
Полная версия
Последний день на земле 3. Новый рассвет
— Потому что я не могу сидеть, — сказал он. — Не могу ждать. Не могу смотреть, как они готовятся к войне, и ничего не делать. Я знаю, что это глупо. Знаю, что могу не вернуться. Знаю, что рискую всем. Но я не могу иначе. Понимаешь? Не могу.
Мэри молчала. Долго. Потом сказала:
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Я не спрашиваю.
— Мэри...
— Я не останусь здесь. Не буду ждать. Не буду молиться. Я пойду с тобой. Или ты пойдёшь со мной. Решай.
Костя смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была решимость. Та самая, которую он видел у отца. У всех, кто дрался.
— Хорошо, — сказал он. — Но если что-то случится — ты вернёшься. Не будешь геройствовать. Не будешь спасать. Просто вернёшься.
— Хорошо.
Он не поверил. Она не поверила. Но они оба сделали вид, что договорились.
Совет собрался утром.
Костя вошёл в кабинет. Хромой. Опираясь на палку. Сел во главе стола. Посмотрел на них. На их лица. На их глаза. В них была усталость. И страх. И что-то ещё. Надежда. Слабая. Едва заметная.
— Я ухожу, — сказал он. — На базу. «Восток-7». С группой. Пять человек. Может, шесть. Разведчики. Учёные. Врачи. Те, кто сможет понять. Те, кто сможет помочь.
Совет молчал. Потом Эдвард сказал:
— Это опасно.
— Знаю.
— Ты можешь не вернуться.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Костя помолчал. Посмотрел на них. Долго. Потом сказал:
— Потому что кто-то должен. Потому что если не я — то кто? Потому что если мы не будем знать — мы не сможем бороться. Не только с Крыловым. С Сумеречными. С тем, что идёт. Я не хочу, чтобы мои дети жили в страхе. Я не хочу, чтобы они умирали. Я хочу, чтобы они знали. Чтобы они понимали. Чтобы они могли бороться.
Эдвард кивнул. Медленно. Неохотно.
— Хорошо. Иди. Но вернись.
— Вернусь.
Он вышел. В коридоре его ждала Мэри. Она уже знала. Она всегда знала. Смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Ты не сказал им, что я иду.
— Не сказал.
— Почему?
— Потому что они бы отговорили. Или запретили. Или...
— Или что?
Костя подошёл к ней. Взял за руку. Посмотрел в глаза. Долго. Потом сказал:
— Я не хочу тебя терять. Не хочу, чтобы ты рисковала. Не хочу, чтобы ты умирала. Но я знаю: ты пойдёшь. Всё равно. Поэтому я не буду тратить время на споры. Мы идём вместе. Но если что-то случится — ты вернёшься. Слышишь? Вернёшься. Не будешь спасать. Не будешь геройствовать. Просто вернёшься.
— Слышу.
Он обнял её. Крепко. Как в последний раз. Может, так и было.
Группа собралась через день.
Шесть человек. Костя. Мэри. Двое разведчиков — Томас и Джон. Врач — старик по фамилии Григорьев. И Анна — молодая женщина, которая изучала бактерии. Она была единственной, кто мог понять то, что они найдут. Если найдут.
Анна пришла последней. Бледная. С папкой в руках. Смотрела на них. Долго. Потом сказала:
— Я нашла кое-что. В старых записях. Ещё до того, как мы ушли из «двойки». Там были обрывки. Немного. Но... — она замолчала.
— Что? — спросил Костя.
— Иммунитет. У нового поколения. Тех, кто родился после войны. Бактерия у них не активируется. Или активируется не так. Я не знаю точно. Но это может быть важно.
— Это правда?
— Не знаю. Поэтому и иду. Хочу проверить.
Костя кивнул. Он не удивился. Не обрадовался. Он просто кивнул. И сказал:
— Тогда идём.
Они вышли на рассвете.
Через старый шлюз. В тоннели. В темноту. Костя шёл первым. Хромой. Опираясь на палку. Как когда-то его отец. Он не оборачивался. Знал: если обернётся — увидит город. Людей. Жизнь, которую оставлял. А он не хотел видеть. Не сейчас.
За его спиной остался Ново-Красноярск-3. Осталась жизнь. Осталась память. Осталось всё, что он любил. Осталось всё, что он терял.
Он не обернулся. Он пошёл вперёд.
Дорога через тоннели заняла три дня.
Первый день прошёл в молчании. Они шли гуськом — Костя впереди, Томас замыкающим, — и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Лампы на потолке попадались всё реже, потом исчезли совсем. Пришлось зажечь факелы. Пламя отбрасывало на стены кривые тени, и эти тени двигались быстрее, чем люди. Костя старался не смотреть на них.
На второй день пошли лужи. Тёмные, неподвижные, с маслянистой плёнкой на поверхности. Джон наступил в одну и выругался — вода была ледяной и воняла так, будто в ней что-то умерло. Может, и умерло. Костя приказал идти по краю.
К вечеру второго дня они услышали шорох.
Он был слабым — как будто кто-то скрёб когтями по бетону где-то далеко, за поворотом. Все остановились. Томас поднял арбалет. Анна вцепилась в папку так, что побелели костяшки. Мэри нашла руку Кости и сжала.
Шорох повторился. Ближе.
Костя показал рукой: назад. Медленно. Без резких движений. Они попятились. Шорох усилился. Потом стих. Потом из темноты вынырнуло что-то серое, длинное, сгорбленное. Оно двигалось неровно, дёргано, как марионетка, у которой запутались нити. Жёлтые глаза горели в свете факела.
Сумеречный.
Он остановился. Наклонил голову. Посмотрел на них. Долго. Слишком долго для существа, у которого не осталось ничего человеческого. Костя ждал броска. Считал секунды. Одна. Две. Три.
Сумеречный повернулся. Ушёл. Просто ушёл — в стену, в щель, в темноту. Как будто его и не было.
— Он нас видел, — прошептал Джон. Голос у него дрожал.
— Видел, — сказал Костя.
— Почему не напал?
Костя не ответил. Он смотрел на Анну. Она уже достала блокнот и что-то писала — быстро, криво, при свете факела.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Записываю, — сказала она. — Это третий случай за месяц. Когда Сумеречный видит людей и не атакует. Раньше такого не было.
— И что это значит?
— Не знаю. — Она подняла глаза. — Может, они меняются. Может, что-то происходит с бактерией. Может, они ищут что-то другое. Не нас.
— Что?
— Если бы я знала, я бы не шла на базу.
Они пошли дальше. Быстрее, чем раньше. Молча.
На третий день тоннель сузился. Пришлось снять рюкзаки и идти боком. Стены были влажными, скользкими, покрытыми тем же серым налётом, который Костя видел на базе. Он старался не касаться его. Пахло плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Тем самым запахом. Запахом смерти.
К полудню они вышли к развилке. Томас сверился с картой — старой, нарисованной от руки, с пометками, которые уже начали стираться.
— Налево, — сказал он. — Через два часа будем на месте.
Они повернули налево.
База появилась внезапно. Сначала — свет. Серый, тусклый, пробивающийся через щели в потолке. Потом — запах. Потом — тишина. Такая густая, что закладывало уши.
Костя вышел первым. Остановился. Посмотрел.
Ангар. Огромный, с ржавыми балками, с лужами на полу. Везде — обломки. Бетон. Металл. Стекло. И тела. Солдаты в истлевших мундирах. С оружием в руках. Они лежали там, где их застала смерть — кто-то у стены, кто-то посреди зала, кто-то у входа. Костя старался не считать. Не хотел знать, сколько их.
— Осторожно, — сказал он. — Смотрите под ноги.
Они пошли вперёд. Медленно. Анна светила фонариком. Луч выхватывал из темноты двери, коридоры, лестницы. Всё было разрушено. Взорвано. Сожжено. Как будто здесь прошла война. Или что-то хуже.
— Это здесь, — сказала Мэри тихо. — Здесь твой отец был.
Костя кивнул. Он знал. Здесь Максим впервые увидел Сумеречных. Здесь погибли Кузьмин и Леша. Здесь его ранили. Здесь он выжил. Чудом.
Они нашли бункер управления через час. Стальная дверь была приоткрыта. Внутри — темнота. И запах. Тот самый. Костя толкнул дверь. Вошёл.
Коридор. Комнаты. Столы. Стулья. Везде — бумаги. Документы. Папки. Всё разбросано. Порвано. Сожжено. Как будто кто-то искал что-то. Или уничтожал. Или и то, и другое.
— Архив должен быть в подвале, — сказала Анна. — Там хранили документы. Медицинские. Научные. Всё, что связано с Сумеречными.
— Откуда ты знаешь? — спросил Костя.
— Читала. В «тройке». В старых бумагах. Кто-то из учёных успел передать данные. До того, как базу уничтожили. Немного. Обрывки. Но достаточно, чтобы понять: здесь было что-то важное.
Они спустились в подвал. По узкой лестнице. В темноту. В холод. Костя шёл первым. Мэри — за ним. Держалась за его руку.
Подвал был большим. С низким потолком. С рядами стеллажей. С коробками. С папками. Всё покрыто пылью и плесенью. Но оно было здесь. Всё было здесь. Архив. Ответы. Правда.
— Начинаем, — сказал Костя. — Анна — ты главная. Ищи всё, что связано с Сумеречными. Григорьев — помоги ей. Остальные — охраняйте. Мы не одни здесь.
Они работали весь день и всю ночь.
К утру Анна нашла это.
— Костя, — позвала она. — Иди сюда.
Он подошёл. Она сидела на полу. Среди бумаг. С красными глазами. С бледным лицом. В руках — папка. Толстая. С надписью: «ПРОЕКТ "ФЕНИКС". БАКТЕРИЯ. ИССЛЕДОВАНИЯ. 1248–1250».
— Что это? — спросил он.
— Это... — она замолчала. — Это объясняет всё. Бактерия. Она есть у всех людей. У тебя. У меня. У всех. Она живёт в нас. Всегда. С рождения. Но она спит. Пока мы живы. Пока мы дышим.
— Пока мы не умрём, — сказал Костя.
— Да. — Анна посмотрела на него. — Когда человек умирает — бактерия активируется. Она берёт контроль над телом. Мутирует его. Делает Сумеречным.
Костя молчал. Он смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них был страх. И что-то ещё. Понимание.
— Но есть одно, — продолжила Анна. — То, что мы не знали. То, что они скрывали. — Она достала другой документ. — У нового поколения есть иммунитет. Не у всех. Не полностью. Но есть. Те, кто родился после войны. У них бактерия не активируется так, как у нас. Она остаётся спящей. Дольше. Иногда — навсегда.
— То есть Сумеречные исчезают?
— Не совсем. — Анна покачала головой. — Иммунитет неполный. Он замедляет процесс. Но не останавливает. Некоторые всё равно превращаются. Через годы. Через десятилетия. Но их становится меньше. Намного меньше. И это значит...
— Что это значит?
— Что у нас есть время. — Она посмотрела на него. — Не много. Но есть. Мы можем успеть. Если поймём, как работает иммунитет. Если научимся его усиливать. Если найдём способ останавливать бактерию. Тогда Сумеречные исчезнут. Совсем. Навсегда.
Костя стоял. Смотрел на неё. На документы. На правду, которая была здесь. Всё это время. В этом подвале. В этих бумагах. В этой папке. Он думал: вот оно. Вот ответ. Вот надежда. Не меч. Не пуля. Знание. Правда.
— Мы должны рассказать всем, — сказал он. — Всем городам. Всем людям. Они должны знать. Что Сумеречные — не вечные. Что они исчезнут. Что есть надежда.
— Крылов знает, — сказала Мэри. Она стояла в дверях. Бледная. — Он был здесь. Он видел эти документы. Он знает, что Сумеречные исчезают. Но он не хочет, чтобы они исчезли. Он хочет использовать их. Пока они есть. Пока они опасны. Пока они — оружие. Он хочет войны. Он хочет власти.
— Знаю, — сказал Костя. — Поэтому мы должны остановить его. Не только мечом. Правдой. Знанием.
Он взял папку. Убрал в сумку. Посмотрел на своих людей. На их лица. На их глаза. В них была усталость. И страх. И что-то ещё. Надежда. Настоящая. Глубокая.
— Пошли, — сказал он. — Нам надо вернуться. У нас есть работа. У нас есть правда. У нас есть будущее. Которое мы должны построить.
Глава 6. Возвращение
Обратный путь занял четыре дня.
Они шли медленнее, чем раньше. Не потому, что устали — хотя устали все, до дрожи в коленях. Потому что Анна несла папку с документами, как самое дорогое, что у неё было, и отказывалась передать её кому-либо. Она прижимала её к груди, как ребёнка, и на привалах не выпускала из рук. Костя не спорил. Он понимал.
На второй день они наткнулись на тела.
Трое. Крыловские. Судя по нашивкам — разведчики. Мёртвые уже несколько дней. Их не тронули ни крысы, ни Сумеречные. Костя остановился. Посмотрел. Долго.
— Это наши, — сказал Томас. — Из «тройки». Мы их посылали наверх. Неделю назад. Они не вернулись.
Костя присел. Посмотрел на лица. Молодые. Один — совсем мальчишка, лет семнадцати. С веснушками. С открытыми глазами. Как будто удивлённый. Как будто не верил, что это случится с ним.
— Мы не можем их похоронить, — сказал Джон тихо. — Нет времени. Нет инструментов.
— Можем, — сказал Костя. — Немного времени есть.
Они выдолбили нишу в стене — камнями, ножами, руками. Положили тела. Заложили камнями. Костя стоял у ниши. Молчал. Потом сказал:
— Простите. Я не должен был вас посылать. Я знал, что там опасно. Но я послал. Потому что мне нужны были ответы. Простите.
Никто не ответил. Мёртвые не отвечают.
Мэри подошла. Взяла за руку. Молчала. Долго. Потом сказала:
— Ты не виноват.
— Виноват, — сказал Костя. — Я всегда виноват. Я посылаю людей. Они умирают. А я остаюсь жив. Как всегда.
— Ты не можешь всех спасти.
— Могу. Если бы думал лучше. Если бы планировал лучше. Если бы не был таким...
Он замолчал. Не договорил. Мэри не стала спрашивать.
На третий день они увидели свет. Тусклый. Жёлтый. Лампы на потолке. Шлюз. Ворота. «Тройка».
Их встретили у ворот. Томас — старый разведчик, который остался за главного. Бледный. Запыхавшийся. С трясущимися руками.
— Милорд. Слава Богу. Мы думали, вы не вернётесь.
— Вернулись, — сказал Костя. — Что случилось?
— Плохие новости. — Томас помолчал. — Крылов. Он прислал посланника. С письмом. Пока вас не было. Он требует, чтобы мы сдались. Добровольно. Иначе он придёт. С армией. Со всем, что у него есть. Он даёт нам три недели. Три недели на то, чтобы решить. Сдаться или умереть.
Костя взял письмо. Развернул. Прочитал. Медленно. Потом перечитал. Потом ещё раз.
Письмо было коротким. Крылов не любил длинных речей. Но в нём было кое-что, чего Костя не ожидал. В конце — приписка, сделанная от руки, кривыми буквами:
«Я знаю, что ты не сдашься. Ты такой же, как твой отец. Я знал его. Он был хорошим человеком. И он умер. Потому что был хорошим. Ты умрёшь так же. Потому что ты не умеешь иначе. Я не желаю тебе зла. Я просто хочу, чтобы ты понял: твой путь — это путь смерти. Мой путь — это путь жизни. Даже если он жестокий. Даже если он неправильный. Но он работает. А твой — нет».
Костя смял письмо. Сунул в карман. Посмотрел на Томаса. На его лицо. На его глаза. В них была усталость. И страх. И что-то ещё. Надежда. Слабая. Едва заметная.
— Три недели, — сказал Костя. — Хорошо. Значит, у нас есть три недели. Собирай совет. Всех. Через час.
Томас кивнул. Ушёл. Костя повернулся к своим. К Мэри. К Анне. К врачу. К разведчикам.
— Вы знаете, что делать, — сказал он. — Анна — ты готовишь доклад. Всё, что мы нашли. Коротко. Чётко. Врач — помогаешь ей. Остальные — отдыхайте. Один час. Потом — совет.
Они кивнули. Разошлись. Костя остался у ворот. Смотрел на город. На людей. На жизнь. Он думал: Крылов прав. Я не умею иначе. Я иду на смерть. Как отец. Как все. Но я не могу остановиться. Не могу свернуть. Не могу предать тех, кто умер. Тех, кто жив. Тех, кто ждёт.
Совет собрался через час.
Восемь человек. Старые. Опытные. Уважаемые. Они сидели за длинным столом. Смотрели на Костю. Ждали.
Костя стоял. Хромой. Опираясь на палку. Смотрел на них.
— Крылов даёт нам три недели, — сказал он. — Три недели на то, чтобы сдаться. Или умереть. Он думает, что мы испугаемся. Что мы сдадимся. Что мы не выстоим. Он ошибается. Мы не сдадимся. Мы будем драться.
Совет молчал. Потом Эдвард сказал:
— Как? У нас нет армии. Нет оружия. Нет...
— Есть, — перебил Костя. — У нас есть люди. Есть тоннели. Есть время. Три недели. Это много. Если использовать правильно. Мы укрепим оборону. Соберём людей. Научим их драться.
— А Сумеречные? — спросил другой член совета. — Крылов использует их. Он заманивает их в города. Оставляет тела. Чтобы они превращались в монстров. Мы не сможем бороться с ними.
— Сможем, — сказал Костя. — Анна. Расскажи.
Анна встала. Бледная. С папкой в руках. Смотрела на них. Долго. Потом начала. Медленно. Чётко.
— Сумеречные — это не монстры, — сказала она. — Это люди. Мёртвые люди. Бактерия. Она есть у всех нас. У вас. У меня. У всех. Она спит. Пока мы живы. Когда мы умираем — она активируется. Берёт контроль над телом. Мутирует его. Делает Сумеречным. Убить их можно только одним способом — повредить мозг. Размозжить голову. Тогда бактерия погибает. Тогда Сумеречный умирает. Навсегда.
Совет молчал. Смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них был страх. И что-то ещё. Понимание.
— Но есть одно, — продолжила Анна. — То, что мы не знали. То, что они скрывали. — Она открыла папку. — У нового поколения есть иммунитет. Не у всех. Не полностью. Но есть. Те, кто родился после войны. У них бактерия не активируется так, как у нас. Она остаётся спящей. Дольше. Иногда — навсегда. Это значит, что Сумеречных становится меньше. Медленно. Но становится. И через поколение. Может, через два. Они исчезнут. Совсем. Навсегда.
Совет молчал. Долго. Потом кто-то сказал:
— Это... это надежда.
— Да, — сказала Анна. — Это надежда. Но Крылов знает это. Он был на базе. Он видел эти документы. Он знает, что Сумеречные исчезают. Но он не хочет, чтобы они исчезли. Он хочет использовать их. Пока они есть. Пока они опасны. Пока они — оружие. Он хочет войны. Он хочет власти.
— Знаю, — сказал Костя. — Поэтому мы должны остановить его. Не только мечом. Правдой. Знанием.
Совет молчал. Потом Эдвард сказал:
— Что ты предлагаешь?
— Готовиться, — сказал Костя. — Укреплять оборону. Собирать людей. Учить их драться. И ещё одно. — Он помолчал. — Мы должны рассказать всем. Всем городам. В «четвёрке». В «пятёрке». В «шестёрке». Везде. Люди должны знать правду. О Сумеречных. Об иммунитете. О будущем. Они должны знать, что есть надежда. Что они не одни. Что мы вместе. Что мы будем драться.
Совет кивнул. Медленно. Неохотно. Но кивнул. Они не верили. Не могли верить. Слишком много смертей. Слишком много потерь. Слишком много всего. Но они хотели верить.
— Хорошо, — сказал Эдвард. — Мы сделаем это. Но ты поведёшь нас. Ты — лидер. Ты — сын Максима. Ты — надежда. Мы пойдём за тобой.
Костя кивнул. Он не улыбнулся. Не сказал красивых слов. Он просто кивнул. И вышел из кабинета.
Ночью он сидел на краю платформы. Смотрел в темноту тоннеля. Думал. Мэри пришла. Села рядом. Взяла за руку.
— Ты готов? — спросила она.
— Нет. Но я пойду.
— Я знаю. — Она положила голову ему на плечо. — Я пойду с тобой.
— Нет. Ты останешься. Кто-то должен заботиться о городе.
— Костя...
— Это не обсуждается. — Он посмотрел на неё. — Я не могу потерять тебя. Как потерял отца. Я не могу.
Мэри молчала. Потом кивнула.
— Хорошо. Но ты вернёшься. Слышишь? Ты вернёшься.
— Вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Он не знал, сдержит ли обещание. Но он хотел верить. Он должен был верить.
Часть III. Война
Глава 7. Ополчение
Костя начал с малого.
Он собрал всех, кто мог держать оружие. Их оказалось меньше, чем он надеялся. Тридцать семь человек. Мужчины. Женщины. Подростки. Все, кто хотел драться. Все, кто умел. Или думал, что умеет.
Он вывел их в старый тоннель — тупиковый, безопасный, достаточно широкий. Там они начали.
Костя не был военным. Не учился в академии. Не командовал армиями. Но он помнил. Всё, чему учил его отец. Как держать меч. Как целиться. Как перезаряжать. Как ходить тихо. Как слушать. Как ждать. Он передавал это им. Медленно. Терпеливо. Как когда-то передавали ему.
— Первое правило, — говорил он. — Не геройствуйте. Герои умирают первыми. Второе — слушайте команды. Если я говорю «назад» — вы идёте назад. Не спрашиваете почему. Просто идёте. Третье — не паникуйте. Если запаникуете — умрёте. И убьёте других. Поняли?
— Поняли, — отвечали они нестройно.
— Не слышу.
— Поняли!
— Хорошо. Начнём с основ.
Он учил их всему. Как держать копьё. Как бить щитом. Как уклоняться. Как падать. Как вставать. Как не бояться. Он не был мягким. Не был жестоким. Он был требовательным. Как отец. «Если ты делаешь что-то — делай это правильно. Или не делай вообще».
К концу первой недели они умели держать оружие. Не стрелять метко. Не драться как солдаты. Просто держать. Это было начало.
Параллельно он отправил гонцов.
Трое. Молодые. Быстрые. Знающие тоннели. Они ушли на рассвете. С письмами. К городам. «Четвёрка». «Пятёрка». «Шестёрка». В письмах было всё. Правда о Сумеречных. Бактерия. Мутация. Иммунитет. И предложение. Союз. Общая оборона. Общая армия. Общая война против Крылова.
— Ты думаешь, они ответят? — спросил Эдвард.
— Не знаю, — сказал Костя. — Но мы должны попробовать. Мы не можем драться одни. Нам нужны союзники. Нам нужны все. Кто может держать оружие. Кто хочет жить. Кто готов бороться.
— А если они откажутся?
— Тогда мы будем драться одни. Как всегда.
Эдвард кивнул. Он не спорил. Он знал: бесполезно. Костя уже решил. Он всегда решает сам.
Анна работала в медпункте.
Она не была врачом. Не была учёной. Но она читала. Всё, что нашла на базе. Все документы. Все исследования. Она пыталась понять. Как работает бактерия. Как её замедлить. Как её остановить. Не только убить Сумеречного. Но и предотвратить его появление. Она не спала ночами. Не ела днём. Она работала.
— Ты убиваешь себя, — сказал ей Костя однажды.
— Я знаю, — сказала она. — Но если я не буду — кто будет? Ты? Ты не умеешь. Ты умеешь драться. А я умею читать. Думать. Искать. Это моё оружие. Как твой меч.
Костя смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была усталость. И что-то ещё. Решимость. Та самая, которую он видел у отца. У всех, кто дрался. Он кивнул.
— Хорошо. Но отдыхай. Иногда. Это приказ.
— Слушаюсь, милорд, — сказала она с усмешкой. И вернулась к бумагам.
Мэри взяла на себя организацию.
Она не умела драться. Не умела читать документы. Но она умела говорить с людьми. Убеждать. Успокаивать. Организовывать. Она ходила по городу. Собирала женщин. Стариков. Детей. Тех, кто не мог воевать. Но мог помочь. Готовить еду. Шить одежду. Ухаживать за ранеными. Делать всё, что нужно. Она была как Фат. Только без меча. Только с добротой. С терпением. С любовью.
— Ты уверена, что справишься? — спросил Костя.
— Справлюсь, — сказала она. — Я не ты. Я не умею воевать. Но я умею жить. Это тоже важно. Может, важнее.
Костя кивнул. Он не спорил. Он знал: она права. Все правы. Каждый на своём месте. Каждый делает то, что может.
Через две недели пришли первые ответы.
От «четвёрки». От «пятёрки». От «шестёрки». Они согласились. Не сразу. Не легко. Но согласились. Они тоже устали. Тоже боялись. Тоже хотели жить. Они прислали людей. Оружие. Припасы. Они прислали надежду. Слабую. Едва заметную. Но надежду.
Костя стоял у ворот. Смотрел на колонну. На людей. На оружие. На жизнь, которая шла своим чередом. Он думал: это началось. То, чего он хотел. То, чего он боялся. То, что должно было случиться. Война. Настоящая. Кровавая. Последняя. Но теперь он был не один. Теперь их было много. Теперь они были вместе.
— Готов? — спросил Эдвард.
— Нет. Но я пойду.
— Тогда пошли. — Эдвард улыбнулся. Слабо. Горько. — Кто-то же должен прикрывать твою спину.
Они пошли. В город. К людям. К войне.
Но война не ждала.
В ту же ночь прибежал разведчик. Молодой. Бледный. С трясущимися руками. Он влетел в кабинет, даже не постучав.
— Милорд! — закричал он. — Они идут! Крыловские! Много! С факелами! В верхних тоннелях!
Костя встал. Медленно. Опираясь на палку. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
— Сколько?
— Не знаю. Много. Больше, чем мы думали. Намного больше.
Костя кивнул. Он не удивился. Он ждал этого. Знал, что Крылов не будет ждать три недели. Знал, что он придёт раньше. Знал, что он хочет застать их врасплох.









