
Полная версия
Бывшая жена генерала-дракона. Свадьба без метки
— Девочка пахнет хлебом, — сказала Ориана. — И грозой. Ирисовым корнем. Это её отец — корабельный плотник, стружка и море. Но на самом дне, под всем, — апельсиновый цвет. Немного. Совсем чуть-чуть. Как у Селесты. — Она помолчала. — Вы ведь поэтому дважды спрашивали о ней сына?
Зверь внутри него поднял голову.
Гаэтан не позволил. Он положил ладони на стол — сухие, старые, — и держал их так, пока зверь не лёг обратно.
— Она придёт к курильнице в День Сорро, — сказал он ровно. — Сама. Или её привезут. Голубь от Ардо прилетел час назад. Сегодня Брас сжёг Дымный мыс — то, что там ещё оставалось от этой глины. Валеро отказался от армии. Опять. — Он помолчал. — Значит, Валеро станет изменником.
Он позвонил в колокольчик. Вошёл гвардеец.
— Мастера Мерель — в её новые комнаты, — сказал Гаэтан. — Без шнура. Двери — на ключ. Всё, что она попросит для работы, — дать.
Ориана поднялась. У двери обернулась.
— Ваше величество, — сказала она. — Сестра сказала вам «нет» тридцать три года назад. А её дочь не скажет вам вообще ничего. Она просто не придёт. Вы её не знаете.
Дверь закрылась.
Гаэтан долго сидел в темноте, глядя на холодную курильницу в углу. Потом позвонил ещё раз и велел принести вторую чарку.
* * *
Ирис
Он вернулся на закате — того же дня, что и мы, — когда я уже перестала смотреть на небо.
Лодка вошла в гавань Тальмы далеко за полдень. Ансельм грёб, не останавливаясь, — тяжёлая лодка, одна рука, почти два часа, — весь в поту, и не позволял Лорану сменить себя. Корабль посла за нами не пошёл. Он постоял у входа в бухту, пока драконы кружили над мысом, а потом с его палубы протрубили рог — три коротких, один долгий, — и оба дракона, белый и пепельный, ушли к нему. Сели на воду у бортов. Корабль поднял паруса и повернул на север.
Охряный дракон остался над мысом один. Я видела его, пока мыс не скрылся за маяком. Он кружил над дымящимися камнями — медленно, тяжело, низко, — и не летел за нами.
Потом я перестала его видеть.
Лоран сказал: «Мой генерал прилетит». Ансельм сказал: «Прилетит». Нико ничего не сказал — сидел на дне лодки, обняв Фитиля, и смотрел назад. Я лежала на корзине с семью табличками и считала гребки.
На закате над солончаками за городом опустилась тень. Тяжело, криво, на одно крыло. Я бежала туда через дамбу босиком, с подоткнутой юбкой, и Кора бежала за мной, ругаясь, а за ней — Лоран.
Он лежал на солончаке человеком. На спине, раскинув руки, в разорванной рубахе. На боку, под рёбрами, — тёмное пятно, и соль вокруг пятна была розовой.
— Ушли, — сказал он, когда я упала рядом с ним на колени. — Их отозвали. С корабля. Я… — Он попытался подняться и не смог. — Я искал. Под камнями. Ход. Хоть щель. Там ничего. Плиты лежат. Я не мог поднять. Один — не мог.
— Молчи.
— Таблички…
— Семь, — сказала я. — Семь, Арман. У нас семь. Молчи.
Кора отодвинула меня, опустилась рядом с сыном на соль, посмотрела на рану — и сказала то самое, очень тихое и очень нехорошее, что сказала когда-то в Альбере, увидев красную печать на белой бумаге.
* * *
Таблички я читала три дня.
Арман лежал в комнате под крышей Кориного дома, перевязанный, злой, и требовал, чтобы ему дали встать. Кора не давала. Лоран сидел у его двери, как Фитиль, и ел апельсины. Лекарь из форта — старый, который лечил гарнизон ещё при Армане, — пришёл тайком, без ведома Сантори, зашил рану, сказал «повезло» и ушёл, не взяв денег.
А я сидела в лаборатории с Нико и грела глину.
Семь табличек. Чёрная — договор. Остальные — бурые, рыжие, одна почти серая, с трещиной через всё поле. Мы читали их по нотам, как читают по слогам. Нико грел — у него руки были горячее моих, — я нюхала и говорила, он записывал. Потом мы менялись.
Вторая табличка была о хранительницах.
Смола — много раз, по-разному: с мёдом, с солью, с воском. Женщины. Много женщин. «Смола у огня» — те, кто стоит у курильни. Горький огонь — дикий зверь. Смола — и горечь уходит. «Смола успокаивает огонь». Женщины с Дымного мыса умели успокаивать диких зверей — ароматом. Их звали — я не сразу поняла, как прочитать эту ноту, долгую, тёплую, похожую на дым над очагом, — хранительницами. Хранительницами дыма.
Третья — о том, что было потом.
Огонь — пауза — смола. Огонь — пауза — смола. Потом огонь — без паузы, сразу — смола, и смола — пустота. Как будто её взяли, не спросив. Потом — новая нота, которой я ещё не встречала в глине: тяжёлая, сладкая, густая.
Мирра.
Смола дома Альбери. Её жгут у трона.
— «Огонь трона взял смолу без выбора», — прочитала я. — «И назвал это законом».
Нико перестал писать.
Четвёртая, пятая, шестая — обломки. Половина нот стёрлась, выкрошилась вместе с глиной. Но и в обломках было то же: мирра — и смола без выбора. Мирра — и хранительницы, которых поставили у курильницы, но уже не для того, чтобы успокаивать зверя. Чтобы держать его. «Сторожа». Хранительниц сделали сторожами.
Так родилась Гильдия. Из женщин, которые умели успокаивать огонь, — тех, кто научился его держать.
Седьмая табличка обрывалась на середине. Я отложила её — на потом.
* * *
На третий вечер я заметила подпись.
Я не искала её. Я просто устала. Сидела над чёрной табличкой, договором, и грела её уже без всякой цели — просто потому, что она была тёплой и пахла двумя смолами, а мне было холодно и страшно. И в конце, после «метки на обоих», после цветочной ноты, — была ещё одна.
Совсем короткая. Едва-едва. Как росчерк в конце письма.
Я поднесла табличку ближе. Вдохнула.
Пудра. Сухая, тёплая, фиалковая. Как пахнет корень ириса, который годами сушат на чердаке, пока он не станет пахнуть фиалкой.
Я взяла вторую табличку. В конце — то же. Третью. То же. Все семь — даже обломки, даже та, серая, с трещиной, — в самом конце, после последней ноты, несли один и тот же короткий росчерк.
Подпись. Подпись хранительниц.
Нико смотрел на меня.
— Что? — спросил он. — Что там?
Я не ответила. Я сидела, держа в ладонях чёрную табличку, и вспоминала.
Стеклянный зал на вершине Янтарной башни. Рамы с белыми лепестками миндаля. Три дня под стеклом. И как в первый же день, лёжа на кушетке, я впервые в жизни услышала собственный запах — снятый с меня на лепестки.
Хлеб. Гроза.
И пудра ирисового корня. Сухая, тёплая, фиалковая.
Та же нота. Та же самая. Не похожая — та же.
— Нико, — сказала я. Голос у меня дрогнул. — Понюхай меня.
Он не понял. Потом понял. Наклонился к моему запястью — к правому, без ленты, — и долго дышал. Потом поднёс к лицу чёрную табличку. Потом снова — к моему запястью.
Он поднял на меня глаза. Огромные, испуганные.
— Это ты, — сказал он шёпотом. — В конце. Это ты подписалась.
Не я. Те, кто подписывал договор за сотни лет до меня. Хранительницы дыма с Дымного мыса.
Бабушка — Аделина Мерель. Её бабушка, от которой табличка. Мама. Я.
Мерель — их кровь.
Глава 6. Изменник
Указ читал Сантори.
Сам. На площади у ратуши, с того же балкона, под которым этой зимой глашатай Башни вызывал меня на испытание носа, а потом читали указ о ведьме. Полковник Марко Сантори, комендант форта Тальмы, командующий Южной армией «до разбирательства», стоял на балконе в парадном мундире, с цепью командующего на груди — с той самой цепью, которую Арман снял с себя на этой же площади, — и читал с листа, не поднимая глаз.
Голос у него был громкий. Руки — нет. Я видела с площади, как дрожит у него в пальцах бумага.
— «Именем его величества Гаэтана Третьего! Лорд Арман Валеро, бывший лорд-генерал Южной армии, объявляется изменником короне. За публичный отказ от права истинной в Зале курильниц, что есть посягательство на основной закон империи, право древнее трона. За неповиновение воле его величества, переданной через камергера двора. За укрывательство лиц, коих двор признаёт опасными. Удел Сарран со всеми землями, виноградниками, замком и людьми переходит в казну. Лорду Валеро надлежит явиться в Альберу на суд Совета Великих домов. Всякий, кто даст ему кров, хлеб или помощь, будет судим как соучастник».
Площадь молчала.
Я стояла внизу, в толпе, между Корой и Нунцией. Арман стоял рядом со мной. Перевязанный под рубахой, бледный, с запавшими глазами, но на ногах. Кора пыталась удержать его дома — он сказал: «Мне читают указ. Я его выслушаю стоя», — и пришёл.
Сантори дочитал. Опустил бумагу. Посмотрел вниз, на площадь. Нашёл Армана в толпе. И у него дёрнулось лицо.
— Именем его величества, — сказал он хрипло. — Взять под стражу изменника Валеро.
Никто не двинулся.
* * *
Солдаты гарнизона стояли под балконом — двадцать человек, в серо-зелёных мундирах Южной армии, с короткими пиками. Они стояли и смотрели на Армана. Один, второй, третий. Седой сержант с перебитым носом, которого я помнила по форту — он вытягивался перед генералом у ворот. Молодой парень с веснушками, который весной на пристани сказал Арману «Мой генерал» и покраснел.
Никто не двинулся.
— Сержант Бруно! — крикнул Сантори с балкона. — Исполнять!
Седой сержант посмотрел вверх, на балкон. Потом — на Армана. Потом медленно, очень аккуратно, положил пику на мостовую. Древком к ратуше.
— Не могу, полковник, — сказал он. — Он меня у Сорро из воды вытащил. За шиворот. С огнём над головой. — Он выпрямился. — Не могу.
Рядом с его пикой легла вторая. Третья. Веснушчатый парень положил свою, покраснев до ушей. Потом — ещё и ещё. Двадцать пик на мостовой, древками к ратуше.
А потом из толпы вышел Ансельм.
В выцветшем синем мундире портовой стражи, с пустым рукавом на булавке. Он встал перед солдатами — перед пиками на мостовой — и повернулся лицом к балкону. За ним вышли ещё двое — ветераны, я знала их по рыбному ряду: один сухорукий, другой хромой. Потом ещё. Потом рыбаки. Потом Нунция, растолкав всех, встала рядом с Ансельмом, уперев руки в бока.
— Ну? — крикнула она на балкон. — Бери, полковник! Вот он стоит! Бери, если руки длинные!
Сантори смотрел вниз. На пики. На ветеранов. На Нунцию. На всю площадь, которая стояла и молчала, — и на Армана посреди неё.
Потом развернулся и ушёл с балкона.
Ночью, сказали нам утром, он уплыл. На посыльном судне гарнизона — с цепью командующего на груди и с двумя сундуками. В Альберу.
А на рассвете к Кориному дому пришёл сержант Бруно. Встал у двери, в мундире, с ключами от форта в руке.
— Форт ваш, мой генерал, — сказал он.
— Форт не мой, — сказал Арман. — Форт — Тальмы. — Он помолчал. — Но я его возьму. На время.
Я стояла в дверях за его спиной и думала о Сантори. О человеке, который пять лет докладывал Гильдии — а в последнюю осень и о том, распечатывает ли генерал письма, — и ни разу не поднял на генерала глаз. Теперь он плыл на север, в Альберу, с чужой цепью на груди, — и я знала, что его там ждёт. Ничего. Руки, которые больше не нужны, кладут на полку. Как пустые флаконы.
* * *
Арман
Письма пошли на другой день после указа.
Голуби, лодки, посыльные. Лорды Великих домов отвечали на мои письма — на те, что я разослал из Тальмы после посла, — и на указ. Я читал их в форте, в карт-комнате под крышей, где когда-то не распечатывал письма Лилиан. Теперь я распечатывал все.
Гвидо: «Флот мой. Палуба моя. Указ на неё не влезет — я проверял. Если понадоблюсь — зови. Если не позовёшь — приду сам. Сабине поклон. Г.»
Дорсан — коротко, тяжело, с ошибками: «Я с тобой. Элена говорит — правильно. Т. Д.»
Ренье: «Валеро. Прости. У меня жена и дочь. Их не трогали — и, может быть, не тронут, если я буду сидеть тихо. Я буду сидеть тихо. Прости. Ренье». Я перечитал это письмо дважды. Потом положил его в ящик. Я не мог его винить. Я сам семь лет сидел тихо.
Остен ответил не мне — Совету. Его письмо зачитали в Альбере и прислали мне копию, — видимо, чтобы я знал. «Дом Остен — с троном. Право истинной — основа порядка. Отказ от него — бунт против самой крови. Валеро должен быть судим».
От Остена пахло сорванным листом даже на копии.
А потом пришло письмо от Мартена Лаваля.
Я узнал почерк раньше, чем развернул. Мартен — лорд Лаваль, из западных домов, на три года старше меня. У Сорро он командовал правым крылом. В последнюю ночь перед битвой мы сидели с ним на скале у моря, и он рассказывал мне про свою дочь — ей тогда было четыре года, и она звала «папой» всех подряд, даже лошадей. Мы смеялись. А утром он прикрыл мне спину, когда тессийский огонь пошёл на мой фланг, и сжёг себе крыло до кости.
«Арман. Ты мне был братом у Сорро. Ты им остаёшься. Но у меня Агнесса, ей теперь пять, и жена, и земля, и сто человек, которые живут на этой земле. Если я встану рядом с тобой — у меня отнимут всё, как у тебя отнимают Сарран. Я не могу. Я выбираю трон. Не потому, что он прав. Потому, что он сильнее. Прости. Если когда-нибудь встретимся в небе — я не буду целиться в голову. Обещаю. М.»
Я сидел в карт-комнате с этим письмом в руках, и за окном садилось солнце, и в гавани кричали чайки.
«Я не буду целиться в голову».
Мартен. Который сжёг себе крыло, чтобы прикрыть мне спину. Теперь он выбирал трон — и обещал не целиться в голову. И я понимал его. Вот что было хуже всего. Я понимал каждое слово.
Я не стал отвечать. Я положил письмо в ящик, рядом с письмом Ренье. Потом достал оба и положил на стол — сверху, чтобы видеть.
Пусть лежат. Пусть я помню, что каждый из них выбрал, — и почему.
* * *
Ирис
Письмо из Саррана пришло ещё через день — с телегой, которая везла в Тальму вино из Ферры.
Его писала не Пия: Пия не умела писать. Его писал деревенский писарь из долины, под её диктовку, — я поняла это сразу, по тому, как фразы обрывались посередине, будто Пия замолкала и думала, а писарь ждал.
«Молодому лорду и госпоже Камилле от Пии, кланяюсь. Приходили люди с бумагой. Много. Всё переписали. Сказали — скоро замок в казну, виноградники в казну, всё в казну. Я сказала — берите. Только кухню не отдам. Они смеялись. Потом один хотел снять с полки урны, сказал — это тоже в казну, раз в замке. Я сказала — это не замок, это пепел. И не дала. Урны теперь в подвале, где бочки, за третьей от стены, под мешковиной. Никто не найдёт. Кошка жива — мать котёнка, что Нико увёз. Пия».
Кора дочитала письмо вслух, на кухне, и долго молчала.
— Это не замок, это пепел, — повторила она наконец. — Вот же старая. Вот же… — Она отвернулась к плите. — Двенадцать лет одна ждала. Теперь опять.
— Мы её заберём, — сказала я.
— Заберём, — сказала Кора. — Когда будет куда.
Лилиан не пришла к ужину.
Я нашла её на крыше — на том плоском куске у трубы, где по вечерам сидели мы с Арманом. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на север. В руке у неё была бумажка — с голубиной лапы, с красной ниткой.
— Он под стражей, — сказала она, не оборачиваясь. — Дома. В своих покоях. Отец приставил к нему гвардию — «для его безопасности». Его не выпускают даже в библиотеку. — Она протянула мне бумажку. — Это последнее, что он успел.
Почерк — ещё мельче, ещё торопливее.
«Л. Я под ключом. Отец говорит — ради моей же пользы. Он хочет, чтобы в День Сорро я стоял у курильницы рядом с ним. Первым из лордов. Я не знаю, смогу ли отказаться. Не пишите больше — эти письма тоже прочтут. Берегите себя. И её. Э.»
«Первым из лордов».
Я поняла раньше, чем дочитала. Наследник — у курильницы. Рядом с отцом. Первым. Когда задымится Аромат единства — первый вдох будет его.
— Он один, — сказала Лилиан. Голос у неё дрогнул. — Сударыня. Он совсем один там. С гвардией за дверью и с отцом, который… — Она не договорила.
Я села рядом с ней. Обняла за плечи. Она не плакала — она смотрела на север сухими, огромными глазами, и я вдруг поняла, что она думает. Что-то решает. Так же, как я сидела когда-то на стене в Сарране и решала.
— Лилиан, — сказала я.
— Я знаю, — сказала она. — Я ничего не сделаю. Пока.
«Пока».
Я не стала спорить. Я помнила, как это — когда тебе говорят «не надо», а ты уже знаешь, что надо.
* * *
Голубь от Матео прилетел на закате седьмого дня.
Арман развернул записку в карт-комнате форта, при мне, — и я видела, как меняется у него лицо. Он не стал читать про себя. Он прочитал вслух.
«Милорд. Флот вышел из Альберы сегодня на рассвете. Двенадцать кораблей. Гвардия — на шести. С ними драконы. Брас. Кассар. Лаваль. Ещё двое с севера — не знаю имён. Все пятеро пахнут одинаково, говорят люди на пристани, — горько, как полынь. Идут на юг. Вдоль берега. К вам. Ваш Матео».
Он опустил записку.
За окном карт-комнаты темнело море. Гавань Тальмы — рыбацкие лодки, два торговых судна, «Буревестник» Гвидо, пришедший вчера с почтой. Форт на холме. Город на берегу. Улица Медных Весов. Лавка. Задняя комната, где Сабина и Мелисса разливают по склянкам лаванду с мёдом.
— Пять дней морем, — сказал Арман. — Меньше, если ветер. Драконы — за ночь.
— Они не полетят за ночь, — сказала я. — Они пойдут с флотом. Им нужен не ты. Им нужна Тальма. Чтобы ты пришёл сам.
Он посмотрел на меня.
— Двенадцать кораблей, — сказал он тихо. — И пять драконов на поводке. Против одного форта, одного адмирала и одного меня.
Он не сказал «проиграем». Он никогда не говорил этого слова.
Но я услышала.
Глава 7. Седьмая табличка
Седьмую табличку я оставила напоследок, потому что боялась её.
Она была серой — не от дыма, а от старости, как бывает серым камень, который сто лет мыл дождь. Трещина шла через всё поле наискось, от верхнего угла до нижнего, и глина по краям трещины крошилась, если тронуть. Я не трогала. Я держала её на ладони, на чистом льне, и грела второй ладонью сверху — так осторожно, словно грела в руках что-то живое.
Нико сидел напротив, с углём и бумагой. Фитиль — под столом. За окном лаборатории шумела улица Медных Весов: город готовился к осаде, и это было слышно.
— Читай, — сказал Нико.
Я поднесла табличку к лицу.
* * *
Первые ноты я знала.
Мирра — тяжёлая, сладкая. Огонь — и сразу смола, без паузы, и смола — пустота. «Огонь трона взял смолу без выбора». Это было на третьей табличке. Здесь — снова, как напоминание. Как в начале главы повторяют то, что было в прошлой.
Потом — новое.
Пауза. Долгая — три ряда кружков. Потом огонь — горький, дикий, — и под ним, совсем тихо, тонко, — смола. Не пустота. Смола. Она возвращалась.
— «Когда огонь взят без выбора», — прочитала я медленно, по нотам, — «верни выбор».
Нико записал.
Дальше шли ноты, которые я знала по отдельности, но никогда — вместе.
Огонь — чистый, не горький, и после него нота, которую я сначала не поняла: тёплая, долгая, без дыма. Как огонь, который горит не потому, что его разожгли, а потому, что сам хочет гореть. Пауза. Потом смола — и после неё та же нота. Тёплая, долгая. Сама.
— «Огонь, отданный сам», — сказала я. — «Смола, отданная сама».
Потом — пауза, и в паузе — что-то живое, тёплое, без дыма вовсе. Кожа. Человеческая кожа. Не смола, не огонь — просто тело. И рядом с кожей — та нота, которой хранительницы подписывали таблички. Пудра ирисового корня.
Моя нота.
— «Открытая кожа у огня», — прочитала я. Голос дрогнул. — Открытая. Как я. Как мама.
Нико поднял голову.
— Это всё? — спросил он. — Огонь сам. Смола сама. Открытая кожа. Это три. Должно быть больше, да? Там ещё есть.
— Есть.
Я поднесла табличку ещё ближе. К самой трещине.
После кожи — пауза. Короткая. И потом нота, которой не было ни на одной из шести табличек. Тусклая. Серая. Холодная, как зола в очаге, который погасили и не разжигали много лет. Как…
Я не знала, как что.
Я знала только, что она грустная. Самая грустная нота, какую я слышала в жизни. Хуже горькой зелени. Хуже «Пустоты». Горькая зелень — это насилие, «Пустота» — это смерть. А эта была… потерей. Как пахнет вещь, которую когда-то любили, а потом положили в сундук и забыли.
После неё — одна нота. Короткая, тёплая — «огонь сам».
И потом — трещина.
Глина по краям трещины раскрошилась давно, ещё в нише, и запах ушёл вместе с ней. Дальше было пусто. Совсем. Я грела, нюхала, грела снова. Пусто. Если там и было продолжение — оно лежало сейчас под тремя плитами на Дымном мысу, в зале, который засыпало огнём Браса.
— Ну? — сказал Нико. — Что там? Последнее?
Я опустила табличку.
— «И то, что осталось», — прочитала я, — «от погашенного выбора».
* * *
Я пробовала собрать его три дня.
Без последнего — без того, что «осталось», — просто чтобы понять, что получится. Чешуя Армана — у меня ещё была половина в подкладке юбки, и я не тронула её: эту половину я берегла с зимы, сама не зная для чего. Взяла другую — ту, что Арман отдал мне сам, свежую, сбросив на тренировке во дворе форта. Смола — мой ладанник с мёдом. Открытая кожа — моя.
Получалось что-то тёплое, хорошее, честное — и совершенно бессильное.
Я не могла этого проверить. У нас не было ни одного дракона на поводке. Арман был свободен. Но я и без проверки слышала: это не то. Как песня, из которой вынули припев. Слова на месте, мелодия на месте — а песни нет.
— Чего-то не хватает, — сказал Арман, нюхая ленточку. Он сидел на подоконнике лаборатории, перевязанный, бледный, потому что Кора выпускала его из постели только ко мне и в форт. — Не знаю чего. Как будто… как будто дом, а в доме никто не живёт.
— Того, что осталось, — сказала я.
— От погашенного выбора.
— Да.
Он долго смотрел на ленточку. Потом сказал:
— Я погасил выбор. Свой. Твой. В Зале курильниц. Водой на угли. — Он помолчал. — Что от него осталось, Ирис? Пепел?
Я не ответила.
Пепел. Я подумала об этом ещё в первый вечер, над табличкой. Если это пепел, — значит, нужно то, что вода оставляет от брачной курильницы. Наш пепел. А такого у нас было…
У нас было две урны. В Сарране. В подвале, где бочки, за третьей от стены.
Я не сказала этого вслух. Табличка говорила «то, что осталось», но не говорила — чьё. И сколько.
Тесса сказала это за меня — сама того не зная.
Она зашла в лабораторию вечером, с подносом склянок для укупорки, и остановилась у стола, где лежала седьмая табличка. Рыжая, худая, с красными от щёлока руками. Наклонилась — она теперь наклонялась ко всему, что пахнет, как Нико, — и вдруг побледнела.
— Это что? — спросила она шёпотом.
— Табличка. Старая. Что ты слышишь?
Тесса молчала долго.
— Мамину ленту, — сказала она наконец. — У мамы в сундуке. Серая, на дне, под бельём. Её отец погасил, когда мне было шесть. Мама её никогда не доставала. А я доставала — тайком. Нюхала. — Она сглотнула. — Она пахла вот так. Холодным. И чуть-чуть — мамой.
Она поставила поднос и вышла, не дожидаясь, что я скажу.
Я сидела над табличкой и думала о коробке тёмного дерева с медной застёжкой, которая стояла у Коры в комнате, на полке над кроватью. Там лежала её лента. Выцветшая до цвета пыли. Двадцать два года.
* * *
Город готовился.
Я видела это из окна лаборатории — каждый день, с утра до ночи. Тальма не плакала и не бегала. Тальма считала.
Арман — в форте, перевязанный, злой, — разослал по городу ветеранов с ключами от колодцев: воду теперь брали по очереди, по меткам на ведре. Сержант Бруно с солдатами гарнизона таскал на холм к форту мешки с зерном из портовых складов. Хлеб считали: Кора и Сабина сидели вечером в задней комнате над Джулиными отцовскими книгами и делили муку на дни. Пекарь напротив, тот, чья жена прятала Элену, сказал, что будет печь, пока есть дрова, — а когда дрова кончатся, будет печь на мебели.
Детей решили прятать в подвалах. В винном погребе «Якоря», в подвалах ратуши, в старых соляных складах у гавани — там стены толще всех в городе. Мариса ходила по улицам с Нунцией и записывала: сколько детей, где живут, какой подвал ближе.
А кухни взяли женщины.
Никто не решал — просто взяли. Сабина пришла в первый же день в форт, к Арману, в фартуке, с мыльными руками, и сказала: «Гарнизон надо кормить. Сто двадцать человек. У вас повар один и тот пьёт. Дайте мне кухню». Арман дал. Через день на кухне форта командовали Сабина, Элена и Мелисса, а повар чистил котлы и был счастлив, что его не выгнали.
Кора — на своей кухне, у лавки. Для улицы Медных Весов. Для ветеранов. Для детей.
Ансельм таскал ей мешки.
Одной рукой. С пристани, по улице, мимо рыбного ряда, на плече — мешок муки, мешок соли, корзина рыбы. Ставил у порога, вытирал лоб и уходил за следующим. Кора ругалась: «Надорвёшься, дурень однорукий! Тебе кто велел?» Ансельм отвечал: «Никто», — и шёл за следующим.
На третий вечер он принёс ей рыбу. Не корзину — одну. Большую, серебряную, только что из сети. Положил на стол, на чистую доску, и стоял, глядя в пол.









