
Полная версия
Город на чужих швах: Ключ без имени

Артем Новых
Город на чужих швах: Ключ без имени
Пролог. До имени
Лисов спустился в подвал, не включая свет на лестнице. Наверху было ещё тихо, но тишина в здании никогда не означала, что оно пустует. Где-то щёлкало отопление, за стеной проходила вода, а старые балки отзывались на перемену температуры коротким сухим скрипом. Он знал эти звуки и не стал ждать, пока они стихнут.
У нижней ступени он остановился. Из комнаты тянуло прохладой и слабым запахом пыли. Свет из коридора доставал лишь до первого ряда стеллажей. Дальше предметы распадались на тёмные прямоугольники, и он различал их не сразу. Лисов подождал, пока глаза привыкнут, потом включил фонарь.
Сначала он увидел пальто.
Оно было знакомым. Не потому, что у него имелась причина помнить каждую складку, — просто он видел Нину в этом пальто. Видел достаточно раз, чтобы теперь не спутать его с другим. Ткань легла поверх тела неровно, один край задрался, рукав съехал к локтю.
Он не приблизился сразу. На полу между ним и женщиной лежала полоса света, и по ней можно было пройти, не задев ни стеллаж, ни стену. Лисов отметил это, хотя не собирался никуда торопиться. Потом посмотрел на лицо.
В полумраке оно казалось чужим. Или незнакомым. Он не был уверен, что сумел бы узнать женщину, даже если бы увидел её при дневном свете. Нина выглядела иначе, когда стояла, говорила, двигалась. Мёртвое лицо не подтверждало ничего. Оно не давало права произнести имя.
Лисов всё же произнёс его про себя.
Пальто было достаточно знакомым, чтобы заменить лицо для того, кто уже ждал объяснения. Не навсегда. Не для тех, кто станет проверять каждую примету. Но на первое время. Первое имя обычно держалось дольше, чем первое сомнение.
Он подошёл ближе и присел на корточки. Женщина не дышала. Лисов не искал причину смерти и не пытался определить, когда она умерла. Он не тронул лицо, не стал осматривать карманы. От него требовалось не установить, кто она, а сделать так, чтобы вопрос на какое-то время показался решённым.
Рука женщины лежала ладонью вверх. Правый рукав задрался, обнажив запястье.
Лисов задержал на нём взгляд.
На коже не было ожога.
Он помнил ожог на запястье Нины: неровную светлую полосу, которую однажды увидел, когда та закатала рукав. Не знал, откуда он взялся. Не спрашивал. Но запомнил — не потому, что тогда считал это важным, а потому, что люди часто помнят случайные подробности лучше тех, которые им следовало бы запомнить.
Эта женщина не была Ниной.
Он мог бы остановиться на этом. Мог бы подняться, выйти в коридор и позвать кого-нибудь, не произнося ни одного имени. Но пальто уже лежало на чужих плечах, а её рука была открыта. Обе детали говорили разное. Чтобы сдвинуть чашу весов, требовалось лишь одно слово — и человек, готовый произнести его с уверенностью.
Лисов выпрямился и снова посмотрел на рукав.
Он не стал натягивать ткань до самых пальцев. Это выглядело бы слишком заботливо и слишком похоже на попытку что-то спрятать. Лишь расправил край пальто, чтобы тот не топорщился, и опустил рукав на запястье. Движение заняло несколько секунд. Его ладонь не коснулась кожи.
Женщина осталась лежать так же, как прежде. Изменилось только то, что теперь пальто смотрелось целее: знакомый воротник, знакомый рукав, знакомая вещь на незнакомом теле. Для случайного взгляда этого могло хватить. Для внимательного — нет.
Он проверил, что лицо не скрыто полностью. Не стремился придать телу естественный вид: живому человеку незачем объяснять, почему он лежит на полу, мёртвому объяснений не требовалось вовсе. Но если его нашли бы в темноте и сразу спросили, кто это, первым ответом должно было стать не молчание.
На лестнице ничего не происходило. Лисов слышал вентиляцию и слабый гул здания. Свет фонаря был направлен на пол, но он всё равно погасил его. Теперь комнату освещала полоска из коридора. Он не хотел, чтобы кто-то, ещё не войдя, увидел слишком много.
Он вернулся к верхней ступени и остановился там, где его можно было заметить из комнаты. Он не знал, через сколько минут появится первый человек. Может быть, кто-то пройдёт мимо и спустится за бумагой. Может быть, дверь останется закрытой до утра. Рассчитывать на точный час было бы ошибкой. Лисов не любил ждать, не зная, чего ждёт, но уходить не стал.
Пальто было знакомым. Запястье — нет.
Эту разницу можно было объяснить, если не задавать лишних вопросов. Чужая одежда могла оказаться на другом человеке. Люди меняли пальто, брали чужое, оставляли своё. А ожог мог быть закрыт тканью, плохо различим или вообще замечен только теми, кто знал, где искать. Лисов перебрал эти варианты, но ни один не сделал тело Ниной.
Ему не нужно было верить в собственную версию. Ему нужно было только не дать остальным сразу отвергнуть её.
Он знал, как работает первое объяснение. Человек видит знакомую вещь и хочет узнать в ней того, кого ожидал. Потом слышит имя. После этого смотрит на остальное уже с вопросом, что может подтвердить названное. Если обнаруживается что-то неподходящее, ему приходится решить, важнее ли эта новая деталь прежнего ответа. Многие откладывают такое решение. Иногда на несколько минут. Иногда на годы.
Лисов ничего не знал о том, кто и зачем оставил женщину в подвале. Не знал, откуда взялось пальто и кому оно принадлежало прежде. Эти вопросы он не стал задавать себе вслух. Ответы не требовались для того, чтобы сделать следующий шаг.
В коридоре раздались шаги.
Лисов не двинулся с места. Шаги приблизились, замерли у двери, потом кто-то вошёл. Человек остановился почти сразу. В темноте его лицо было неразличимо, но Лисов заметил, как тот оглянулся на лестницу — словно проверил, нет ли за ним ещё кого-то.
— Ты здесь? — спросил вошедший.
Лисов не ответил сразу. Он дождался, пока незнакомец посмотрит в сторону пола.
— Не подходи, — сказал он.
Человек прислушался, будто не был уверен, что понял.
— Что там?
— Женщина.
— Мёртвая?
Лисов кивнул.
Незнакомец остался у порога. Он не стал спрашивать, почему Лисов не позвал на помощь. Не спросил, откуда тот знает. Сначала вглядывался в темноту, стараясь различить лицо, потом перевёл взгляд на пальто.
— Это Нина? — спросил он.
Лисов мог промолчать. Мог сказать, что не знает. Мог попросить света. Имя ещё не прозвучало, и одно молчание оставило бы его там, где оно было: в голове одного человека.
— Да, — сказал Лисов.
— Ты уверен?
— Нина Гринёва.
Он произнёс имя и фамилию так, как произносят то, что уже установлено. Незнакомец не подошёл ближе, но плечи у него немного опустились. Теперь у него было объяснение. Неполное, но пригодное, чтобы начать действовать.
— Ты её знаешь?
— Да.
Это была правда, если растянуть её достаточно широко. Лисов знал Нину. Это не означало, что он знал женщину, лежавшую в подвале. Но разницы, которую нельзя было увидеть, легко не заметить.
— Что делать?
— Позвони.
Незнакомец достал телефон. Пальцы у него двигались неловко; экран несколько раз погас, пока он набирал номер. Лисов не спросил, кому именно он звонит. Не назвал адрес — тот был известен обоим. Когда на том конце ответили, незнакомец коротко сообщил, что в подвале нашли женщину, и добавил, что Лисов узнал её как Нину Гринёву.
Лисов услышал собственное имя, произнесённое рядом с другим. Это уже звучало не как версия, придуманная им в темноте. Теперь она принадлежала двоим.
Он остался у лестницы, пока незнакомец говорил. Потом тот сбросил вызов и посмотрел на него.
— Ты остаёшься?
Лисов мог бы уйти. Ещё ничего не было записано, ему никто не задавал официальных вопросов. Но если бы он исчез до приезда остальных, это стало бы отдельным обстоятельством. Он не искал оправданий. Просто решил, что оставаться безопаснее, чем уходить.
— Останусь.
Они больше не разговаривали. Незнакомец то и дело смотрел на телефон, ожидая обратного звонка. Лисов не спрашивал, кто приедет и когда. Его взгляд возвращался к комнате — не к лицу, а к пальто. Он не пытался ещё раз убедить себя, что ошибся.
Когда сверху донеслись новые шаги, незнакомец отошёл от двери. В коридоре кто-то произнёс его фамилию, потом назвал Лисова. Голоса приблизились. Вошедшие остановились, услышав короткое объяснение. Кто-то включил свет. Подвал стал другим: не потому, что изменился, а потому, что теперь на него смотрело несколько человек.
Один из вошедших подошёл ближе, но не тронул тело.
— Это та самая женщина? — спросил он.
Лисов посмотрел на пальто.
— Нина Гринёва.
— Вы уверены?
Он опять мог сказать, что не знает. В ответе ещё оставалось место для сомнения, если он сам его оставит. Но другой человек уже ждал — не столько доказательства, сколько направления.
— Я её узнал.
Эти слова тоже можно было произнести честно. Он узнал пальто. Не женщину.
Никто не попросил его объяснить, когда он видел Нину последний раз. Никто пока не спросил, почему её рукав прикрывает запястье. На этом этапе имя было нужнее подробностей. Кто-то велел отойти, кто-то ответил, что скоро прибудут люди, которые разберутся. Лисов отошёл к стене, не покидая подвал.
Пока все говорили друг с другом, он разглядел, что рукав снова сдвинулся. Узкая полоска запястья оказалась на свету. Лисов увидел чистую кожу и ничего не сказал. Не подошёл, чтобы поправить ткань. Не отвёл чужое внимание. Он уже назвал имя; теперь любой следующий жест мог стать заметнее самой ошибки.
— На руке следов не видно, — заметил кто-то.
Лисов не ответил.
— Это точно Нина? — спросил другой голос.
— Предварительно, — сказал он.
Слово прозвучало мягче, чем прежнее утверждение, но не отменило его. «Предварительно» позволяло оставить имя на месте и одновременно отложить ответственность за него. Лисов не знал, кто первым выбрал это слово — он или человек, которому оно понадобилось. Он только услышал, как его повторили.
Кто-то записывал сказанное. Лисов видел блокнот, но не смог прочесть, что именно в нём появлялось. Он не стал заглядывать через плечо. Запись не была опознанием, подписью или приговором. Это была начальная версия, которая должна была пережить первые минуты, пока остальные не зададут вопросы.
Так он себе сказал.
Люди двигались осторожно, но не бесшумно. Каждый старался не мешать другому и всё же занимал своё место: у двери, на лестнице, у стены. Вскоре в подвале стало теснее, хотя никто не подходил к телу. Лисов остался там, где его оставили. Он отвечал, когда к нему обращались, и молчал, когда не спрашивали.
Ему задали несколько вопросов. Он говорил, что знал Нину, что видел её раньше, что узнал пальто. Когда его спросили, уверен ли он, ответил: «По тому, что я вижу, да». Эта формулировка была менее прямой. Она не была честнее.
Он не сказал про ожог. Не сказал, что тело не Нины. Не сказал, что не знал, кто лежал на полу до того, как назвал её. Никто не требовал от него перечня сомнений. Его спрашивали, кому принадлежит пальто и узнаёт ли он женщину. Он отвечал только на это.
На лице лежащей женщины застыло выражение, которое не имело отношения к Нине. Лисов отвёл взгляд прежде, чем успел понять, что именно показалось ему чужим. Женщины в этом мире могли быть похожи друг на друга, если смотреть издали или в плохом свете. Но близость, пальто и имя не делали их одним человеком.
Он не знал, где была настоящая Нина. Не знал, что с ней произошло и почему её имя понадобилось здесь. Знал только, что лежавшую перед ним женщину нельзя было назвать ею — если считать правдой то, что он сам видел.
Он не считал.
— Вы останетесь? — спросил кто-то у двери.
Лисов посмотрел на человека, задавшего вопрос. Потом — на тело.
— Да.
— Придётся подождать.
— Я понимаю.
Он остался. Не потому, что мог всё объяснить, и не потому, что хотел следить за каждым, кто войдёт. Уход был бы ещё одним ответом, которого от него не просили. Он выбрал молчание и место у стены.
Через некоторое время имя произнесли снова. Уже не только он — кто-то повторил его, обращаясь к другому человеку. Лисов услышал «Нина» и заметил, как остальные поворачиваются к пальто, а не к руке.
Он не исправил их.
Пока всё оставалось так, как он и задумал: тело в подвале, знакомое пальто, произнесённое имя. Но ничего из этого не доказывало, кто была погибшая, кто оставил её здесь и где находилась настоящая Нина.
Лисов мог это сказать.
Он не сказал.
Глава 1. Под улицей
Телефон зазвонил, когда они уже свернули с большой улицы.
Гущин не сразу снял руку с руля. Дождь шёл мелкий, ровный, почти невидимый в свете фар; на стекле он собирался в тонкие дорожки, и дворники лениво сдвигали их в стороны. Дик, сидевший рядом, перестал жевать, прислушался к мелодии и посмотрел на телефон у Гущина на коленях.
— Бывший отдел? — спросил он.
Гущин взглянул на экран. Номер был незнакомый, но код района он узнал.
— Похоже.
Он включил громкую связь.
— Гущин.
— Родион Валерьевич? Это из районного. Нашли женщину в архиве Ростовых. Подвал. Пока похоже на ограбление, но хотелось бы, чтобы вы посмотрели.
Гущин взглянул на дорогу. На перекрёстке загорелся красный, машина остановилась. На тротуаре женщина под зонтом придерживала за руку мальчика, который перепрыгивал через лужи и каждый раз попадал в воду.
— Я уже не в отделе, — сказал Гущин.
— Я знаю. Неофициально. Просто взгляд со стороны. Тут всё… — На том конце помолчали. — Неважно. Если не хотите, не приезжайте.
Связь оборвалась. Гущин убрал телефон.
— Неофициально, — повторил Дик. — Самое любимое слово людей, которые не хотят потом отвечать за официальное.
— Можем не ехать.
— Можем. Но ты уже включил поворотник.
Гущин не стал его выключать. Когда загорелся зелёный, он свернул в сторону архива.
Архив Ростовых находился в старом здании, которое когда-то было жилым домом. Его не перестраивали целиком — только латали, меняли трубы и добавляли замки. По фасаду тянулись следы нескольких ремонтов: новая штукатурка обрывалась у старых кирпичных выступов, оконные рамы были разного цвета. У входа мигала синяя лампа полицейской машины.
Гущин припарковался за ней, заглушил двигатель и пару секунд не выходил. Смотрел на входную дверь, на свет в окнах второго этажа, на узкий козырёк, под который сносило дождь.
— Здесь хотя бы не жарко, — сказал Дик.
— Ещё не вошли.
— Уже лучше, чем в машине. Тут пахнет сыростью, а не моими бутербродами.
Гущин взял куртку с заднего сиденья и вышел. Дик последовал за ним. Дверь машины не закрылась с первого раза: он снова потянул ручку, проверил замок и только потом пошёл к входу.
У двери стоял полицейский в форме. Увидев Гущина, он пропустил его внутрь и кивнул Дику.
— В подвале, — сказал он. — Начальник там.
— Кто обнаружил? — спросил Гущин.
— Сотрудник архива. Пришла утром, спустилась за документами. Больше пока ничего.
Гущин не стал спрашивать, почему старый отдел позвал именно его. Если у человека есть причина что-то объяснять, он объяснит сам.
В здании пахло мокрым камнем и старой бумагой. На лестничной площадке первого этажа стояли две коробки с папками. На одной сбоку было написано «Описи», на другой надпись затёрлась. Кто-то накрыл их пластиковым листом, но тот сполз на пол.
Дверь в подвал была открыта. На ступенях лежала полоса грязи: с улицы принесли воду на подошвах. Ни один из них не наступил в неё, пока полицейский не показал, где можно пройти.
Внизу горела лампа. Свет был тусклый, желтоватый; под потолком тянулась труба, а стены на уровне плеч темнели от сырости. Между рядами стеллажей стоял стол, на столе — закрытая папка и стакан с высохшим ободком кофе. На полу у стола лежала женщина.
Дик задержался на верхней ступени. Гущин прошёл дальше.
Он уже видел такие сцены. Это не делало их привычными. Просто тело переставало быть загадкой, которую надо решить первой. Сначала — место, потом люди, потом слова.
— По вещам, найденным при ней, и словам Кима Лисова пока считают, что это Нина Гринёва, — сказал мужчина в штатском. — Хранительница архива. Лисов давно помогал Дорошу с помещением и утверждает, что узнал её. Официального опознания ещё не было. Сам Лисов уже уехал; медики скорой подтвердили только смерть.
Гущин посмотрел на лицо женщины. Оно было бледным, глаза закрыты. Пальто тёмное, воротник поднят. На рукаве остались капли воды; сырость подвала их не объясняла.
Правый рукав задрался. Запястье было открыто — гладкая кожа, никаких заметных отметин. Гущин отметил это и перевёл взгляд на стол.
— Что пропало? — спросил он.
— Пока выясняем. Ящики тронуты, одна полка пустая. Сами видите, архив. Бумаги могли оказаться ценными.
— Это версия?
— Рабочая.
Мужчина в штатском пожал плечами.
— Если у вас есть лучше, говорите.
Гущин ответа не дал. Он прошёл так, чтобы не пересечь следы на полу, и оглядел помещение. Дик спустился следом, остановился у стены и не стал подходить к телу.
— Грабитель ищет документы, находит женщину и уходит? — сказал Дик.
— Или приходит за женщиной, а документы забирает заодно.
— Тоже версия.
— Тоже удобная.
Дик посмотрел на него и всё-таки не удержался от сухого замечания:
— Хорошо. Хотя бы у версий есть друг для друга компания.
У дальнего стеллажа на полу лежали несколько папок. Верхний ящик старого шкафа оставили открытым; внутри было пусто. У стены стоял небольшой металлический сейф — закрытый, без следов взлома. Несколько коробок с полок сдвинули, одна лежала на боку. Всё это выглядело так, будто помещение не перевернули вверх дном, а лишь изобразили разгром.
Гущин посмотрел на полки. Пыль лежала ровно. На верхних досках, куда рука не дотягивалась без стремянки, не было ни полос, ни следов от коробок. Пыль сохранилась даже на выступающих краях папок. На одной полке её не хватало только на одном участке: узкий прямоугольник светлее остального, как будто там недавно стояла папка.
— Вы говорили, что полка пустая, — сказал Гущин.
— Одна папка, может, две. Проверяем опись.
— А пыль?
Полицейский оглянулся на стеллаж.
— Что пыль?
— Если бы здесь рылись, она была бы на полу и на соседних папках.
— Могли искать аккуратно.
— Или знали, какую именно папку искать.
Мужчина в штатском нахмурился, но спорить не стал.
Гущин медленно прошёл вдоль ряда, не касаясь полок. У самой стены, под зеркалом в тяжёлой раме, он заметил светлую линию. На тёмном полу от нижнего края рамы в сторону прохода тянулась тонкая свежая царапина.
Зеркало стояло чуть неровно. Его верхний край не совпадал с линией стеллажа.
— Его двигали? — спросил Гущин.
— Что?
— Зеркало.
Полицейский подошёл ближе, посмотрел на царапину, потом на раму.
— Могли и до нас. Здесь всё старое.
— Царапина свежая.
— Или просто раньше её не замечали.
Гущин не настаивал. Он присел, не касаясь пола, и посмотрел на след под углом. Царапина исчезала под зеркалом. С другой стороны рамы она не продолжалась.
— Есть фотографии до того, как вы вошли?
— Есть. Ребята сделали.
— Посмотрите, видна ли она там.
— Посмотрим.
Гущин выпрямился. Он пока не хотел решать, что означает след. Место могло быть повреждено раньше; зеркало могли двигать и сотрудники, и архивисты. Царапина была фактом. Всё остальное — догадкой.
— Тело кто-нибудь трогал? — спросил он.
— Никто. Нашли так.
— Вы уверены?
— Сотрудница сказала, что не трогала.
— Я не спрашиваю, что она сказала.
Мужчина в штатском замолчал, потом глянул на врача у входа в соседний проход.
— Врач зафиксировал положение. Следов волочения пока не увидел.
Гущин кивнул и обошёл стол с другой стороны. На столе почти ничего не было: закрытая папка и стакан с высохшим ободком кофе у края. Под столом, почти у ножки, лежала узкая бумажка. Гущин заметил её, обходя тело, но не стал подходить. На полу вокруг стола пыль была нарушена, а после обнаружения здесь уже успели пройти несколько человек. Без фотографий и точного порядка действий отделить поздние следы от тех, что появились раньше, было невозможно.
Дик подошёл к нему, не переступая ленту, натянутую возле тела.
— Если искали что-то большое, почему не открыли шкаф?
— Открыли.
— Там пусто.
— Может, потому что там всегда пусто.
— Это я и имею в виду.
Гущин присел у основания стеллажа. Нижняя доска не доходила до каменного пола; между ними оставалась щель, забитая пылью. В глубине мелькнул металлический блеск.
Он не стал сразу тянуться. Мужчина в штатском в этот момент отвернулся к врачу у входа в соседний проход, а Дик смотрел на открытый шкаф. Гущин знал, что должен сообщить о находке и дождаться её фиксации. Вместо этого он подтянул рукав куртки на ладонь и, прикрыв движение корпусом, вытащил предмет из щели.
Под полкой лежал небольшой тяжёлый ключ из потемневшей латуни, с короткой широкой головкой. К ней крепилась узкая металлическая пластина. Гущин прочёл номер: 1047213.
Дик посмотрел ему через плечо.
— От чего?
— Пока неизвестно.
— Ты нашёл его в комнате, где нашли тело.
— Нашёл у стены, под полкой.
Мужчина в штатском не обернулся. Гущин убрал ключ во внутренний карман куртки. Дик заметил движение, но ничего не сказал.
— Проверишь? — спросил он, когда они отошли к двери.
— Если найдём обычный замок.
— В подвале их тут должно быть достаточно.
Гущин посмотрел на дверь. Ключ в кармане не был похож на ключ от входа, но одна форма ничего не доказывала.
— Сначала разберёмся с бумажкой под столом, — сказал он.
Гущин указал фотографу на полоску бумаги, дождался снимка, потом попросил мужчину в штатском аккуратно поднять чек.
На обороте прилипла пыль. На лицевой стороне сохранилась часть надписи «Аптека» и несколько строк печатного текста. Дата расплылась, время читалось лишь частично. Товарная строка тоже сохранилась не целиком.
— Чек был в кармане? — спросил Гущин.
— Не знаю, — ответил мужчина. — В карманах ещё не работали.
— Значит, не трогайте пальто без врача и фотографа.
— Я в курсе.
Мужчина спрятал чек в отдельный пакет. Гущин не брал его в руки и не пытался читать через пластик. По чеку, возможно, удастся определить аптеку, если бумага не выцвела окончательно. Пока он знал только, что чек аптечный и, вероятно, недавний.
— Ограбление всё ещё самая удобная версия? — спросил Дик.
— Пока да.
— Тогда пусть будет удобная. Лишь бы не стала верной оттого, что её повторяют.
С лестницы донёсся глухой голос: кто-то позвал мужчину в штатском. Тот ответил, не отходя от двери. Гущин посмотрел на лестницу, потом на зеркало. Царапина у нижнего края рамы теперь казалась заметнее, чем прежде.
Он повернулся к выходу и увидел женщину на площадке. Та стояла выше, у поворота лестницы, в сером пальто. Лицо скрывала тень от перил. Женщина не смотрела на тело. Она смотрела вниз — на Гущина.
Он не знал, как долго она там стояла и слышала ли разговор. На короткое мгновение их взгляды встретились. Потом женщина повернулась и пошла вверх. Шаги прозвучали один за другим, ровно, без спешки.
— Вы её знаете? — спросил Гущин у полицейского.
Тот оглянулся на лестницу.
— Кого?
— Женщину в сером. Сейчас была наверху.
— Здесь весь день народ ходит. Сотрудники, родные, кто угодно.
— Её кто-нибудь записал?
— Пока не знаю.
Гущин поднялся на несколько ступеней, но там было пусто. В коридоре наверху двое полицейских разговаривали у двери. Он спросил, не видели ли они женщину в сером. Те не знали, кто прошёл мимо.
— Могла быть из архива, — сказал Дик, тоже поднявшись. — Или из полиции. А может, ты просто не разглядел, кто это был.
— Могла.
— Ты ведь тоже не знаешь.
— Поэтому и не сказал, кто это был.
У двери в подвал Гущин задержался. Сотрудница архива, обнаружившая тело, сидела на стуле у стены. На плечах у неё было чужое пальто. Кто-то задавал ей вопросы, говорил тихо, не торопил. Гущин не вмешался. Пока её показания были важнее его догадок.
Он вернулся вниз. Мужчина в штатском стоял у стола и разговаривал с врачом, не глядя в сторону дверей. Гущин вынул ключ из внутреннего кармана, прикрыв его ладонью, и проверил замок двери в подвал. Ключ не вошёл: бородка оказалась слишком широкой, а стержень — коротким.
Он перешёл к старому шкафу у стены. Ключ упёрся в скважину и дальше не пошёл. Дверь кладовой Гущин не тронул; к сейфу ключ не подносил и не пытался открыть его силой.









