
Полная версия
Бывшая жена генерала-дракона. Свадьба без метки
— Это что? — спросила Кора.
— Рыба.
— Вижу, что рыба. Зачем?
— Тебе. — Ансельм поднял глаза. — Ты всех кормишь. А тебя никто.
Кора смотрела на рыбу. Потом — на Ансельма. Потом снова на рыбу.
— Дурень, — сказала она. Очень тихо. И отвернулась к плите.
Ансельм ушёл. А Кора долго стояла у плиты спиной к двери и не шевелилась. Я видела это из коридора. Я не вошла.
Лилиан в те дни почти не бывала дома. Я находила её то на пристани, то у лодочных сараев за рыбным рядом, где она о чём-то подолгу говорила с Ансельмом, — и замолкала, когда я подходила. Однажды вечером я видела, как она стоит на пирсе и смотрит на север, и в руках у неё — кусок парусины и моток верёвки. Я не спросила. Я помнила её «пока».
* * *
Немой корень я посадила в горшок на окне лаборатории.
Серая трава с Дымного мыса не завяла. Она стояла в горшке с землёй, жёсткая, тусклая, и не пахла ничем — так совершенно ничем, что, когда я наклонялась к ней, мне казалось, что я наклоняюсь к дыре в воздухе. К человеку без запаха. Корешки пустили в новой земле белые нити.
Я сварила из одного корешка — одного, самого маленького — «Тишину». Живой корень не нужно было настаивать двенадцать ночей, как сухой мамин: он отдал всё за одну.
По маминому рецепту. По последней странице маминой тетради, которую я нашла осенью в шкатулке: соль, серебряный мох, немой корень. «Корень брать только у…» — и пятно от воды. Теперь я знала у кого. У скал Дымного мыса, где он растёт в каждой щели.
Получилась одна маленькая склянка. Я капнула на запястье — и Фитиль под столом поднял голову и посмотрел на меня так, как смотрел когда-то: как на закрытую дверь.
Работало.
Я смыла сразу. Склянку поставила на полку органа — рядом с тёмным флаконом «Тишины», полным меньше чем на треть. Две «Тишины». Из маминого корня и из моего.
Мне больше не нужно было прятаться. Но в городе, к которому шёл флот с пятью драконами на поводке, могло понадобиться спрятать кого-то другого.
* * *
Вечером девятого дня я снова взяла седьмую табличку.
Я не надеялась ничего прочитать. Просто держала её в ладонях, на чистом льне, — серую, треснувшую, — и грела. Тусклая нота перед трещиной поднималась над глиной, тонкая, холодная, как зола в погасшем очаге. Самая грустная нота на свете.
Я вспомнила ночь погашения. Зал курильниц. Нашу брачную курильницу на помосте — бронзовую, на трёх львиных лапах, с охряным драконом над холмом на крышке. Как Арман лил на угли воду из серебряного кувшина. Как угли шипели. Как поднимался белый пар. И как пахло — потом, когда пар ушёл.
Мокрой золой. Холодной. Тусклой. Мёртвой.
Я поднесла табличку к лицу ещё раз.
Похоже. Очень похоже. Но не то же — что-то в этой ноте было ещё, чего я не могла поймать. Что-то, что не умерло вместе с огнём.
«И то, что осталось от погашенного выбора».
Я не знала. Но, кажется, знала, где искать.
Что остаётся от выбора, когда его гасят водой при всём дворе?
Глава 8. Право — ложь
Совет собрался в старом форте, в карт-комнате под крышей.
Не в Зале курильниц. Не в Альбере. Здесь, в Тальме, — в длинной светлой комнате с окнами на гавань и на открытое море, с огромным столом, на котором лежали карты, придавленные чернильницами, пустыми кружками и чьим-то кинжалом. Почти год назад я стояла у этого стола и разбирала на ленточки флакон Лилиан, а Арман смотрел на меня, как на врага.
Теперь он сидел во главе стола. Перевязанный под мундиром. Без цепи.
И слушал, как лорды рассаживаются.
Их было семеро. Гвидо Монтеро — огромный, гранатовый, со своей бородой, занявший два места сразу, — приплыл на «Сабине» вчера вечером. Тибо Дорсан — тяжёлый, сизый, молчаливый, — прилетел на рассвете и до сих пор не снял дорожного плаща. Ренье — нервный, серебристо-серый, с поджатыми губами, — тоже прилетел. Сам. Я не ждала его после того письма. Он сел у самой двери, на краешек скамьи, как садятся люди, которые готовы встать и уйти.
И ещё четверо. Двое южных лордов из соседних уделов — старый Фальер из Сольмаре, белый как лунь, и молодой Бастид, рыжий, с упрямым подбородком. Один северный, которого я не знала, — высокий, костлявый, с лицом, на котором ничего нельзя было прочитать. И лорд-адмирал Восточной эскадры, Корде, которого Гвидо притащил с собой, «потому что он мне должен».
Семеро. Из двадцати двух Великих домов.
— Мало, — сказал Гвидо, оглядев стол. — Ну, ничего. Сарран тоже начинался с трёх.
Я стояла у окна, рядом с Корой. На столе передо мной, на чистом льне, лежали семь табличек.
* * *
Арман говорил коротко. Указ. Флот, который вышел из Альберы. Пять драконов на поводке. Дымный мыс. Таблички.
Потом посмотрел на меня.
— Мастерица Мерель прочитает вам то, что в них, — сказал он. — Не мне вам говорить, что она умеет читать то, чего не видно глазами. Вы все были в Сарране или слышали про Сарран. Она читала там пепел.
Я подошла к столу.
Взяла чёрную табличку — договор. Согрела в ладонях. Два дыма поднялись над глиной, и я почувствовала, как в комнате что-то изменилось. Не воздух — люди. Семь драконов за столом одновременно, как по команде, подняли головы.
Я прочитала им договор.
По нотам. Медленно. Так, как читала Арману в каменном зале под мысом: огонь чует, смола выбирает; ни огонь не возьмёт смолу без её выбора, ни смола огонь без его; это договор; метка цветёт на обоих. Потом — третью табличку: огонь трона взял смолу без выбора и назвал это законом. Потом — о хранительницах, которых сделали сторожами.
Когда я кончила, в карт-комнате было так тихо, что я слышала чаек над гаванью.
— Это фокусы, — сказал северный лорд. Голос у него был сухой, ровный. — Глина. Запахи. Девица, которую двор объявлял ведьмой, говорит нам, что право, которому сотни лет, — подделка. А мы должны верить её носу.
— Не моему, — сказала я. — Своему.
Я протянула ему чёрную табличку.
Он не взял. Смотрел на неё, как на змею.
— Возьмите, милорд, — сказал Арман негромко. — Согрейте. Вы дракон. Ваш зверь услышит то, что услышит. Мне не нужно, чтобы вы верили ей. Мне нужно, чтобы вы послушали сами.
Северный лорд долго смотрел на Армана. Потом протянул руку — нехотя, двумя пальцами, — и взял табличку. Положил на ладонь. Накрыл второй.
Я видела, как меняется его лицо.
Не сразу. Сначала — ничего: сухая, неподвижная маска. Потом дрогнули ноздри. Потом — плечи. Он сидел, сжав табличку в ладонях, и плечи у него опускались, как опускаются у человека, который много лет нёс тяжёлое и вдруг поставил его на землю. Лицо разгладилось. Глаза закрылись.
— Тихо, — сказал он хрипло. Не нам — себе. — Тихо стало.
— Что тихо, милорд? — спросил Гвидо.
Северный лорд открыл глаза. Они были мокрыми.
— Он, — сказал лорд. — Мой. Зверь. Он всю жизнь… всю жизнь как будто в клетке ходил. Взад-вперёд. Я думал — так у всех. А сейчас… — Он посмотрел на табличку у себя в руках. — Сейчас он лёг.
Он передал табличку Фальеру. Фальер — Бастиду. Бастид — Корде. Я видела одно и то же лицо: удивление, потом тишина, потом — у кого слёзы, у кого стиснутые зубы. Гвидо держал табличку в огромных ладонях долго, дольше всех, и потом сказал только: «Семь ветров» — и отдал Дорсану.
Дорсан передал её Ренье.
Ренье взял. Согрел. Я видела, как у него дрогнули губы. Как он закрыл глаза — и тут же открыл, испуганно, словно его ударили. Он положил табличку на стол — быстро, будто она жглась.
— Это не меняет ничего, — сказал он. Голос у него срывался. — Пусть даже правда. Пусть даже договор. У трона — флот. У трона — гвардия. Пять драконов на поводке идут сюда, на Тальму. Что мы сделаем — прочитаем им глину?
Никто не ответил.
Ренье встал.
— Простите, — сказал он. — Простите. У меня жена и дочь. Я… я не могу.
Он пошёл к двери. На пороге остановился — на миг, словно хотел что-то сказать, — и не сказал. Ушёл. Мы слышали, как он спускается по лестнице. Потом — крылья над двором форта.
Шестеро.
Молодой Бастид смотрел на дверь, за которой ушёл Ренье, и кусал губу. Потом посмотрел на Армана.
— Я остаюсь, — сказал он. — Но я хочу знать — зачем. Что мы делаем, генерал? Тальму защищаем? Тебя? Её? — Он кивнул на меня.
— А нас кто-нибудь спросит?
Сабина стояла у двери — в фартуке, с мокрыми руками, прямо с кухни форта. Я не видела, как она вошла. За ней — Элена. За Эленой — Мариса.
Лорды обернулись. Шестеро драконов за столом смотрели на трёх женщин в фартуках, и я видела, как у Гвидо краснеет шея.
— Вы тут говорите про выбор, — сказала Сабина. Голос у неё был спокойный, ровный — голос женщины, которая двенадцать лет командовала прислугой цитадели. — Огонь чует, смола выбирает. Это мы — смола, милорды. Нас гасили по этому праву. Меня. Элену. Леди Камиллу — двадцать два года назад. — Она кивнула на Кору у окна, и Кора выпрямилась, как выпрямлялась на рынке, когда торговка пыталась её обвесить. Сабина помолчала. — Вы будете решать, что с этим правом делать. Хорошо. Только в этот раз — при нас.
Тишина. Потом Гвидо, багровый до самой бороды, встал и молча подвинул ей свой стул.
Сабина не села. Она встала у стены — так, чтобы её было видно. Элена — рядом. Мариса — рядом с Эленой.
Больше их никто не просил уйти.
* * *
Арман
Я встал.
Рана под рёбрами дёрнула. Я не обратил внимания.
— Право истинной, — сказал я, — двести лет держит нас за нос. Это я говорил весной в Зале курильниц. Я тогда не знал, сколько лет на самом деле. — Я положил ладонь на чёрную табличку. — Больше. Сотни. С тех пор как первый император взял женщину без её выбора и велел записать это законом. И каждый из нас за этим столом вырос с этим законом. Каждый из нас слышал от отца: зверь выбрал — значит, так надо. Каждый, у кого зверь выбрал, гасил брак и считал, что прав.
Я посмотрел на Гвидо. Гвидо отвёл глаза. На Дорсана. Дорсан смотрел в стол.
— Я погасил жену на пиру, — сказал Гвидо в бороду. — При капитанах. Морской водой. Сказал: «Пусть море погасит». И капитаны пили за мою истинную. — Он поднял голову и посмотрел на Сабину у стены. — А она стояла у двери. Как сейчас.
Сабина не опустила глаз.
— А под этим правом, — сказал я, — Гильдия вязала нас поводками. Отца моего. Меня. Монтеро. Дорсана. Наследника. Потому что если выбирает зверь, — зверю можно подсунуть выбор. А если выбирают двое…
— Двоим не подсунешь, — сказал старый Фальер. Хрипло, себе под нос. — Двоим не подсунешь, нет.
— Двоим не подсунешь, — повторил я.
Я обвёл их глазами. Шестерых лордов из двадцати двух. Седого Фальера. Рыжего Бастида. Корде, который был должен Гвидо. Северного лорда, у которого всю жизнь в клетке ходил зверь. Гвидо. Дорсана.
— Император знает, — сказал я. — Он украл двенадцать табличек из нижнего хранилища. Он сжёг Дымный мыс. Он варит из её запаха поводок на всех нас — сразу, в День Сорро, у Большой курильницы. Он знает, что право — ложь. И он будет держать эту ложь, потому что на ней стоит его трон.
Тишина.
— Значит, так, — сказал я. — Если трон не отменит право истинной — мы отменим его сами.
Бастид смотрел на меня. Корде — тоже. Северный лорд медленно кивнул.
— Как? — спросил Дорсан. Впервые за весь совет.
— Не знаю, — сказал я. — Ещё не знаю. Таблички сказали нам, что такое договор. Они ещё не сказали, как его вернуть. Седьмая обрывается. Остальное — под камнями на Дымном мысу. — Я посмотрел на Ирис. — Но она найдёт. Она всегда находит.
Ирис стояла у окна. Она не смотрела на меня. Она смотрела на море.
И лицо у неё было белым.
* * *
Ирис
Я увидела их первой. Потому что стояла у окна и смотрела на север, — туда, откуда шёл флот. Я смотрела туда весь совет. Не могла не смотреть.
«Она найдёт. Она всегда находит».
Он сказал это при шести лордах, при Сабине, при Коре. Так, словно говорил о погоде. А я стояла у окна и думала о седьмой табличке — о трещине через всё поле, о тусклой холодной ноте перед ней, о пепле, про который табличка молчала — чей он и сколько его нужно. И о том, что «всегда» — это очень много для женщины, у которой до конца ленты осталось сорок три дня.
Сначала — ничего. Серое море, серое небо, тонкая белая полоса на горизонте, где они сходятся. Потом — точка на этой полосе. Потом — ещё одна. И ещё.
Паруса.
Белые. Много. Они вырастали из горизонта один за другим, как вырастают зубы в пасти, — пять, семь, десять, двенадцать. Под белыми флагами. На флагах — я не видела, но знала — дракон над морем.
Двенадцать кораблей. Матео не ошибся. Ветер с моря донёс до меня — слабо, издалека, сквозь соль и смолу гавани — горькую зелень. Ту же, что в воске печати.
А над ними, в сером небе, высоко над мачтами, шли трое.
Белый — впереди. Сверкающий, как кость. За ним — пепельный, тяжёлый, с рваным крылом. И третий — тёмно-бронзовый, огромный, с крыльями, широкими, как паруса.
— Арман, — сказала я. Голос не слушался. — Арман. Посмотри.
Он подошёл к окну. Посмотрел. Я слышала, как у него остановилось дыхание.
— Брас, — сказал он. — Кассар. — Пауза. — И Мартен.
Лорды за его спиной вскакивали со скамей. Гвидо уже бежал к лестнице, на ходу расстёгивая мундир. Кора рядом со мной сжала мне руку.
Пять дней морем. Меньше, если ветер. Ветер был.
Они пришли на два дня раньше.
Глава 9. Осада
Двенадцать кораблей встали у входа в гавань полукругом — и закрыли её.
Не стреляли. Не высаживались. Просто встали — от маяка на мысу до скал у старой пристани, бортом к городу, на расстоянии, на которое не долетит болт с берега. Белые паруса свернули. Белые флаги с драконом над морем подняли выше. И стали ждать.
Рыбацкие лодки не вышли в море в то утро. И на следующее. Торговое судно из Ларго, которое пришло на третий день с грузом соли, развернули у самого маяка — я видела с крыши, как с флагмана гвардии спускают шлюпку, как шлюпка идёт к торговцу, как торговец поднимает паруса и уходит обратно на запад, к Ларго, не войдя в гавань.
Тальма была заперта.
— Они не будут штурмовать, — сказал Арман в первый же вечер. Он стоял у окна карт-комнаты и смотрел на корабли. — Им не нужен город. Им нужно, чтобы город захотел меня отдать.
— Город не захочет, — сказала я.
— Через месяц без рыбы и хлеба — захочет.
Он сказал это спокойно, без злости. Как говорят о погоде, которая придёт.
* * *
Хлеб считали по головам.
Джулия — та самая, которая прошлой осенью нашла в отцовских книгах двойную уплату долга Марисы, — сидела в задней комнате лавки над огромной расходной книгой и считала: сколько муки на складах, сколько ртов в городе, сколько дней. Кора стояла у неё за плечом и ругалась. Сабина приходила из форта каждый вечер с цифрами гарнизона. К третьему дню у Джулии вышло: если давать каждому по полкаравая в день — на двадцать шесть дней.
— А потом? — спросила Нунция.
— А потом — рыба, — сказала Джулия. — Если пустят.
— Не пустят, — сказала Нунция и плюнула в сторону гавани.
Воду брали по меткам на ведре, и никто не спорил. Даже жена пекаря, которая спорила со всеми и всегда.
Больше всего детей свели в соляные склады у гавани — длинные, низкие, с каменными стенами толщиной в два локтя, где под потолком ещё стояла белая соль, а в углах горели масляные лампы. Полторы сотни детей с половины города. С матерями, с бабушками, с корзинами еды и одеялами.
Они не плакали. Это было хуже всего. Они сидели на мешках и на соломе, тихие, с большими глазами, и слушали, как над городом иногда проходят крылья.
* * *
Мне пришло это в голову на второй вечер.
Я спустилась в соляной склад с Нико — отнести масло для ламп — и увидела девочку. Лет пяти, с косичкой. Она сидела на мешке у самой стены, прижимала к лицу какую-то тряпку и дышала в неё.
— Что это у тебя? — спросила я, присев рядом.
Девочка посмотрела на меня. Не отдала тряпку.
— Мамин фартук, — сказала её мать, сидевшая рядом. Устало, виновато. — Кусок. Отрезала ей — она без него не засыпает. Говорит — он пахнет домом.
Я посмотрела на девочку. На кусок фартука у её носа. На полторы сотни детей вокруг, в тусклом свете масляных ламп, среди соли и сырости.
«Запах себя». Лилиан. Молоко кормилицы, сирень у окна детской, мокрое дерево подоконника.
«Прощение». Монсо и Матильда. Сушёные фиги на крыше, крахмал, мокрый камень двора.
Запах дома.
— Нико, — сказала я. — Беги в лавку. Неси мешочки — те, льняные, для саше. Все, сколько есть. И ленточки. И уголь — записывать.
* * *
Мы делали их три ночи.
Я садилась на мешок с солью, с корзиной мешочков на коленях, и подзывала детей по одному. И матерей. И спрашивала.
— Чем пахнет у вас дома?
Матери не понимали. Смотрели на меня, как на сумасшедшую. Потом начинали вспоминать — сначала неуверенно, потом всё быстрее, перебивая друг друга, как будто я открыла дверь, за которой они давно ничего не держали.
— Рыбой, — говорила жена рыбака. — Ну, сетями. Дёгтем. Он их дёгтем мажет. И печкой.
— Хлебом, — говорила пекарева дочка. — Отцовым хлебом. С тмином.
— Апельсинами, — говорил мальчик лет семи, сам, не дожидаясь матери. — У нас во дворе дерево. Я с него падал.
Я слушала. Записывала. Потом — к столу, который Ансельм сколотил нам у стены из ящиков, и составляла. Немного. Просто. Для каждого — своё. Щепоть тмина и корочка хлеба для пекаревой дочки. Капля дёгтя на нитке, смола, сухая морская трава — для рыбацкого сына. Апельсиновая корка, сухая, с горечью, и листок с того самого дерева, за которым мать сбегала домой, — для мальчика, который падал.
Нико растирал. Тесса и Мелисса зашивали мешочки. Дара сидела среди малышей и пела им — тихо, без слов, ту самую пасечную песню, которой её научила Мелисса.
Это не были действующие ароматы. Никакой Гильдии не пришло бы в голову брать за них взнос. Это была ерунда. Тмин, корка, дёготь, нитка.
Но на третью ночь в соляном складе было тихо по-другому.
Не страшной тишиной. Сонной. Полторы сотни детей спали на соломе и на мешках, и у каждого возле лица — маленький льняной мешочек, и над складом стоял запах — не соли и сырости, а сотни домов. Рыбы и хлеба, апельсинов и печей, тмина и дёгтя, мыла и молока. Весь город. Каким он был до кораблей.
Я сидела у стены и слушала, как они дышат.
Мать девочки с косичкой подошла ко мне в темноте. Постояла. Потом молча поцеловала мне руку — быстро, неловко, — и ушла обратно к дочери.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.









