
Полная версия
Последний день на земле 3. Новый рассвет

Богдан Кулижский
Последний день на земле 3. Новый рассвет
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НА ЗЕМЛЕ 3: НОВЫЙ РАССВЕТ
Автор: Кулижский Богдан
- - - - - - - - - - - - - - - - -
ПРОЛОГ
Холм был зелёным.
Костя помнил его другим. Помнил выжженным. Помнил серым. Помнил мёртвым. Тогда на нём не росло ничего — только пепел, камни и трещины, из которых сочилась ржавая вода. Тогда на нём стояли кресты. Много крестов. Деревянных. Кривых. Без имён.
Теперь на холме росла трава. Настоящая. Живая. Зелёная. Как до войны. Как в детстве. Как в книгах, которые он читал внукам.
Он сидел на скамье у дома. Дом был старый. Деревянный. С крышей, которая давно прохудилась. Но крепкий. Как он сам. Как все. Как жизнь.
Ему было семьдесят три. Или семьдесят четыре. Он уже путал. Старость. Она приходила медленно. Сначала в коленях. Потом в спине. Потом в голове. Он забывал имена. Забывал лица. Забывал слова. Но помнил главное. Всегда. Пока дышал. Пока держался.
Солнце садилось за лес. Небо было багровым. Как тогда. Как в тот день. Как в тот последний день на земле. Но это был не тот багровый. Не злой. Не смертельный. Просто закат. Просто вечер. Просто жизнь.
— Дед, — позвал внук.
Мальчишка лет двенадцати. Худой. Веснушчатый. С разбитыми коленками. Как все мальчишки. Как Костя когда-то. Как Хью. Как Фат.
— Дед, ты чего?
Костя открыл глаза. Посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Ничего, — сказал он. — Просто думаю.
— О чём?
— Обо всём. — Костя помолчал. — О тебе. О твоём отце. О моём отце. О твоём прадеде. Обо всех. Обо всём.
Мальчишка сел рядом. На скамью. Взял его за руку. Рука была старая. Морщинистая. С шрамами. С пятнами. Как у всех стариков. Как у всех. Как у Фата.
— Расскажи, — попросил мальчишка. — Про войну. Про Сумеречных. Про прадеда.
Костя молчал. Долго. Потом начал. Медленно. Тихим голосом. Как всегда. Как солдат. Как человек, который делал то, что должен.
Он рассказал о Максиме. О его отце. О человеке, который вернулся с войны и обнаружил, что война вернулась с ним. О человеке, который дрался. Который умер. Который стал легендой. Он рассказал о Сумеречных. О бактерии. О мутации. О иммунитете. О том, что новое поколение не боится. Что Сумеречные исчезают. Медленно. Но исчезают. Он рассказал о Крылове. О войне. О победе. О суде. О справедливости. Он рассказал всё. Что помнил. Что знал. Что хотел передать.
Мальчишка слушал. Раскрыв рот. Как когда-то слушал Хью. Как когда-то слушал сам Костя. Как всегда. Как все.
— А ты был героем? — спросил мальчишка.
Костя усмехнулся. Горько. Тепло.
— Нет. Я был солдатом. Этого достаточно.
Он замолчал. Посмотрел на холм. На траву. На небо. На солнце. Потом сказал тихо:
— Я видел конец войны. Я видел, как САВ убирают радиацию. Как правительства возвращаются. Как жизнь начинается заново. Я не думал, что доживу. Но дожил. Ради тебя. Ради всех. Ради будущего.
Он закрыл глаза. Устал. Сильно. Больше, чем обычно. Сердце билось медленно. Старое. Больное. Слишком много битв. Слишком много потерь. Слишком много всего.
— Дед? — Мальчишка сжал его руку. — Дед, ты чего?
— Ничего, — прошептал Костя. — Просто... просто устал. Позови отца. Позови всех. Я хочу... я хочу, чтобы вы были здесь. Все. Когда я...
Он не договорил. Мальчишка понял. Побежал. Крикнул. Люди начали собираться. Семья. Дети. Внуки. Правнуки. Все. Кто был. Кто жил. Кто помнил.
Костя сидел на скамье. Смотрел на них. На их лица. На их глаза. В них была любовь. Настоящая. Глубокая. Как у всех. Он улыбнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Спасибо, — сказал он. — За всё. За жизнь. За любовь. За память. Я не подвёл. Я обещаю. Я не подвёл.
Он закрыл глаза. Сердце остановилось. Тихо. Без боли. Как всегда. Как солдат. Как человек, который делал то, что должен.
Его похоронили через три дня. На холме. Под старым дубом. Рядом с отцом. Рядом с матерью. Рядом с памятью. Вся семья была в сборе. Дети. Внуки. Правнуки. Все. Кто был. Кто жил. Кто помнил.
На камне написали: «КОНСТАНТИН КУЗНЕЦОВ. СЫН МАКСИМА. СЫН АНИ. СЫН ПОДЗЕМНОГО ГОРОДА. СЫН МЁРТВОГО МИРА. ОН ВИДЕЛ КОНЕЦ ВОЙНЫ. ОН УВИДЕЛ РАССВЕТ».
Мальчишка стоял у могилы. Долго. Смотрел на камень. На траву. На небо. Потом сказал тихо:
— Я запомню, дед. Обещаю. Я запомню.
Он не знал, сдержит ли обещание. Но он хотел верить. Он должен был верить. Как всегда. Как все. Как Костя. Как Фат.
А теперь вернёмся в начало. В тот день, когда всё началось. В тот день, когда Костя Кузнецов, сын Максима, сын Ани, стоял на пороге своей мастерской в Ново-Красноярске-3 и смотрел на улицу. На людей. На жизнь, которая шла своим чередом. Он не знал, что через несколько дней станет лидером. Не знал, что ему придётся вести людей. Не знал, что он увидит конец войны. Он просто стоял. И ждал. Как всегда. Как солдат. Как человек, который делает то, что должен.
Так началась эта история.
ЧАСТЬ I. НАСЛЕДИЕ
Глава 1. Пять лет
Сирена в Ново-Красноярске-3 была мягкой.
Три коротких гудка, пауза, ещё три. Она не выла, не давила на уши, не заставляла сердце биться чаще. Просто звала — тихо, мелодично, почти нежно. Костя слышал её каждое утро уже пять лет. И каждое утро просыпался за секунду до первого гудка.
Он лежал на спине, смотрел в потолок. Бетонные плиты, сетка, лампы дневного света. Пятно плесени в углу — оно росло медленно, но он замечал. Пора было чистить. Опять. Он говорил себе это каждое утро. И каждое утро забывал.
Мэри спала рядом. Она всегда спала спокойно — как человек, которому не снится война. Ей было двадцать три. Она выросла в «тройке», в благополучной семье, за высокими стенами, которые защищали от всего. Она не знала, что такое голод. Не знала, что такое смерть. Не знала, что такое страх. Она знала только мир. И Костя не собирался рассказывать ей об остальном.
Он не рассказывал никому.
Встал тихо. Умылся холодной водой — труба хрипела, потом выдала тонкую струйку. Он подставил ладони, плеснул в лицо. Посмотрел в зеркало. Трещина в углу. Отражение раздваивалось. Два Кости смотрели на него — один усталый, второй ещё более усталый.
На заводе его любили. Молодой, спокойный, надёжный. Он не пил, не дрался, не спорил. Бригадир Гнатюк говорил: «С таким, как Костя, хоть в разведку». Костя слышал это и молчал. Он знал: если бы Гнатюк узнал, откуда он на самом деле, он бы так не говорил.
Он работал сварщиком. Руки помнили. Металл, огонь, искры. Это было просто. Это было честно. Это было нужно. Он варил каркасы для новых домов, чинил трубы, ремонтировал вентиляцию. Он не думал о войне. Не думал о прошлом. Не думал ни о чём. Просто работал.
Иногда, впрочем, не получалось.
— Костя! — окликнул его Гнатюк. — Ты чего застыл? Электрод горит!
Костя очнулся. Посмотрел на свою руку. Электрод действительно горел впустую, плавя воздух. Он выключил аппарат. Снял маску.
— Прости. Задумался.
— О чём?
— Да так. Ни о чём.
Гнатюк посмотрел на него. Долго. Потом хмыкнул.
— Ты странный, Костя. Работаешь как зверь, а глаза — как у старика. Как будто ты войну прошёл. А ты же молодой. Сколько тебе?
— Двадцать три.
— Двадцать три. А глаза — на сорок. — Гнатюк покачал головой. — Ладно. Иди обедать. И не застывай больше.
Костя кивнул. Пошёл в столовую. Взял суп, хлеб, чай. Сел в углу. Один.
Он всегда ел один. Не потому, что не любил людей. Потому, что не знал, о чём с ними говорить. О погоде? О заводе? О жизни? Он не умел. Он умел говорить о войне. О смерти. О страхе. Но об этом не говорили. Об этом молчали.
К нему подсела девушка.
— Можно?
Он поднял глаза. Увидел её. Мэри. Дочь члена совета. Он знал её в лицо — её семья была из «благополучных». Она улыбалась. Открыто. Просто. Как человек, который не знает, что такое боль.
— Можно, — сказал он.
Она села. Начала говорить. О пустяках. О погоде. О заводе. О жизни. Он слушал. Молчал. Отвечал односложно. Она не обижалась. Не отступала. Она была настойчивой. Как все, кто привык получать то, что хочет.
Они начали встречаться. Через месяц. Через два. Через полгода.
Она не спрашивала о прошлом. Не лезла в душу. Просто была рядом. И Костя позволил ей быть рядом. Потому что устал быть один. Потому что хотел хотя бы попробовать. Хотя бы раз.
Но он не рассказывал. Не мог. Не хотел. Он боялся. Не за себя. За неё. Если Крылов узнает, кто он, — он придёт. И убьёт всех. И тогда Костя снова будет виноват. Снова. Как всегда.
Прошло пять лет.
Пять лет тихой жизни. Пять лет без войны. Пять лет без страха. Почти.
Он всё ещё просыпался по ночам. Смотрел в потолок. Слушал. Ждал. Шагов. Криков. Выстрелов. Ничего не было. Только дыхание Мэри. Только гул вентиляции. Только тишина. Он закрывал глаза. И засыпал. До следующей ночи.
А потом старый лидер «тройки» умер.
Он умер тихо. Во сне. Ему было семьдесят. Сердце. Его похоронили на холме. За городом. Под старым дубом. Без имени. Без памяти. Как всех. Как всегда.
Совет собрался через день. Нужно было выбрать нового лидера. Кандидатов было трое. Все — старые. Опытные. Уважаемые. Все — из «благополучных» семей. Все — из совета.
Костя не был кандидатом. Он был никем. Простым сварщиком. Молодым. Безродным. Без прошлого. Без будущего. Он не думал о власти. Не хотел её. Не стремился к ней.
Но совет выбрал его.
Он узнал об этом вечером. Когда пришёл домой. Мэри ждала его. Бледная. С красными глазами. Она уже знала.
— Тебя выбрали, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Как?
— Совет голосовал. Три раза. Первые два — поровну. Третий — за тебя. Они говорят, что ты — единственный, кто может объединить людей. Что ты — сын Максима. Что ты — память. Что ты — надежда.
Костя молчал. Он не знал, что сказать. Он никогда не знал.
— Я не хочу, — сказал он.
— Знаю.
— Я не умею.
— Умеешь.
— Я не...
— Ты — сын Максима, — сказала Мэри. — Ты — тот, кто вывел людей из «двойки». Ты — тот, кто спас нас. Ты — тот, кто может. Ты просто не знаешь. Но ты можешь.
Костя смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была вера. Настоящая. Глубокая. Как у всех, кто знал его отца. Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
Он не знал, сдержит ли обещание. Но он хотел верить. Он должен был верить.
Ночью он не спал. Сидел на кухне. Смотрел в стену. Думал. О Максиме. О Ане. О всех, кто остался в «двойке». О всех, кто умер. О всех, кто жил. Он думал: что бы сказал отец? Что бы сделал? Как бы поступил? Он не знал ответа. Он знал только одно: он должен быть достойным. Сыном. Лидером. Человеком.
Мэри вышла к нему. Села рядом. Взяла за руку. Молчала. Долго. Потом сказала:
— Ты справишься.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты — Костя. Этого достаточно.
Он посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была любовь. Настоящая. Глубокая. Он улыбнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Спасибо, — сказал он. — Я не заслуживаю.
— Заслуживаешь.
Они сидели так до утра. Молчали. Смотрели в стену. Ждали. Рассвета. Жизни. Которая должна была измениться.
Глава 2. Лидер
Первое утро началось с очереди.
Костя стоял в коридоре совета — длинном, с низким потолком, с лампами, которые гудели, как пчёлы. Перед ним была дверь. За дверью — кабинет. Его кабинет. Он не хотел туда входить. Не знал, что там делать. Но люди уже стояли в очереди. С самого утра.
Первым вошёл старик. Сгорбленный. С палкой. С усталыми глазами.
— Милорд. У меня вода не идёт. Труба лопнула. Третий день без воды. Жена больна. Дети плачут. Я не знаю, что делать.
Костя смотрел на него. На его руки. На его глаза. В них была усталость. И страх. И что-то ещё. Надежда. Слабая. Едва заметная.
— Как вас зовут? — спросил Костя.
— Томас, милорд.
— Томас. Я пришлю людей. Сегодня. Они починят трубу. Понял?
Старик кивнул. Не улыбнулся. Не заплакал. Просто кивнул. И вышел.
Следующим был мужчина. Молодой. Злой. С перевязанной рукой.
— Милорд. На заводе несчастный случай. Станок сломался. Двое ранены. Один — тяжело. Нужен врач. Нужны лекарства.
— Кто ты?
— Джон. Бригадир. Смена моя. Я отвечаю.
— Хорошо. Врача пришлю. Лекарства тоже. Станок починим.
Джон кивнул. Вышел.
Очередь не кончалась. Люди шли. Один за другим. С проблемами. С просьбами. С жалобами. Костя слушал. Записывал. Помогал. Он не знал, правильно ли делает. Не знал, хватит ли ресурсов. Не знал, справится ли. Но он делал.
К вечеру он сидел за столом. Один. В кабинете. Голова гудела. Руки дрожали. Он не ел весь день. Не пил. Не отдыхал. Он просто сидел. И смотрел на бумаги. На списки. На цифры.
Дверь открылась. Вошла Мэри. С подносом. С едой. С чаем. Она поставила поднос на стол. Села напротив. Молчала. Долго. Потом сказала:
— Ты не ел.
— Не хотел.
— Надо.
— Знаю.
Она взяла его за руку. Сжала. Крепко.
— Ты справишься, — сказала она. — Я знаю.
Костя посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была вера. Настоящая. Глубокая. Как у всех, кто знал его отца. Он кивнул.
— Справлюсь.
Он взял ложку. Начал есть. Медленно. Без аппетита. Но ел. Потому что должен был. Потому что иначе — не сможет. А он должен был.
Через неделю он понял: быть лидером — это не про власть. Это про ответственность. Про людей. Про их проблемы. Про их жизни. Он не спал ночами. Не ел днём. Он ходил по городу. Смотрел. Слушал. Помогал. Он не был лидером. Он был отцом. Для всех. Для каждого. Для всего города.
Он уставал. Сильно. Больше, чем в бою. Но он не сдавался. Не мог. Не имел права.
Однажды вечером он сидел на краю платформы — в самом дальнем тоннеле «тройки», где почти не было людей. Смотрел в темноту. Думал. О Максиме. О Ане. О всех, кто остался в «двойке». О всех, кто умер. О всех, кто жил. Он думал: что бы сказал отец? Что бы сделал? Как бы поступил? Он не знал ответа. Он знал только одно: он должен быть достойным. Сыном. Лидером. Человеком.
Мэри нашла его там. Села рядом. Взяла за руку. Молчала. Долго. Потом сказала:
— Ты думаешь о нём?
— О ком?
— О твоём отце.
Костя молчал. Он не говорил о Максиме. Никогда. Даже с ней. Слишком больно. Слишком страшно.
— Думаю, — сказал он тихо. — Каждый день. Каждую ночь. Иногда мне кажется, что он рядом. Что он смотрит на меня. Что он говорит: «Держись, сын. Ты справишься». — Он помолчал. — Глупо, да?
— Не глупо, — сказала Мэри. — Я тоже так думаю. О своей матери. Иногда.
Они сидели молча. Долго. Смотрели в темноту. Держались за руки.
Потом Костя сказал:
— Я не хочу быть лидером. Не хочу власти. Не хочу ответственности. Я хочу только одного: чтобы люди жили. Чтобы они не боялись. Чтобы они не умирали. Чтобы они были счастливы.
— Тогда будь лидером, — сказала Мэри. — Потому что без лидера они не будут счастливы. Они будут бояться. Они будут умирать.
— Знаю, — сказал Костя. — Поэтому я и согласился.
Он встал. Посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была любовь. Настоящая. Глубокая. Он улыбнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Пошли, — сказал он. — Надо работать.
Они пошли. В город. К людям. К жизни.
Но работа не задалась с самого начала.
На третий день он сорвался.
Пришёл мужик — здоровый, с бычьей шеей, с красными глазами. Начал кричать. Требовать. Говорить, что Костя — мальчишка. Что он не справляется. Что он всё развалит.
Костя слушал. Молчал. Долго. Потом встал. Медленно. Подошёл к мужику. Взял за грудки. Поднял. Прижал к стене.
— Ещё раз, — сказал он тихо. — Ещё раз откроешь рот. И я тебя вышвырну. Понял?
Мужик побледнел. Закивал. Костя отпустил его. Тот выбежал. Как всегда. Как все.
Мэри стояла в дверях. Смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Ты чего?
— Ничего.
— Ты сорвался.
— Знаю.
— Так нельзя.
— Знаю.
— Ты — лидер. Ты не можешь...
— Я знаю! — Костя ударил кулаком по столу. Бумаги разлетелись. — Я знаю, что не могу! Но я не умею иначе! Я не умею быть лидером! Я не умею говорить красиво! Я не умею успокаивать! Я умею только драться! Только убивать! Только... — он замолчал. Опустил голову. — Прости. Я не хотел.
Мэри подошла. Обняла его. Крепко.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю.
Он стоял. Молчал. Дрожал. Как всегда. Как все.
Потом сказал:
— Я не хочу быть таким. Как отец. Как все. Я не хочу быть жёстким. Не хочу быть злым. Не хочу...
— Ты не злой, — сказала Мэри. — Ты устал. Ты боишься. Ты не умеешь просить помощь. Это не злость. Это страх.
Костя посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Может, ты права.
— Я всегда права.
Он усмехнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Пошли, — сказал он. — Надо работать. И... прости.
— Прощаю.
Они пошли. В город. К людям. К жизни.
Глава 3. Тяжесть
Проблемы начались на третью неделю.
Сначала это была вода. Трубы в старых тоннелях износились — ржавые, покрытые налётом, они текли в нескольких местах одновременно. Костя посылал людей, они чинили. Через день текло в другом месте. Он посылал снова. И снова. Это было как затыкать дыры в лодке, которая тонет.
Потом кончилась мука. Гидропонные фермы давали зелень, но зерно приходилось экономить. Костя урезал пайки. Люди начали роптать. Пока тихо. Пока шёпотом. Но он слышал. Он всегда слышал.
Потом пришли разведчики.
Их было двое. Молодые. Усталые. С грязными лицами. Они вернулись с верхних уровней — тех, что вели к поверхности. Костя принял их в кабинете. Один — высокий, с перевязанной рукой. Второй — моложе, с испуганными глазами.
— Говорите, — сказал Костя.
Высокий шагнул вперёд.
— Мы были на верхних уровнях. Проверяли тоннели. Всё как обычно. Сумеречных мало. Днём они не выходят. Но... — он замолчал.
— Что?
— Мы нашли следы. Люди. Не наши. Обувь. Отпечатки. Свежие. Много. Они шли с севера. В сторону «двойки». Или из «двойки». Мы не поняли.
Костя молчал. Он смотрел на карту. На стену. На линии, которые вели от «тройки» к «двойке». К Крылову. К войне. Которая должна была прийти. Рано или поздно.
— Сколько? — спросил он.
— Не знаем. Много. Больше, чем мы. Намного больше.
Костя кивнул. Он не удивился. Он ждал этого. Знал, что Крылов не остановится. Знал, что он придёт.
— Хорошо, — сказал он. — Идите. Отдыхайте. Завтра соберём совет.
Разведчики ушли. Костя остался один. Сидел за столом. Смотрел на карту. Думал. Крылов. Человек, который предал его отца. Который стал начальником разведки у диктатора. Который захватил власть в «двойке». Который знает, кто такой Костя. Который хочет его смерти. Не потому, что Костя опасен. А потому, что Костя — сын Максима.
Крылов был сложнее, чем казалось.
Костя помнил его по рассказам отца. Крылов не был злодеем. Не был садистом. Он был офицером. Хорошим офицером. Он воевал. Он терял людей. Он делал то, что считал правильным. А потом Тихонов пришёл к власти. И Крылов выбрал его. Не из страха. Из убеждения. Он считал, что демократия — это хаос. Что люди не умеют управлять собой. Что нужна жёсткая рука. Что только так можно выжить.
Максим не согласился. Максим ушёл. Крылов остался. И с тех пор он ненавидел Максима. Не за то, что тот ушёл. За то, что тот был прав. За то, что его выбор оказался лучше. За то, что он выжил. За то, что он стал легендой. А Крылов остался в тени. Навсегда.
Костя знал это. Чувствовал. Как всегда.
Совет собрался утром.
Восемь человек. Старые. Опытные. Уважаемые. Они сидели за длинным столом. Смотрели на Костю. Ждали.
Костя стоял. Хромой. Опираясь на палку. Смотрел на них.
— Крылов идёт, — сказал он. — Разведка донесла. Люди. Много. С севера. В сторону «тройки». Или «двойки». Мы не знаем точно. Но он идёт. И он не остановится. Пока не уничтожит нас. Всех. До последнего.
Совет молчал. Долго. Потом Эдвард сказал:
— Что будем делать?
— Готовиться, — сказал Костя. — Укреплять оборону. Собирать людей. Учить их драться. Как когда-то учил мой отец.
— У нас нет армии, — сказал другой. — У нас нет оружия. У нас нет...
— Есть, — перебил Костя. — У нас есть люди. Есть тоннели. Есть время. Пока Крылов собирает силы. Пока он идёт. Мы можем подготовиться. Мы можем драться. Не так, как он хочет. А так, как мы умеем. Из засад. Из темноты. Из-за угла.
Совет молчал. Потом Эдвард сказал:
— Ты поведёшь нас?
Костя помолчал. Посмотрел на них. На их лица. На их глаза. В них была вера. Настоящая. Глубокая. Как у всех, кто знал его отца. Он кивнул.
— Поведу, — сказал он. — Как всегда. Как мой отец.
После совета он пошёл на завод. Не как лидер. Как сварщик. Он взял маску. Электрод. Начал варить. Металл плавился. Искры летели. Он работал. Долго. До вечера. Потом снял маску. Посмотрел на свою работу. На шов. Ровный. Крепкий. Надёжный. Как он сам. Как его отец.
Мэри пришла вечером. Села рядом. Молчала. Долго. Потом сказала:
— Ты устал.
— Устал.
— Ты не должен всё делать сам.
— Должен. Я — лидер. Я отвечаю.
— Ты — человек. Не бог. Не солдат. Не отец всех. Просто человек. Который может уставать. Который может ошибаться.
— Знаю, — сказал Костя. — Но я не могу иначе. Не умею.
Мэри взяла его за руку. Сжала. Крепко.
— Тогда я буду рядом, — сказала она. — Всегда. Чтобы ты не забывал. Что ты — человек. Не бог. Не солдат. Просто Костя. Мой Костя.
Он посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них была любовь. Настоящая. Глубокая. Он улыбнулся. Слабо. Горько. Тепло.
— Спасибо, — сказал он. — Я не заслуживаю.
— Заслуживаешь, — сказала она. — Ты — Костя. Этого достаточно.
Они сидели на заводе. Среди металла и искр. Молчали. Держались за руки.
Но Костя знал: этого недостаточно. Недостаточно быть просто Костей. Нужно быть лидером. Нужно быть сыном Максима. Нужно быть тем, кем его хотели видеть. Он не мог позволить себе слабость. Не мог позволить себе страх. Не мог позволить себе быть человеком.
Он встал. Отряхнул руки.
— Пошли, — сказал он. — Надо работать. У нас мало времени. Крылов не будет ждать.
Мэри кивнула. Она не спорила. Она знала: бесполезно. Костя уже решил. Он всегда решает сам.
Часть II. Тени прошлого
Глава 4. Решение
Костя не спал три ночи.
Он ходил по тоннелям. Вверх и вниз. Мимо складов, мимо сторожевых постов, мимо людей, которые кивали ему и отводили глаза. Он не отвечал на кивки. Не смотрел в глаза. Он просто шёл. Считал шаги. Считал трещины в стенах. Считал всё, что можно было считать, чтобы не думать о том, что он собирался сделать.
На четвёртую ночь Мэри не выдержала.
— Хватит, — сказала она. — Ты не спишь. Не ешь. Не говоришь. Что происходит?
Костя стоял у окна. Смотрел в коридор. Долго молчал. Потом сказал:
— Я должен уйти.
— Куда?
— На базу. «Восток-7». За ответами.
Мэри села на кровать. Медленно. Как будто у неё подкосились ноги.
— За какими ответами?
— О Сумеречных. О бактерии. О том, что с ними происходит. Разведчики говорят, они меняются. Собираются в группы. Мигрируют. Идут куда-то. Я не знаю, куда и зачем. Но я должен узнать. Пока они не узнали нас.
— И ты решил идти сам. В самое опасное место на поверхности. За ответами, которых может не быть.
— Да.
— Почему ты?
Костя повернулся. Посмотрел на неё. В его глазах не было уверенности. Не было благородства. Была усталость. И страх. Тот самый страх, который он прятал от всех. Даже от себя.









