
Полная версия
Обручённая с приливом
— Ты заплатила за меня, — сказал Илан, когда они вышли.
— Заплатила.
— Почему?
— Потому что ты бы отдал ей целое состояние за булку, и тогда о тебе бы через час знал весь порт, а через два у тебя бы за пазухой не осталось ничего, кроме дырки от ножа.
Он шёл рядом и ел вторую булку. Крошки сыпались на рубаху. Он их подбирал и тоже ел.
— У нас, — сказал он с набитым ртом, — если кто-то платит за тебя, это значит, что он берёт тебя под защиту.
— Ну вот и бери, — сказала Рен. — Я тебя взяла под защиту. Довольна до смерти.
— До смерти, — повторил он, нахмурившись. — Тебе плохо?
— Это выражение!
— У вас все слова какие-то выражения, — пожаловался Илан. — Как вы друг друга понимаете?
— С трудом, — честно сказала Рен.
Она помолчала, глядя, как он подбирает с рубахи последние крошки, и спросила то, что хотела спросить с самого совета:
— А Хлебоед? Ну, тот, который ко мне ходил. Младший родич. Это кто тебе?
— Брат, — сказал Илан. — Младший. Ему шестнадцать по-вашему. Он сидит дома.
— Почему?
— Потому что перевернул лодку. С человеком. Мать сказала, что приливные не трогают человеческие лодки, даже если в них плохой человек. Он сказал, что человек был очень плохой. Мать сказала, что это не имеет значения. — Илан подумал. — Он передавал, что ему тебя не хватает. И твоего хлеба. Особенно хлеба.
— Скажи ему, что лодку он перевернул правильно, — сказала Рен.
— Я не буду ему этого говорить. Мать меня утопит.
— Тебя нельзя утопить.
— Мать найдёт способ.
* * *
Рыбный рынок в полдень гудел, как улей, в который кинули камень. Торговки кричали цены, мальчишки таскали ящики со льдом, по мокрым доскам текла вода с чешуёй, и над всем этим висел запах, от которого у непривычного человека слезились глаза. Илан вдохнул его полной грудью и улыбнулся. Это была первая его улыбка, которую Рен увидела, и она была совершенно неуместной: широкая, белозубая, как у мальчишки, которого отпустили с уроков.
— Пахнет домом, — сказал он.
— Пахнет тухлой камбалой.
— Да. Немного домом и немного тухлой камбалой.
Они прошли вдоль рядов. Люди замолкали, когда они приближались, и снова начинали говорить, когда они отходили, только тише, и Рен слышала обрывки. «Это он». «Глянь, шея». «Девка Хейлов, младшая». «Продалась». «Да ей что, ей не впервой». Последнее сказала торговка устрицами, у которой Рен в прошлом году брала в долг и до сих пор не отдала. Рен сделала вид, что не слышит. Она умела делать такой вид, она его всю жизнь тренировала.
Илан остановился у прилавка с крабами. Крабы были живые, синие, в бочке с водой, и шевелили клешнями. Илан смотрел на них долго и серьёзно, а потом сказал что-то на своём языке, коротко, будто окликнул.
Крабы перестали шевелиться. Все разом. Торговец, усатый дядька в кожаном фартуке, побледнел.
— Что ты им сказал? — шёпотом спросила Рен.
— Что мне жаль, — сказал Илан. — Их сварят.
— Ты извинился перед крабами?
— Ты же извиняешься, когда толкаешь людей на улице. А это хуже, чем толкнуть.
Рен хотела ответить что-нибудь смешное, и в этот момент из толпы прилетел камень.
Он был небольшой, с кулак, и летел точно в голову Илану. Рен успела заметить его только краем глаза, серое пятно над прилавками, и не успела ничего, совсем ничего, даже крикнуть. Илан успел. Он не уклонился, он просто поднял руку и поймал камень в ладонь, легко, как ловят брошенное яблоко.
Рынок замолчал целиком.
Двое стражников в штатском уже проталкивались сквозь толпу, сбивая корзины, но тот, кто бросил, был давно не там, где стоял. Рен знала эти ряды. Между ними можно было исчезнуть за три удара сердца, она сама так исчезала десятки раз.
Илан разжал пальцы. На камне было что-то нацарапано, глубоко, ножом или гвоздём. Рен наклонилась, прочитала и почувствовала, как у неё горят уши.
«УТОПЛЕННИК».
— Я ведь говорил им, — сказал Илан задумчиво, вертя камень. — Я ни разу не тонул.
— Это не про то, — сказала Рен сквозь зубы.
— А про что?
Она не ответила. Она смотрела в толпу, на лица, на руки, на рукава. Торговка устрицами отвернулась. Мальчишка с ящиком льда разинул рот. У дальнего края рынка мелькнула чья-то спина в коричневой куртке, мелькнула и пропала за углом коптильни, и Рен готова была поклясться, что знает эту спину. Видела её в «Трёх селёдках». Видела, как она играла в кости с Гартом Лоскутом.
— Пошли домой, — сказала она.
— Мы не всё посмотрели.
— Пошли домой, Илан.
Это был первый раз, когда она назвала его по имени. Он, кажется, это заметил, потому что посмотрел на неё сверху вниз, долго, и кивнул. Камень он сунул за пояс, рядом с жемчужиной. Подумал. Сел прямо на мокрые доски рынка и стал надевать сапоги.
— Что ты делаешь? — спросила Рен.
— Ты сказала, тут битое стекло, — ответил Илан, натягивая голенище. — Если придётся бежать, я хочу бежать быстро.
Обратно они шли молча. Он нёс в руке недоеденную булку и не ел её. Рен шла рядом и считала шаги до башни, как в детстве, когда за ней гнались, и думала о том, что Крейн сказал «внимательно» и что, кажется, он имел в виду совсем не то, что она тогда подумала.
Глава 3. Покушение
— Не дыши, — сказала Изольда.
— Я и так не дышу уже минут десять.
— Значит, у тебя большой запас. Ещё немного.
Шнурок корсета затянулся на Рен, как петля на шее у браконьера. Она стояла посреди комнаты Изольды, держась обеими руками за столбик кровати, и смотрела в окно, где над гаванью садилось солнце, красное, как раскалённая баночка стекла на трубке у Тамсин. Платье было синее, тяжёлое, с серебряной вышивкой по подолу в виде волн. Его сшили за три дня по приказу казны, и Рен подозревала, что в цену платья ушёл весь годовой запас ламповой ваты для южного участка Стены.
— Зачем вообще эта штука? — простонала она.
— Корсет держит осанку, — сказала Изольда, завязывая узел точными, почти хирургическими движениями. Перчаток она не сняла даже для этого. — Сегодня на тебя будет смотреть весь Хольм. Половина из них уверена, что ты продалась морю за мешок жемчуга. Другая половина надеется, что посол утащит тебя на дно прямо из-за стола. И тем и другим ты должна показать спину, которая не гнётся.
— Мою спину они и так увидят, когда я сбегу.
— Ты не сбежишь.
— Откуда тебе знать?
Изольда отступила на шаг и оглядела её, как оглядывают чертёж оберега, ища ошибку в линиях.
— Оттуда, — сказала она, — что ты могла сбежать каждую ночь из семи, которые прожила здесь. Окно не заперто. «Кошка» стоит у нижнего причала. Ты не сбежала. Значит, тебе есть зачем оставаться, и это, полагаю, не помилование.
Рен ничего не ответила. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: синее платье, волосы, которые Гедда час назад пыталась уложить, а Рен час назад пыталась распустить, и в итоге получилось что-то среднее, похожее на воронье гнездо после бури.
— Мне просто интересно, кто бросил камень, — сказала она наконец.
— Это тоже причина, — согласилась Изольда. — Не единственная.
* * *
Праздник помолвки устроили во дворе ратуши, под открытым небом, потому что совет решил: мир с морем надо праздновать так, чтобы море видело. Столы поставили буквой «П», застелили белым, на белом разложили всё, что смогла собрать казна, урезанная герцогом ещё зимой: копчёный угорь, пироги с треской, сыры, мёд в сотах, горы хлеба, потому что посол, как уже знал весь город, ел хлеб так, как другие пьют воду. Над столами натянули гирлянды из бумажных фонариков. В центре двора стоял тот самый фонтан с бронзовой русалкой, и вода в нём тихо плескалась, солёная, серая, пахнущая гаванью.
Народу было много. Гильдии, советники, жёны советников, богатые торговцы, капитаны. Простой люд толпился за оградой, по ту сторону кованых ворот, и стражники держали их на расстоянии алебардами.
Илан сидел рядом с Рен во главе стола и был обут.
Это было так неожиданно, что Рен первые полчаса не могла есть: всё косилась вниз, на его ноги в мягких сапогах Олдрика.
— Ты заболел? — спросила она наконец.
— Ты сказала, если придётся бежать, — ответил Илан, разламывая хлеб. — Здесь очень много людей. Кто-нибудь может бросить не камень.
— Ты всегда такой весёлый на праздниках?
— У нас праздники проходят тихо. Мы плаваем в тёмной воде и смотрим, как светятся медузы.
— Звучит как поминки.
— Что такое поминки?
— Праздник, когда кто-то умер.
Илан подумал.
— Нет, — сказал он. — Когда кто-то умирает, мы поём. Всю ночь, пока не начнётся отлив. Чтобы душа не ушла с водой слишком рано и успела попрощаться.
Он сказал это просто, с хлебом во рту, и Рен вдруг стало неловко за поминки, за шутку, за весь этот двор с его бумажными фонариками.
Канцлер Эшгроув встал первым, чтобы сказать речь. Говорить он умел. Он говорил о Пределе, о Стене, которая триста лет хранит город, о том, что даже между самыми далёкими народами возможен мост, если строить его терпеливо, камень за камнем. Он улыбался Рен через стол, как старый дядюшка, который гордится непутёвой племянницей, и она невольно улыбнулась в ответ. Герцог кивал после каждой фразы. Тамсин, сидевшая через два места от Рен, рядом с Олдриком, тихо фыркнула, когда речь дошла до мостов, и Олдрик, не поворачивая головы, наступил ей на ногу.
Потом начался обряд. Человеческий, объяснила Изольда послу заранее, чтобы показать горожанам, что всё по-настоящему. Жених и невеста пьют из одной чаши. Сначала невеста, потом жених. Это значит, что они делят всё: и сладкое, и горькое.
Чашу сделала Тамсин. Она работала над ней три ночи, и Рен видела, как сестра выдула и выбросила восемь штук, прежде чем получилась девятая. Чаша была из соляного стекла, бледно-зелёная, с пузырьками, как морская пена, тонкая, как яичная скорлупа, и когда Тамсин ставила её на стол, она тихо и низко звякнула. В неё налили красное вино из кувшина, который принёс слуга в ливрее ратуши. Вино было тёмное, почти чёрное в зелёном стекле.
— Невеста, — объявил герольд.
Рен взяла чашу двумя руками. Все смотрели. Она чувствовала, как они смотрят, кожей, через синее платье, через корсет, через тридцать слоёв одежды, которые на неё надели. Она поднесла чашу к губам и отпила.
Первым было вино. Кислое, дешёвое, совсем не то, которое стоило подавать на таком празднике. Потом, через долю мгновения, на корне языка, проступило другое. Горечь. Не винная горечь, а сухая, травяная, с оттенком, который она знала. Однажды, два года назад, Гарт Лоскут дал ей переправить флягу с юга, маленькую, оплетённую лозой, и сказал: «Не открывай, руки отвалятся». Она открыла. Она всегда всё открывала. Понюхала и сразу закрыла, но запах остался на пальцах на два дня: полынь, горькая, как зола, а под ней что-то сладковатое, гнилое, будто миндаль, который полежал в сыром погребе.
Вдовья полынь. Её так называли в порту, потому что вдов от неё бывало много.
Илан уже протягивал руку за чашей.
Рен не думала. Она потом много раз пыталась вспомнить, о чём думала в этот момент, и честно не могла. Её рука просто дёрнулась, и чаша Тамсин, девятая, лучшая, тонкая, как скорлупа, вылетела из её пальцев, ударилась о край стола и разлетелась брызгами зелёного стекла и чёрного вина. Вино плеснуло Илану на рубаху, на сапоги Олдрика, на белую скатерть.
Двор ахнул.
— Не пей, — сказала Рен. Голос был чужой, хриплый. — Вино. Там полынь.
И сплюнула на землю то, что ещё оставалось во рту. Слюна была розовая.
Потом всё случилось очень быстро и одновременно. Олдрик перемахнул через стол. Крейн, который до этого сидел где-то в конце, у самого края, уже стоял у кувшина и держал за шиворот слугу в ливрее, вернее, держал пустую ливрею, потому что слуга из неё выскочил, как устрица из раковины, и исчез в толпе. Кто-то закричал. Кто-то опрокинул лавку. Тамсин схватила Рен за плечи и смотрела ей в лицо, и лицо у Тамсин было белое.
— Сколько? — спросила сестра. — Сколько выпила?
— Глоток. Немного. Я выплюнула.
— Сколько, Рен?
— Тэм, я… — Рен хотела сказать, что всё в порядке, но язык вдруг стал тяжёлым и толстым, как мокрая верёвка. Двор качнулся. Бумажные фонарики над головой поплыли вбок, медленно, как медузы в тёмной воде.
Последним, что она увидела, было лицо Илана. Он стоял над ней, и вино стекало у него по шее, по перламутровой полосе, и он не вытирал его. Он смотрел на осколки чаши у себя под ногами. Потом поднял глаза на неё, и Рен впервые увидела, что он испугался.
* * *
Ей снилось, что она плывёт.
Не так, как плавала обычно, сильно, загребая руками, чувствуя, как вода сопротивляется. Она плыла вниз, медленно, и вода была тёплая и тёмная, и не нужно было дышать. Где-то впереди, очень глубоко, горел свет, мягкий, зеленоватый, как свет в соляном стекле, когда Тамсин ставила фонарь перед лампой. Рен плыла к нему. Ей было хорошо. Её тянуло туда, как тянет к печке в мороз.
А потом она услышала песню.
Песня шла сверху, сзади, отовсюду. Без слов, или со словами, которых она не знала. Низкая, ровная, похожая на то, как гудит Стена, когда по ней проходишь ночью и прикладываешь ладонь к солекамню. Песня держала её. Не тянула обратно, нет, просто держала, как держат ребёнка за воротник, когда он слишком близко подходит к краю причала. Рен рассердилась. Ей хотелось к свету. Она дёрнулась. Песня не отпустила.
Тогда ей стало холодно, очень, до костей. Её начало трясти. Потом рвало, долго, мучительно, и кто-то держал ей голову над тазом, и рука, которая держала, была прохладная и пахла морем. И песня не прекращалась ни на мгновение, даже когда её рвало, даже когда она плакала от того, как болит живот.
Под утро Рен открыла глаза.
Она лежала в своей комнате в башне, на своей кровати. Синее платье с неё сняли, и корсет тоже, спасибо всем богам моря и суши. На ней была старая рубаха Тамсин, большая, мягкая. Окно было приоткрыто, и в комнату тянуло сыростью и криками ранних чаек.
Илан сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и пел.
Голос у него сел. Песня была уже не песней, а хрипом, тихим, на одной ноте, но он продолжал. Глаза у него были закрыты. Рубаха в засохших пятнах вина. Сапоги валялись в углу, один на боку, другой стоял. Ноги босые, и ступни, Рен заметила, были странно бледными, сухими, с трещинками на пятках.
— Эй, — сказала Рен. Голос у неё тоже был не лучше. — Хватит. Я живая.
Он открыл глаза. Песня оборвалась.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.






