
Полная версия
Обручённая с приливом

Ной Каллен
Обручённая с приливом
Ной Каллен
Обручённая с приливом
Солёный Предел. Книга 2
© Ной Каллен, 2026. Все права защищены.
Глава 1. Посол
Ящик был лёгкий, и это Рен потом себе так и не простила.
Хороший чай весит, как совесть приказчика, то есть почти ничего, но лёгкий ящик под мышкой бегущей девушки выглядит подозрительно. Тяжёлый ящик выглядит как работа. Тяжёлый ящик несут медленно, ругаясь, и никто на него не смотрит. А она неслась по Селёдочному спуску в пять утра, в тумане, прижимая к боку двенадцать фунтов лучшего южного листа, и таможенник Пибоди, который обычно в это время спал в будке у Третьего причала, вдруг не спал.
— Хейл! — заорал он так радостно, будто нашёл кошелёк. — Стоять, Хейл!
Рен не стала стоять. Она свернула в проход между коптильнями, где пахло дымом и горячей скумбрией, перепрыгнула через бочку, проскочила под сохнущими сетями и выскочила к воде, где у сваи ждала «Кошка». Оставалось три шага. Два.
На корме «Кошки» сидел второй таможенник и ел пирожок.
— Доброе утро, — сказал он с набитым ртом.
— Было, — сказала Рен.
* * *
Допросная на Гильдейской улице была узкой и холодной, с окном под самым потолком, в котором виднелись чьи-то сапоги. Сапоги ходили туда-сюда. Рен смотрела на них уже второй час, потому что больше смотреть было не на что: стол, два стула, её ящик чая с сорванной пломбой и мужчина в потёртом сером плаще, который грыз яблоко.
Маттиаса Крейна в Хольме знали все, кто хоть раз прятал что-нибудь под половицей. Прошлой осенью он чуть не посадил её сестру, потом посадил лорда-стража, потом выпустил лорда-стража и посадил ростовщика Квилла, и после этого порт решил, что королевский дознаватель хуже тумана: тоже лезет во все щели, но туман хотя бы рассеивается к полудню.
— Двенадцать фунтов, — сказал Крейн и откусил ещё. Яблоко было зелёное, кислое даже на вид. — Южный лист, первый сбор, пломба поддельная, но хорошая. Кто резал печать?
— Сама.
— Вы режете печати?
— Я много чего режу. Хлеб, например. Верёвки. Пальцы иногда, когда отвлекаюсь.
Он что-то записал.
— Это ваш четвёртый ящик за весну.
— Третий.
— Четвёртый. Третий вы утопили у Лисьих камней, когда за вами пошла патрульная шлюпка. Мне рассказал рыбак, который его потом выловил. Чай, к слову, он высушил и продал. Так что вы, госпожа Хейл, ещё и несёте убытки.
— Слушайте, — сказала она. — Сестра у меня теперь почти леди. Скоро свадьба. Лорд-страж мне без пяти минут родственник. Может, договоримся по-семейному?
— Ваша сестра, — Крейн аккуратно положил огрызок на край стола, черенком вверх, — лично попросила меня не делать для вас исключений. Цитирую: «Если вы её отпустите, она решит, что так можно». Конец цитаты. Очень разумная женщина. Повезло лорду Вейну.
— Предательница.
— Каторжные работы на соляных разработках. Год. Это по закону. Я могу попросить полгода, если вы назовёте, кто купил чай.
Рен подумала о соляных разработках. Там белая пыль ест глаза, и через месяц у людей трескаются губы, а через полгода руки становятся как у старух. Она видела тех, кто возвращался. Она подумала и о Гарте Лоскуте, который ждал свой чай в задней комнате «Трёх селёдок», и о том, что Гарт делает с теми, кто называет его имя.
— Чай для меня, — сказала она. — Я много пью. Нервы.
Крейн вздохнул, почти по-человечески, и в этот момент в дверь постучали так, что с полки упала чернильница.
На пороге стоял мальчишка-посыльный в цветах герцога, мокрый, красный и перепуганный.
— Господин дознаватель! Совет! Срочно! Они… он… вышел из воды! Прямо у Соляной башни! Говорит, он посол!
Крейн поднялся, взял плащ. Посмотрел на Рен, на ящик, снова на Рен.
— Вы идёте со мной, — сказал он.
— Зачем?
— Затем, что если я оставлю вас здесь, через десять минут тут не будет ни вас, ни чая, ни, вероятно, двери.
Это было обидно и совершенно справедливо.
* * *
Зал совета в ратуше Хольма строили для того, чтобы люди в нём чувствовали себя маленькими: высокие окна, дубовые балки, герб Предела над креслом герцога, соляная рыба на синем поле. Сегодня люди в нём чувствовали себя ещё и мокрыми. Кто-то оставил открытой дверь на галерею, и туман вполз внутрь, осел на бархате, на париках, на золотой цепи канцлера.
Крейн оставил Рен на верхней галерее, рядом с писарями, и сказал стражнику у лестницы:
— Если она пошевелится, можете на неё сесть.
Внизу было тесно. Члены совета сидели полукругом, герцог Леопольд — в середине, в кресле, которое было ему велико. Справа от него сидел канцлер Эшгроув, седой, в простом тёмном камзоле; он единственный выглядел так, будто выспался. Рен заметила Олдрика у стены, в форменном плаще стража, и рядом с ним Изольду в перчатках, прямую, как трость.
А посреди зала, на мокром каменном полу, стоял он.
Рен узнала его сразу, и ей захотелось лечь на пол галереи и закрыть голову руками.
Полгода назад, через девять дней после того, как Стена устояла в большой прилив, она сидела перед рассветом на днище перевёрнутой «Кошки» у Чаячьей скалы и ждала Хлебоеда. Хлебоед был приливный, мальчишка, имени которого она так и не узнала, потому что имена у них поют, а не говорят. Несколько недель она меняла ему ржаные краюхи на новости из-за Стены, и это он предупредил её про большую воду, а потом, в ту самую ночь, кто-то снизу перевернул лодку Квилла и вытолкнул ростовщика ей прямо под руку. В кармане у неё была краюха, в другом кармане сыр, и она была счастлива, как бывает счастлив человек, который выжил. Тогда из тумана, из воды, вышел мужчина. Не Хлебоед. Высокий, мокрый, в облепившей тело серо-зелёной одежде, с перламутровой полосой на шее, которая переливалась, как внутренность раковины. Он сказал, что его прислал младший родич, что зовут его Илан, что он посол, и спросил, где тут дают хлеб.
Она, дура, разломила краюху пополам.
Он съел свою половину. Потом её. Потом посмотрел на неё тёмными, почти чёрными глазами, сказал: «Ещё», не дождался, взял сыр, встал и ушёл обратно в море. Без спасибо. Без «до свидания». С её сыром.
Сейчас поверх той же облепившей одежды на нём была длинная рубаха из чего-то серо-зелёного, тонкого и блестящего, перехваченная поясом из ракушек, и широкие штаны, мокрые до колен. Ноги босые. Волосы чёрные, с зеленоватым отливом, связаны шнуром. На запястьях тот же перламутр, что и на шее. Вокруг него на камне натекла лужа, и советники поджимали ноги.
— Илан из Дома Глубин, — объявил герольд неуверенно, словно не был уверен, что правильно запомнил. — Посол Приливного двора.
— Посол, — повторил герцог и закашлялся.
— Ваши люди стреляли в воду из арбалетов, — сказал Илан. Голос у него был низкий и спокойный, с акцентом, который делал согласные мягче, будто их сначала подержали во рту, как гальку. — Два месяца. Каждую ночь. Вы считаете, что это мы ломали ваши фонари.
— А разве нет? — крикнул кто-то из гильдейских.
Илан повернул голову на голос и смотрел так долго, что гильдейский сел.
— Если бы мы хотели сломать вашу стену, — сказал Илан, — мы бы её сломали. Мы не хотели. Двор хочет перемирия. На сезон весенних приливов, на восемь недель. За это время вы найдёте того, кто ломал фонари, а мы перестанем получать арбалетные болты в спину. Это честно.
В зале зашумели. Олдрик у стены не шевельнулся, но Рен видела, как Изольда наклонилась к нему и что-то быстро сказала.
— Перемирие, — канцлер Эшгроув поднял руку, и шум сам собой улёгся. У него был тёплый голос, как у деревенского священника, который знает всех по именам. — Это мудрое слово, господин посол. Но как мы поверим вам, а вы нам? Бумаге?
— Бумага мокнет, — сказал Илан. — У нас перемирие скрепляют залогом крови.
— Кровью? — герцог позеленел.
— Помолвкой. Вы даёте женщину из своего народа, я — себя. Мы обручены, пока стоит сезон приливов. Если ваш народ нарушит мир, я свободен уйти, а она… — он слегка пожал плечами, — остаётся опозоренной перед морем. Если мой народ нарушит мир, я в вашей власти. Можете меня повесить. Я слышал, вы так делаете.
Тишина была полной. Даже туман, кажется, перестал двигаться.
— Женщину, — повторил кто-то.
— Любую? — спросил другой, и в его голосе была такая надежда, что Рен прищурилась: у этого, видимо, была тёща.
— Женщину Предела, — сказал Илан. — Свободную. Не замужнюю. Добровольно. Это важно. Если её приведут силой, море это поймёт.
Потом началось то, что Рен потом пересказывала Тамсин три раза, и каждый раз сестра смеялась до икоты. Советники заговорили все разом. Выяснилось, что у главы Рыбной гильдии дочь как раз помолвлена, у казначея дочь слишком молода, у судьи слаба здоровьем, у лорда Пенрита дочерей нет, но есть племянница, правда, племянница в монастыре, и вообще, господа, выдавать девушку за утопленника, даже на восемь недель, это…
— Я не утопленник, — сказал Илан. — Я ни разу не тонул.
— Это фигура речи, — сказал кто-то.
— Какая фигура?
Никто не стал объяснять.
Крейн внизу стоял у колонны и ничего не говорил. Он смотрел вверх. На неё.
Рен перестала улыбаться.
* * *
— Нет, — сказала она.
— Я ещё ничего не предложил.
— У вас лицо человека, который сейчас предложит.
Они стояли в коридоре за залом, у окна, где на подоконнике спал рыжий кот. Совет объявил перерыв, потому что герцогу стало дурно. Крейн достал из кармана новое яблоко, посмотрел на него и положил обратно.
— Полное помилование, — сказал он. — Не только за этот ящик. За все. За чай, табак, за тот бочонок рома, который вы прошлой осенью провели мимо Пибоди под видом бочонка с селёдкой, а Пибоди потом три дня жаловался, что селёдка пахнет праздником. Чистый лист, госпожа Хейл. Подписанный герцогом.
— А взамен я выхожу замуж за мужика, который ест чужой сыр.
— Простите?
— Неважно.
— Вы не выходите замуж. Вы обручаетесь. На восемь недель. По их обычаю. Живёте под одной крышей с послом, под защитой лорда-стража. Ходите с ним на приёмы. Следите, чтобы его не убили. И, — Крейн чуть понизил голос, — рассказываете мне всё, что он говорит, когда думает, что его не слышат.
— То есть шпионю.
— То есть служите Пределу. Это звучит лучше. Вас, кстати, не спрашивали, но вы подходите идеально. Свободны. Не замужем. Из Предела. И вам нечего терять, кроме репутации, которой у вас, простите, нет.
— Вот спасибо.
— И вы плаваете, как рыба. Это тоже может пригодиться.
Рен посмотрела в окно. Внизу, во дворе ратуши, стражники стояли вокруг фонтана, а в фонтане, по пояс в воде, сидел посол Приливного двора и с интересом разглядывал бронзовую русалку, которая лила воду изо рта.
— Он что, купается? — спросила Рен.
— Им нужно погружаться в солёную воду каждый день. В фонтане солёная вода, его питают из гавани. Мне объяснили утром.
— И если я скажу «нет»?
— Соляные разработки. Год. Я, честно говоря, буду сожалеть, — Крейн сказал это так, что было непонятно, врёт он или нет. — Вы мне нравитесь, госпожа Хейл. Вы врёте хуже, чем думаете, но бегаете очень быстро.
Рен смотрела на фонтан. Илан опустил голову под воду целиком и не выныривал.
— Пусть Тамсин скажет, — сказала Рен. — Мне нужно, чтобы сестра…
— Ваша сестра скажет, что вы взрослая женщина и сами за себя решаете. Она мне это тоже велела передать на случай, если вы попросите её мнения. Удивительно предусмотрительная.
Под водой в фонтане было тихо. Стражник уже стоял на одной ноге, с сапогом в руке.
Рен вспомнила белую пыль соляных разработок. Вспомнила Гарта, который будет ждать свой чай и не дождётся, и что Гарт решит, будто она его сдала, и что в порту тогда лучше будет не появляться. Год ничего не решал: Гарт помнит дольше.
— Восемь недель, — сказала она. — И чай мне вернёте.
— Чай остаётся в казне.
— Половину.
— Четверть, и я забываю про ром.
— Вы и так обещали забыть про ром!
— Тогда без четверти, — согласился Крейн и наконец достал яблоко.
Посол вынырнул, отряхнулся, как пёс, обрызгав стражника с сапогом, и поднял голову. Он посмотрел прямо на окно, хотя никак не мог знать, что там кто-то стоит. А может, мог. Рен не знала, как у них с глазами на суше.
* * *
Совет не возражал. Совет был так счастлив, что сказал бы «да» даже предложению выдать за посла бронзовую русалку.
Рен стояла посреди зала в мокрых после утренней погони сапогах и в куртке, на которой ещё остался рыбий запах коптилен. Советники смотрели на неё, как на кошку, которая принесла дохлую крысу в спальню: с облегчением, что не им, и с брезгливостью, что вообще. Олдрик подошёл ближе, встал за её плечом.
— Вы согласны по доброй воле? — спросил герольд, сверившись с бумажкой.
— Ну, — сказала Рен. — Относительно.
— Она согласна, — сказал Крейн.
Илан подошёл к ней. Вблизи от него пахло морем, настоящим, холодным, с йодом и водорослями, не тем морем, которое гниёт у причалов. Перламутр на шее переливался, когда он поворачивался, розовым и зелёным. Он наклонился, совсем немного, и посмотрел ей в лицо.
— Хлебная женщина, — сказал он. Без удивления, как будто так и задумывал.
— Ты съел мой сыр.
— Да. Он был хороший. Ещё есть?
По залу пробежал смешок. Герцог, которому уже стало лучше, промокнул лоб платком.
— Нужно что-нибудь сказать? — спросила Рен у герольда. — Кольцо там, клятву?
— По нашему обычаю, — сказал Илан, — я отдаю тебе то, что взял у моря. А ты отдаёшь мне то, что держишь в руке.
Он снял с пояса одну ракушку, небольшую, витую, цвета старых зубов, и вложил ей в ладонь. Ракушка была тёплая. Это почему-то Рен удивило больше всего.
— У меня в руке ничего нет, — сказала она.
— Тогда руку, — сказал Илан, взял её руку, повернул ладонью вверх и долго смотрел на мозоли от вёсел, на старый шрам от рыболовного крючка у большого пальца, на ногти, обгрызенные в последнюю неделю. Смотрел внимательно, как Тамсин смотрит на стекло, проверяя, нет ли в нём напряжения. Потом отпустил. — Годится.
— Это всё?
— Это всё. Теперь мы обручены на сезон. Где здесь хлеб?
Советники начали подниматься, загремели стулья. Кто-то уже говорил о том, что нужно устроить праздник помолвки, публично, чтобы весь город видел, что мир заключён, и что расходы, естественно, лягут на казну Стены.
Олдрик тронул Рен за локоть.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально. Я только что обручилась с морским чудищем ради того, чтобы не возить соль. Обычный вторник.
— Сегодня среда.
— Тем более.
Он чуть дёрнул углом рта, что у Олдрика Вейна считалось хохотом.
— Он будет жить у нас, — сказал Олдрик. — В башне. Тамсин уже знает. Гедда готовит комнату.
— Тамсин знает? С какого времени?
— С утра. Крейн прислал записку, ещё до того, как тебя повели на допрос.
Рен медленно повернулась к Крейну. Дознаватель стоял у колонны и с невинным видом ел яблоко.
— Вы знали, — сказала она. — Вы знали с самого утра, что предложите мне это. Вы знали, что он придёт.
— Я подозревал, — сказал Крейн. — Работа такая.
— Значит, и Пибоди у будки не спал…
— Пибоди очень ответственный служащий.
Рен открыла рот, закрыла и посмотрела на свою ладонь. Ракушка лежала в ней, тёплая и витая.
— Хлеб, — напомнил Илан у неё над ухом.
— Да слышу я, — сказала Рен. — Пошли. Только ботинки надень, в порту стекло.
Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему надеть на голову ведро.
Глава 2. Жених
Матушка Гедда сказала, что видела в жизни всякое. Она видела лорда-стража трёх лет от роду, который засунул в нос сушёную горошину. Видела Изольду Вейн в двенадцать, которая пыталась вызвать оберегом дух покойной бабки и подожгла себе брови. Видела, как в Соляную башню вносили на носилках капитана Остри, и как выносили. Но голого мужчину в своей кладовой, жующего тесто прямо из квашни, она видела впервые.
— Он не голый, — сказала Рен, стоя в дверях кухни в одной рубашке и с полотенцем на голове. — У него штаны.
— Мокрые, — сказала Гедда.
— Ну, мокрые. Это у них национальное.
Илан выпрямился над квашнёй. На подбородке у него было тесто. Он облизал палец, задумчиво, как знаток вина.
— Это хлеб, — сказал он. — Но ещё не хлеб.
— Это опара, — сказала Гедда. — Она должна подойти, а потом в печь. Через два часа будет хлеб.
— Два часа, — повторил Илан с таким ужасом, будто ему назначили два года.
Рен прислонилась к косяку и впервые за три дня рассмеялась по-настоящему.
* * *
Три дня — ровно столько посол прожил в Соляной башне, и за три дня башня изменилась сильнее, чем за десять лет до того.
Во-первых, в ней поселилось море. Олдрик ещё весной велел провести в нижнюю купальню трубу из гавани, для какой-то надобности со стеклом Тамсин, и теперь эта труба работала без отдыха. Каждое утро, на рассвете, Илан спускался в купальню, открывал заслонку, ждал, пока чан наполнится серой холодной водой с ошмётками водорослей, и ложился туда с головой. Минут на двадцать. Первый раз Гедда чуть не вытащила его за волосы, решив, что посол утопился от тоски.
— Я не утопился, — сказал Илан, когда отплевался. — Я дышал.
— Чем, бога ради?
— Водой. Вы же дышите воздухом. Я не спрашиваю, чем.
Во-вторых, в башне больше не осталось закрытых дверей. Илан открывал все. Он открыл кабинет Олдрика, где на столе лежали отчёты о фонарях, и прочитал три, держа их вверх ногами, пока не разобрался. Он открыл комнату Изольды, когда та переодевалась, и спросил, почему у неё на руках перчатки, если остальное снято. Изольда кинула в него книгой. Книга была толстая. Илан поймал её, поблагодарил и унёс.
— Он не поблагодарил, — поправила потом Изольда, растирая виски. — Он сказал: «Это я беру». Это у них, полагаю, одно и то же.
Он открыл шкаф с бельём, кладовку с метлами и маленькую дверь под лестницей, о которой не знал даже Олдрик и за которой нашлась бутылка тридцатилетней наливки, спрятанная, по всей видимости, ещё отцом Олдрика. Наливку Гедда конфисковала. Олдрик потом долго смотрел на пустое место под лестницей.
— Он просто любопытный, — сказала Тамсин вечером, в мастерской. Днём сестра работала у себя, в «Хейл и дочери», которую Крейн наконец распечатал, а по вечерам растапливала старую печь покойного Тиса в подвале башни, потому что, по её словам, печь двадцать лет скучала и это было неприлично. Рен сидела на ящике с песком и смотрела, как сестра крутит трубку с рыжей каплей стекла на конце. — Ему всё интересно. Ты бы тоже лезла во все двери, если бы тебя поселили на дне моря.
— Я бы не лезла в чужие спальни.
— Ты лезла в мою спальню каждый день до четырнадцати лет.
— Это другое. Ты сестра.
— А он жених.
— Ой, иди ты.
Тамсин засмеялась, повернула трубку, катнула баночку по мраморной плите, и стекло зашипело. Руки у сестры были все в мелких ожогах, старых и свежих, и Рен по привычке пересчитала свежие. Три. Значит, хорошая неделя. Тамсин теперь была почти леди, но из мастерской не вылезала, а на свадьбу, Рен знала точно, собиралась прийти прямо от печи, и Олдрик это, кажется, только одобрял.
— Он тебя достаёт? — спросила Тамсин, не поднимая глаз от стекла.
— Он задаёт вопросы.
— Какие?
Рен подумала.
— Вчера спросил, почему я сказала Гедде, что суп вкусный, если я его не доела. Я говорю: из вежливости. Он спрашивает: а вежливость — это когда врёшь? Я говорю: нет, это когда не обижаешь. Он говорит: но ты соврала. Я говорю: да, но по-хорошему. И он так на меня посмотрел, Тэм, как будто я ему призналась, что ем людей.
— А суп был вкусный?
— Суп был с капустой.
— А, — сказала Тамсин, которая знала, как Рен относится к капусте. — Ну тогда да. Соврала.
* * *
В-третьих, Илан не носил обувь.
Нет. Это надо сказать точнее. Илан носил обувь в течение примерно сорока шагов, а потом садился, где стоял, снимал её и шёл дальше, неся сапоги в руке, как двух дохлых кошек. Олдрик выдал ему свои старые, разношенные, самые мягкие. Гедда выдала ему войлочные туфли покойного дворецкого. Тамсин сшила ему что-то вроде мешков из парусины на шнурках. Всё кончалось одинаково.
— Это как ходить в двух гробах, — объяснил Илан на четвёртое утро, когда Рен в очередной раз остановила его у ворот башни. — Ногам ничего не слышно. Как вы узнаёте, по чему идёте?
— Смотрим.
— Глазами? — он был поражён. — Всегда только глазами?
— В порту битое стекло, ракушки, рыболовные крючки и то, что вываливается из таверн к утру. Ты не захочешь это слышать ногами, поверь.
— Я захочу, — сказал Илан и пошёл босиком.
Сегодня Рен должна была показать ему город. Это придумал канцлер Эшгроув, и совет одобрил: посол должен видеть Хольм, а Хольм должен видеть посла, мирного, спокойного, гуляющего под руку с невестой. Крейн, передавая это, был очень серьёзен и добавил одно слово: «Внимательно». Олдрик добавил двух стражников в штатском, которые шли за ними на расстоянии двадцати шагов и так старательно делали вид, что гуляют, что на них оглядывались чаще, чем на Илана.
Хольм в то утро был хорош, как бывает хорош только в начале весенних приливов. Туман ушёл рано. Солнце пробивалось сквозь облака и лежало пятнами на мокрых крышах, на черепице, на чайках, которые сидели вдоль каждого конька, как гвозди. Улицы бежали вниз, к гавани, крутыми ступенями, и с каждой ступенькой воздух становился солонее. Пахло дёгтем, рыбой, свежими булками из пекарни на Ступенчатой, мокрой шерстью сохнущих курток и снова рыбой.
Илан шёл, как ребёнок на ярмарке. Он останавливался у каждой двери. Он трогал стены. Он спросил, зачем на окнах ставни, зачем на ставнях вырезаны сердечки, зачем у женщины на углу корзина на голове, а не в руках, и почему мальчишка у колодца кричит «Свежая селёдка!», если селёдка у него в бочке явно вчерашняя.
— Это называется торговля, — сказала Рен.
— Это называется враньё.
— Слушай, у вас там внизу вообще никто не врёт?
Илан задумался. Он шёл рядом, держа сапоги за голенища, и его босые ступни шлёпали по мокрому камню.
— Врут, — сказал он. — Но когда врут, то знают, зачем. Чтобы спрятаться от хищника. Чтобы выиграть спор. А вы врёте, когда ничего не нужно. Ты сказала той женщине с корзиной: «Прекрасно выглядите». Она выглядит плохо. У неё больные зубы, я видел. Зачем?
— Затем, что ей приятно.
— Ей было бы приятнее, если бы ты сказала ей про зубы. Тогда она бы их вылечила.
Рен открыла рот и закрыла. Иногда с ним было бесполезно спорить, потому что он оказывался прав каким-то кривым, морским образом.
— Ладно, — сказала она. — Пошли, покажу тебе пекарню. Может, хоть там ты заткнёшься.
— Заткнусь, — повторил Илан с интересом. — Чем?
— Хлебом, — сказала Рен. — Хлебом заткнёшься. Это такое выражение.
* * *
Пекарня тётушки Брин стояла на Ступенчатой улице уже лет сорок, и сама тётушка Брин, кажется, стояла в ней столько же: маленькая, круглая, в муке до бровей. Когда в дверь вошёл посол Приливного двора с сапогами в руке, тётушка Брин уронила противень.
Противень был с ржаными булками, посыпанными солью и тмином. Булки покатились по полу. Илан проследил за одной взглядом, наклонился, поднял, посмотрел на тётушку Брин, сказал: «Это я беру» и откусил половину.
Потом он закрыл глаза и долго молчал.
Рен знала это лицо. Такое лицо было у Тамсин, когда получалось идеальное стекло, без единого пузыря. Такое лицо было у старого Гарта Лоскута, когда он пересчитывал деньги. Такое лицо, наверное, бывало у святых на картинах, когда им являлось что-нибудь из лучшей жизни.
— Ещё, — сказал Илан, не открывая глаз.
— С вас два медяка, — пискнула тётушка Брин.
— Что?
— Ты должен заплатить, — объяснила Рен. — Она пекла, ты ешь. Ты даёшь ей деньги. Это и есть торговля.
Илан открыл глаза и посмотрел на неё очень внимательно.
— Я даю ей то, что у меня есть, а она мне хлеб.
— Ну да.
Он полез в складки своей серо-зелёной рубахи, долго там копался и вынул жемчужину. Небольшую, с ноготь мизинца, неровную, но с таким розовым светом внутри, что тётушка Брин ахнула и прижала руки к щекам. Рен прикинула в уме, сколько такая стоит у ювелиров на Медной улице, и ей стало нехорошо.
— Нет, — сказала она быстро и взяла жемчужину у него из пальцев. — Это слишком. Это… Это как если бы ты купил всю пекарню. С тётушкой.
— Я не хочу тётушку, — сказал Илан. — Я хочу хлеб.
Рен вытащила из кармана три медяка, свои последние, и положила на прилавок. Потом подумала, вздохнула и добавила ещё один, чтобы тётушка Брин завернула им четыре булки с собой. Жемчужину она сунула обратно Илану за пояс, и её пальцы коснулись его голой кожи над ракушечным поясом, холодной, гладкой, как мокрый камень. Она отдёрнула руку.






