Приключения коллежского асессора Мышкина и кота Генри

Ворон в клетке вдруг каркнул и сказал:

— Молодой человек, вы не могли бы меня выпустить? Я, знаете ли, птица свободная. И я могу помочь. Я знаю, где штаб-квартира. Потому что меня туда возили. Там... под землёй. Под Летним садом. Есть старые тоннели. Ещё со времён Петра. Там они и прячут памятник.

Мышкин и Генри переглянулись.

— Генри, — сказал асессор, — ты готов к подземелью?

— Я кот, — ответил Генри. — Я рождён для подземелий. Главное, чтобы там не было мышей.

— А если будут?

— Тогда я скажу, что они — свидетели. И возьму показания.

Мышкин открыл клетку. Ворон вылетел, покружил над ними и сел на плечо асессору.

— Меня зовут Аркадий, — представился ворон. — К вашим услугам. Я знаю все ходы и выходы. И ещё я умею считать до десяти и отличать квартального надзирателя от городового по походке. Погнали?

И они пошли. В Летний сад. К тайному входу под старым дубом. Там, где муравьи не спят — потому что их там никогда и не было.

А свинья под дубом, оставшись без зрителей, сняла свой костюм. Под ним оказался маленький лысый человечек в пенсне. Он вздохнул, достал записную книжку и написал: «День тридцать четвёртый. План "Басни" провалился. Переходим к плану "Эзоп". Срочно нужен новый памятник».

Потом человечек закурил папиросу, стряхнул пепел на газету с портретом Крылова и растворился в петербургском тумане.

Глава 7.

Летний сад в полночь был похож на декорацию к опере «Руслан и Людмила» — если бы эту оперу ставили сумасшедшие итальянцы с безденежьем. Фонари не горели, луна пряталась за тучами, и только редкие звёзды подмигивали сверху, будто говорили: «Мы бы помогли, но нам лень». Мышкин, Генри и ворон Аркадий стояли у старого дуба — того самого, под которым днём выступала лже-свинья.

— Итак, — прошептал Мышкин, оглядываясь по сторонам, — где вход?

Ворон Аркадий важно переступил с лапы на лапу.

— Под корнями. Третий корень от ствола. Если нажать на него в определённом месте — откроется люк. Я видел, как они это делали. Правда, тогда я был в клетке и не мог запомнить последовательность.

— Отлично, — вздохнул Мышкин. — У нас есть люк без кода. Генри, твоя очередь.

Кот подошёл к дубу, обнюхал корни, поскрёб кору когтями и вдруг сказал:

— Здесь пахнет... мёдом и порохом. И ещё чем-то странным. Как будто кто-то жарил блины в пороховом погребе.

— Это запах восемнадцатого века, — неожиданно подал голос дуб. Глухим, скрипучим голосом, от которого у Мышкина волосы встали дыбом. — Я старый дуб. Я помню Петра. Он сажал меня собственноручно. И приказывал поливать меня водой из Невы. Правда, я тогда был жёлудем. Но память у меня отличная.

Мышкин медленно повернулся к дереву. Дуб не шевелился. Но говорил — отчётливо, с лёгким немецким акцентом.

— Вы... вы говорите? — выдавил асессор.

— Все деревья говорят, молодой человек, — обиженно ответил дуб. — Просто не все хотят с вами разговаривать. Вы, люди, слишком шумные и пахнете неприятно. А я — дуб пенсионного возраста. Мне терять нечего. Ищите люк на седьмом корне. А не на третьем. Ворон перепутал. У него птичий мозг.

— Я не перепутал! — возмутился Аркадий. — Меня занесли в клетке задом наперёд!

— Молчать! — рявкнул Генри и решительно наступил на седьмой корень.

Земля под ногами дрогнула. Раздался щелчок, похожий на выстрел из пистолета, и прямо перед Мышкиным открылась чёрная дыра. Оттуда пахло сыростью, плесенью и типографской краской. Той самой.

— Вниз, — скомандовал Генри и прыгнул в темноту.

Мышкин перекрестился (хотя был атеистом) и полез следом. Ворон Аркадий уселся ему на шляпу, придерживаясь клювом за поля.

Лестница оказалась длинной, крутой и очень скользкой. Мышкин насчитал сто три ступеньки, потом сбился, потом перестал считать и просто молился, чтобы Генри внизу поймал его своей кошачьей грацией. Кот, разумеется, приземлился на все четыре лапы и уже осматривал подземелье.

Это был не просто тоннель. Это был настоящий подземный город. С арками, колоннами, старинными фонарями, в которых ещё теплился огонь (на керосине или на чём-то более древнем — непонятно). Вдоль стен стояли статуи: львы, грифоны, единороги и одна очень грустная цапля.

— Где мы? — спросил Мышкин, вытирая с лица паутину.

— Под Летним садом, — ответил Генри. — Только глубже, чем предполагали. Гораздо глубже. Смотри.

Кот указал на табличку, прибитую к колонне. На ней было выбито по-русски и по-голландски: «Подземная резиденция Петра Алексеевича. Посторонним вход воспрещён. Нарушителей будут кормить кашей три раза в день».

— Кашей? — удивился Мышкин. — Это жестокое наказание?

— Восемнадцатый век, — пояснил ворон. — Тогда каша была хуже пытки. Особенно перловая.

Они двинулись по тоннелю. Своды становились всё выше, стены — всё шире. Вскоре они вышли в огромный зал, освещённый сотнями свечей. В центре зала стоял... памятник Крылову. Целехонький, невредимый, с добродушной улыбкой на бронзовом лице. Вокруг памятника сидели животные. Настоящие. Заяц, белка, ёж, лиса, и даже волк — правда, волк был привязан к батарее, потому что, видимо, не разделял всеобщего энтузиазма.

А на постаменте памятника, скрестив лапки, сидел второй кот. Чёрный, с белым пятном на груди в виде бабочки. Он смотрел на Генри с выражением профессионального интереса.

— А, коллега, — сказал чёрный кот голосом, похожим на потрескивание граммофона. — Давненько не виделись. С тех пор как мы вместе не ловили мышь в Зимнем дворце. Ты, как я погляжу, всё ещё работаешь на людей?

Генри прищурился.

— Кто ты? — спросил он.

— Не узнаёшь? Я — Базилио. Бывший кот самого Крылова. Да-да, тот самый, которого Иван Андреевич увековечил в басне «Кот и Повар». Только он меня выставил не в лучшем свете. Сказал, что я ел пирог, который сторожил. А я не ел! Я его... нюхал! И вообще, Крылов был тиран! Он заставлял меня слушать его басни по десять раз на дню!

— И поэтому ты украл памятник? — удивился Мышкин.

— Не только я, — Базилио спрыгнул с постамента. — Мы — Общество Восстановления Попранной Справедливости Героев Басен. Вас, кажется, ворон предупредил? Мы требуем, чтобы Крылов публично извинился перед всеми животными, которых он высмеял. А поскольку Крылов мёртв, мы требуем, чтобы его памятник принёс извинения.

— Памятник не умеет извиняться, — заметил Генри.

— Научим, — зловеще пообещал Базилио. — У нас есть специалист по бронзе. Вон там, в углу.

Мышкин посмотрел в угол. Там, в кресле-качалке, сидел скелет. Настоящий человеческий скелет, в напудренном парике и камзоле с жабо. Скелет держал в руках книгу «Басни Крылова» и водил по страницам костяным пальцем.

— Это профессор Бронзенштейн, — представил Базилио. — Он был скульптором. Умер в прошлом веке. Но мы его оживили. Ненадолго. С помощью особой настойки. Теперь он умеет заставлять памятники говорить. Правда, только по вторникам.

Скелет поднял голову, посмотрел на Мышкина пустыми глазницами и скрипуче сказал:

— Извините, молодой человек, вы не могли бы подать мне мой вставной зуб? Он упал под стол. Я без него плохо жую.

— Ты не можешь жевать, — возразил Мышкин. — У тебя нет желудка.

— Это предрассудки, — обиженно ответил скелет. — Желудок не нужен для процесса жевания. Нужны зубы. А они упали.

Генри подошёл к скелету, обнюхал его, чихнул и сказал:

— Это не скелет. Это муляж. Из гипса и куриных костей. Оживление — фальшивка. Тут пахнет столярным клеем и актёрским гримом. Базилио, ты нас разыгрываешь.

Чёрный кот усмехнулся. Затем медленно, с достоинством, снял с себя шкуру. Под ней оказался... маленький лысый человечек в пенсне. Тот самый, который раньше был свиньёй.

— Улики, — сказал человечек, поправляя очки. — Вы работаете с уликами, господин Мышкин. Это похвально. Но улики бывают ложными. Как и моя свинья. Как и этот скелет. Как и сам памятник. Смотрите!

Он хлопнул в ладоши. Памятник Крылову зашатался, съехал с постамента и превратился в груду картонных коробок, обклеенных бронзовой бумагой.

— Это был муляж, — сказал человечек. — Настоящий памятник мы спрятали в другом месте. И вы его никогда не найдёте.

— Найдём, — спокойно ответил Генри. — Потому что я уже понял, кто вы такой. Вы — профессор Безвкусный. Тот самый, который изобрёл «Эссенцию Седьмого Чувства». Князь Лобанов-Ростовский говорил о вас. Вы были его учителем. Но потом вы поссорились. Он хотел продавать воспоминания. Вы хотели продавать... что? Бессмертие?

Профессор Безвкусный побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел — видимо, репетировал эмоции.

— Откуда вы знаете? — прошептал он.

— Валериана, — ответил Генри. — Типографская краска. И любовь к театральным эффектам. Вы — химик. И вы ищете способ превратить животных в людей. Не буквально — символически. Вы хотите, чтобы герои басен ожили. Чтобы они потребовали справедливости. Чтобы они... — кот помолчал, — чтобы они заменили собой людей. Потому что животные, по-вашему, лучше. У них нет вкуса. Нет памяти. Нет совести. Они идеальные потребители вашей эссенции.

Профессор Безвкусный рассмеялся. Зло. Надтреснуто.

— Гениально! — воскликнул он. — Просто гениально! Вы, кот, умнее всех сыщиков Петербурга вместе взятых. Да, я хочу создать новый мир. Мир, где не будет обид, зависти, предательства. Потому что не будет вкуса. Не будет памяти о том, что вкусно, а что — нет. Люди станут животными. Животные — людьми. И все будут счастливы.

— Или несчастны одинаково, — возразил Мышкин. — Это не счастье. Это — серая масса.

— А что такое счастье? — парировал профессор. — Способность отличить уху от фиалок? Или способность не знать разницы? Я выбираю второе.

В этот момент в зале погасли свечи. Затряслись стены. Где-то глубоко под землёй раздался голос — мощный, раскатистый, как гром:

— А я выбираю первое!

Из стены вышли... Пётр Великий. Настоящий. Или очень хорошая голограмма. В ботфортах, с тростью, с усами и с выражением лица «я прорубил окно в Европу, а вы тут ерундой страдаете».

— Профессор Безвкусный, — сказал Пётр, — вы арестованы за порчу государственного имущества. Памятник Крылову — это культурное наследие. Я его утверждал лично. В 1838 году. Да, я уже был мёртв, но это не помешало мне проголосовать за.

— Вы — призрак? — спросил Мышкин.

— Я — Пётр Алексеевич, — гордо ответил царь. — Могу быть призраком. Могу быть человеком. Могу быть статуей, если нужно. Сейчас я — эксперт. И я требую, чтобы памятник вернули на место. Живо.

Профессор Безвкусный попятился, наступил на хвост чёрному коту Базилио (который, кстати, оказался просто нарисованным на картонке), упал в люк и исчез.

— Ушёл, — констатировал Пётр. — Но ничего. У меня есть его портрет. Я его нарисую и разошлю по всем волостям. А вы, коллежский асессор, найдите настоящий памятник. Он в Зимнем дворце. В подвале. Рядом с моей ботфортой. Я её там в 1725 году забыл.

И Пётр Великий растаял в воздухе, оставив после себя запах табака, смолы и лёгкое чувство неловкости.

— Генри, — сказал Мышкин, — мне это всё снится?

— Нет, — ответил кот. — Но лучше бы снилось. Идём в Зимний дворец. И побыстрее. Пока профессор не переплавил памятник на ложки.

Они выбрались из подземелья через запасной выход — прямо к Фонтанке. Ворон Аркадий каркнул прощально и улетел кормить птенцов. Генри потянулся. Мышкин закурил (хотя не курил). А над ними, в сыром петербургском небе, загоралась заря.

— Генри, — сказал Мышкин, — ты веришь в привидения?

— Я верю в сметану, — ответил кот. — Всё остальное — домыслы. Идём, Мышкин. Завтра нас ждёт памятник. И, возможно, вторая встреча с Петром. Надеюсь, он предложит нам хотя бы чаю. Я промок.

— Ты кот, — напомнил Мышкин. — У тебя шерсть.

— Шерсть не греет, когда душа мёрзнет, — философски заметил Генри и первым зашагал по набережной.

А где-то в подземелье, в темноте, профессор Безвкусный пересчитывал свои пузырьки.

— Ничего, — шептал он. — У меня есть план «Эзоп». И план «Лафонтен». И план «Крылов-2: Месть скульптора». Они ещё пожалеют. Все пожалеют.

Из темноты донеслось тихое:

— Мяу.

Профессор вздрогнул. Потому что это мяукал не кот. Это мяукала крыса. Говорящая. И у неё был очень знакомый голос.

— Здравствуйте, папа, — сказала крыса. — Я вернулась.

Глава 8.

— Папа? — переспросил Мышкин, когда они с Генри уже почти дошли до Офицерской. — Ты слышал, Генри? Крыса назвала профессора папой. У него что, дочь — грызун?

— У него дочь — человек, — мрачно ответил кот, не оборачиваясь. — Которая, судя по всему, превратилась в крысу. Добровольно или нет — вопрос. Помнишь «Эссенцию Седьмого Чувства»? Я говорил, что она может не только отнимать вкус и возвращать память. Она может... менять. Менять сущность.

Мышкин остановился как вкопанный.

— Ты хочешь сказать, что профессор Безвкусный превратил собственную дочь в крысу?

— Или она сама превратилась. В науке бывает. Помнишь того мопса? Платона? Он был профессором, а стал собакой. Не по доброй воле. Пробовал зелье на себе. Так что в этом деле всё возможно.

Они дошли до квартиры. Генри первым запрыгнул на подоконник, Мышкин упал в кресло, не снимая шинели. Голова шла кругом. Памятник Крылову, подземелье Петра, говорящий дуб, скелет из гипса, профессор-маньяк, а теперь ещё и крыса, которая называет его папой. За десять лет службы в сыскной полиции Иван Андреевич привык к чудесам. Но не к таким.

— Генри, — сказал он, — а ты уверен, что мы не спим? Может, нас отравили той самой эссенцией, и теперь нам всё мерещится?

— Уверен, — кот спрыгнул с подоконника и подошёл к столу. — Я спал всего два часа за последние сутки. В таком состоянии галлюцинации не бывают. Бывает только паранойя. А паранойя, в отличие от галлюцинаций, часто оказывается правдой.

В дверь постучали. На этот раз — не дворник Никифор, не квартальный Бобров, а маленькая, аккуратная посылка, перевязанная чёрной лентой. Посылка стояла на пороге сама по себе. Без посыльного.

— Это ловушка, — сказал Генри.

— Это улика, — возразил Мышкин и открыл коробку.

Внутри лежала крыса. Маленькая, серая, с розовыми лапками и умными глазами. На шее у неё висел крошечный бейджик: *«Лизавета Безвкусная, 1822 г.р.».* Крыса сидела на бархатной подушечке, держала в лапках кусочек сыра и читала... Уголовный кодекс Российской империи. Томик был открыт на статье «О краже памятников особой важности».

— Здравствуйте, — сказала крыса человеческим голосом. Голос был молодым, звонким, с лёгкой хрипотцой. — Вы, наверное, удивились. Я — Лиза. Дочь профессора Безвкусного. И я пришла сдаться.

Мышкин поперхнулся воздухом.

— Сдаться? В чём? Вы украли памятник?

— Нет, — крыса вздохнула и отложила Уголовный кодекс. — Памятник украл мой отец. Но я помогала ему. Сначала — по доброте душевной. Потому что он обещал вылечить меня. Видите ли, я... я не чувствую вкуса с рождения. Как и он. Как и многие члены нашего Общества. Отец создал эссенцию, чтобы вернуть нам вкус. Но что-то пошло не так. Я выпила её в семь лет. И с тех пор... — она развела лапками, — я крыса. Периодически. То превращаюсь обратно в человека, то снова. Обратно — только на полнолуние. И то если выпью особый эликсир.

— И где вы сейчас? — спросил Генри, пристально глядя на крысу. — В человеческом обличье или в этом?

— В этом, — Лиза потупилась. — Сегодня не полнолуние. И эликсир кончился. Отец обещал сделать новый, но он всё время занят своими планами. Я устала. Я хочу домой. К маме. Но мама живёт в Твери и думает, что я учусь в Смольном.

Мышкин почувствовал, как у него защипало в глазах. История была трагичной. И одновременно абсурдной. Дочь профессора — крыса. Читает Уголовный кодекс. Хочет сдаться властям.

— Лиза, — мягко сказал он, — вы знаете, где ваш отец прячет настоящий памятник Крылову?

— Знаю, — кивнула крыса. — В подвале Казанского собора. Там у него тайная лаборатория. Он делает там новую партию эссенции. На этот раз — для превращения людей в животных. Он хочет, чтобы все, кто когда-либо обижал героев басен, стали теми, кого они обижали. Чиновников — в муравьёв. Генералов — в волков. Журналистов — в сорок. А себя... себя он хочет превратить в слона. Потому что слон никого не боится.

Генри фыркнул.

— Слоны боятся мышей. Ваш отец, кажется, не читал басню «Слон и Моська».

— Он её терпеть не может, — призналась Лиза. — Говорит, что это клевета на слоновью породу.

Мышкин встал. Усталость прошла. На её место пришло холодное, сосредоточенное спокойствие — то самое, которое Генри называл «режимом берсерка без бутерброда».

— Идём, — сказал асессор. — В Казанский собор. Генри, ты со мной?

— А куда я денусь, — вздохнул кот. — Хотя, честно говоря, я бы лучше поспал. Или поел. У нас в доме есть хоть что-нибудь, кроме цикория?

— В шкафу стоит банка снетков, — вспомнил Мышкин.

— Снетки — это для нищих, — обиженно сказал Генри. — А я — кот императорского уровня. Мне нужна сметана. Или хотя бы ряженка.

— Ряженка кончилась вчера.

— Тогда потерплю. Но запомню.

Они вышли на улицу. Лизу Мышкин посадил в карман шинели — там было тепло и сухо. Генри шёл впереди, как заправский проводник. Ночь опустилась на Петербург окончательно и бесповоротно. Фонари горели тускло, извозчики спали на козлах, и только редкие прохожие спешили по домам, кутаясь в воротники.

Казанский собор возвышался во тьме, как гигантский спящий зверь. Колоннада блестела от дождя, купола уходили в небо, а на паперти сидел нищий и играл на губной гармошке «Соловья» Алябьева. Нищий был пьян, но играл чисто.

— Вход в подвал — с левой стороны, — прошептала Лиза из кармана. — Там есть неприметная дверь. За ней — лестница. Внизу — три поворота, потом зал. В зале — лаборатория.

— Охрана? — спросил Генри.

— Два кота. Но они не настоящие. Это чучела. Отец поставил их для устрашения. Он боится кошек.

— Разумный страх, — заметил Генри.

Они нашли дверь. Она была не заперта — видимо, профессор слишком торопился в прошлый раз. Мышкин толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом, будто жаловалась на жизнь. Внутри пахло сыростью, плесенью и... жасмином. Снова жасмин. Мышкин поморщился.

— У него вся лаборатория провоняла этой дрянью, — сказала Лиза. — Я говорила ему: поставь вытяжку. Он не слушал. Говорил: вытяжка мешает творчеству.