картины, лепит бюсты и мастерит костюмы для новогодней самодеятельности, волей-неволе начнешь разбираться в прекрасном.

С точки зрения двуногих, живопись — это гармония цвета, холст и рама. С точки зрения кавапу, живопись — это сплошной обман зрения. Мама может часами стоять перед мольбертом, делать сосредоточенное лицо и водить кистью до тех пор, пока на белом полотне не появится мокрое пятно, постепенно превращающееся в зеленый холм или удивленную овцу. Я неоднократно подходила к мольберту с инспекцией и с помощью лингвистического анализа пыталась определить состав красок — ну вдруг там замаскирован паштет? Увы. Акрил на вкус сух, горек и совершенно лишен духовности. Зато аромат в мастерской стоял потрясающий: густая смесь масла, растворителя и чистейшего вдохновения. Когда картина подсыхала, от нее пахло так, будто кусок холста только что вернулся с прогулки под проливным дождем.

Со скульптурой всё обстояло куда сложнее — это был настоящий психологический террор в трех измерениях. Зачем тратить недели на то, чтобы вылепить из глины или гипса точную копию соседа с его горбатым носом, а потом расставлять эти застывшие физиономии по углам веранды? Я долго размышляла над этой загадкой и пришла к выводу, что скульпторы — это просто очень ленивые боги. Им лень создавать живого человека со всеми его достоинствами, блохами и способностью делиться сыром, вот они и лепят болванки. Правда, был в этом и плюс: от глиняного бюста дяди Боди никогда не пахло едой, зато он молчаливо терпел, когда я занимала его любимое кресло на солнышке.

Ну а венец человеческого безумия — это, конечно, театр. Поскольку веранда регулярно превращалась в мастерскую по созданию костюмов для лесных фей и новогодних персонажей, мне приходилось лично инспектировать рулоны переливающейся парчи, блестящий люрекс и картонные крылья. Зачем нормальному человеку добровольно наряжаться в блестящую мишуру и пришивать к плечам перья? В обычной ирландской жизни и так хватает драмы! Но когда наступал вечер премьеры, и весь дом начинал суетиться, примерять маски и репетировать реплики с выражением, я начинала проникаться этим балаганом. Театр нужен людям ровно для того же, для чего мне нужны носки: чтобы выпустить пар, нарушить скучные правила и хоть на час поверить, будто мир устроен чуточку волшебнее, чем кажется из окна архитектурного бюро.

И когда Мама, уставшая, с мазками краски на носу и блестками в волосах, наконец, падала в кресло, я подбегала, аккуратно клала голову ей на колени и тяжело вздыхала. Великая постановка под названием «Наша жизнь в Ирландии» шла без единой репетиции, но каждый день — с неизменным аншлагом. А я в ней исполняла роль главного режиссера по хаосу и неподкупного художественного критика.

Из дневника Куки: Час проверки калитки, или Большая политика за каменной оградой

В тот день, когда мы с Дедушкой как раз обсуждали мою ключевую роль в мировом литературном процессе, в дверь тихо постучали. Точнее, это постучалась я. Сначала носом, потом когтями, а затем издала тот самый низкий звук инспектора санитарной службы, который ни один уважающий себя писатель в здравом уме игнорировать не может. Литература литературой, но геополитика прихода сама себя не проверит.

Погода в Западном Корке — дама с тяжелым характером: если с утра не идет дождь, значит, он собирается пойти прямо сейчас. Но для настоящего инспектора это не помеха. У меня имелось чёткое расписание обхода нашей территории. Овцы на соседнем холме сами себя не пересчитают, а свежий след рыжего соседского кота на границе участка требовал немедленного криминалистического анализа.

Дедушка тут же бросил свои мучения над текстом, вздохнул с облегчением человека, спасенного от очередного отказа британских издательств, и пошел открывать. Конечно пошел! Разве может настоящий архитектор человеческих судеб отказать рыжей булочке, у которой на усах висит пара капель чистейшей атлантической росы?

Мы вышли на крыльцо. Воздух пах мокрой травой, прелым торфом и абсолютной свободой. Вообще, сельская жизнь в Ирландии устроена по своим, сугубо философским законам. Стоило нам выйти за калитку, как на узкой дороге (здесь такие называют boreen — дорожка, где разъехаться могут разве что два отважных велосипедиста) показался наш местный сосед, мистер О’Салливан на стареньком тракторе Massey Ferguson. В любой другой стране водитель проехал бы мимо. Но только не здесь! Трактор затормозил, мотор заурчал тише, и начался обязательный ритуал ирландской вежливости.

— Свежо сегодня, Денис! — крикнул Дедушка.

— О да, дождичек собирается где-то над заливом, но к трем часам, глядишь, и раздует! — авторитетно ответил фермер, приподняв кепку. Я в это время делала вид, что меня абсолютно не интересует его трактор, но сама бдительно инспектировала передние колеса на предмет налипшей деревенской грязи — лучшего сувенира для собачьего носа. Проводив трактор взглядом полного превосходства, мы двинулись дальше вдоль древней каменной изгороди, сложенной без единого раствора. Из-за кустов фуксии на нас тут же уставилась пара коровьих глаз. Местные коровы — это отдельная философская школа. Они обладали потрясающей способностью часами стоять неподвижно, жуя жвачку с таким выражением вселенской скорби на мордах, будто им лично зачитывали квартальный налоговый отчет. Я всегда считала своим долгом подойти к проволочному заграждению, сделать строгое «Уф!» и напомнить этому рогатому мыслителю, кто здесь главный по охране лужаек. Коровы на это обычно никак не реагировали, лишь лениво переступали копытами.

Сделав три круга по мокрой лужайке, проверив, не вырос ли за ночь новый куст, о который так приятно потереться щекой, я посмотрела на Дедушку снизу вверх, взглядом говорящим: «Ладно, иди, пиши свои гениальные романы, человек. Но помни: единственная связь этого дома с реальным миром здесь всё ещё держится на моих лапах».

Дедушка улыбнулся, потрепал меня за ухо и заговорщицки произнес:

— Ну что, инспектор, проверили владения? А теперь — марш на кухню, пока Староста не заметила, что мы вывели ее измором.

И мы чинно семенили обратно. Потому что, какая же ирландская деревня без заслуженного кусочка сыра?

Из дневника Куки: Дипломатический иммунитет, или, как я проверяла пределы человеческой любви.

Кавапу растут стремительно. Не успела я оглянуться, как превратилась из маленького дрожащего пучка шерсти в солидную, уверенную в себе собаку с роскошной рыжей шубой и кристальной уверенностью в том, что мне дозволено всё.

В этом меня ежедневно убеждали дети. Для Алёны, Алисы и особенно для Саши я никогда не была взрослой собакой. Я оставалась их вечным «маленьким ребенком», уязвимым существом, которое нужно баловать, защищать и отпускать ему любые грехи.

А грехи мои, надо признаться, росли вместе со мной.

С некоторых пор во мне проснулся дух великого исследователя границ. Наш гектар земли — это, конечно, прекрасно, но что такое один гектар для пытливого ума в масштабах мироздания? Правильно, это тесная клетка. И я решила, что пора заняться внешней политикой нашего района.

План побега разрабатывался ночью под одеялом у Саши в ногах. Утром, когда ворота оказались приоткрытыми ровно настолько, чтобы пролезть носом, я совершила стремительный бросок в неизвестность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента
Купить и скачать всю книгу
На страницу:
2 из 2