Приключения коллежского асессора Мышкина и кота Генри

— Гениально, — прошептал мопс Платон. — Я работал на неё три года и не догадался.

— Потому что ты мопс, — любезно пояснил Генри. — И у тебя вместо мозга — косточка от котлеты.

Мышкин не обратил внимания на кошачью грубость. Он смотрел на графиню. На её кулон, в котором янтарная жидкость вдруг изменила цвет на кроваво-красный.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — а не кажется ли вам, что тот, кого вы ищете, уже знает о вашей игре? И сейчас, пока мы тут разговариваем, он наносит ответный удар?

Графиня схватилась за кулон. Тот нагрелся — Мышкин увидел пар, идущий от стекла.

— Бал, — прошептала она. — Сегодня бал у князя Лобанова-Ростовского. Там будет весь город. И там подадут… уху.

Генри сплюнул (фигурально, потому что коты не плюются, но Мышкин понял жест). Кот рванул к выходу, обернулся и сказал человеческим голосом, чётко и страшно:

— Бричку к чёрту. Бежим. Я покажу короткий путь через крыши. Только, Мышкин, не смотри вниз. У тебя вестибулярный аппарат, как у воблы.

Мышкин, мокрый, замерзший, без сапог (он их снял перед заплывом в Неве), выбежал вслед за котом. На пороге обернулся:

— Графиня, вы арестованы. Пока — условно. Но если мы успеем спасти бал — я подумаю, смягчить ли обвинение.

— Бегите, Иван Андреевич, — крикнула графиня ему вслед. — А я… я приготовлю чай. Настоящий. Без жасмина. Вы заслужили.

Петербургские крыши в сумерках — это отдельный мир. Здесь пахло мхом, прошлогодними листьями, кошачьими тайнами и отчаянием трубочистов. Генри бежал впереди, перепрыгивая с карниза на карниз с грацией, которой позавидовала бы балерина. Мышкин — за ним, цепляясь за водосточные трубы, матерясь шепотом и моля всех святых, чтобы Генри не завёл его на колокольню Петропавловского собора.

— Стой! — Генри поднял хвост. — Видишь? Дворец князя. Окна открыты. Повара готовят. Я чую… — кот втянул носом воздух. — Укроп. Лавровый лист. И… жасмин. Проклятье. Они уже добавили эссенцию в бульон.

— Сколько у нас времени? — спросил Мышкин, свешиваясь с крыши и глядя на внизу снующих лакеев.

— Четырнадцать минут, — сказал Генри. — Потом уху подадут. И весь цвет петербургского общества потеряет вкус навсегда. А тот, кто это устроил, останется единственным, кто сможет наслаждаться едой. И тогда… — кот помолчал. — Тогда он станет самым богатым человеком в империи. Потому что люди будут платить любые деньги за то, чтобы просто почувствовать, что хлеб — это хлеб, а соль — это соль.

Мышкин побледнел. Он понял.

— Это не месть. Это бизнес.

— Всегда был бизнесом, — вздохнул Генри. — Дорогой Мышкин, добро пожаловать в настоящий заговор. Графиня — всего лишь пешка. А главный злодей… — кот посмотрел на освещённые окна дворца, — уже на балу. И он ждёт нас. Или, точнее, ждёт, что мы не придём.

— А мы придём? — спросил Мышкин, чувствуя, как под коленкой предательски скрипнула черепица.

— Мы уже пришли, — ответил Генри и прыгнул в окно.

Стекло разбилось. Посыпались осколки. И под звуки оркестра, игравшего полонез Огинского, мокрый коллежский асессор босиком ввалился в бальный зал князя Лобанова-Ростовского.

Дамы завизжали. Кавалеры схватились за эспантоны. А в центре зала, у огромного серебряного самовара, стоял человек в белоснежном мундире и улыбался.

— Ах, — сказал он голосом, от которого у Мышкина заледенела кровь. — Коллежский асессор Мышкин. Мы вас заждались. Не хотите ли ухи? Сегодня она особенно… памятливая.

На груди у человека сиял орден Святого Владимира. И крошечная серебряная булавка в виде змеи, кусающей себя за хвост.

Той самой. Что была на чёрной карете.

Глава 5.

Человек в белоснежном мундире улыбался так широко, будто только что съел канарейку и собирался съесть свидетелей. Мышкин, стоя босиком в луже воды посреди мраморного пола, чувствовал себя как муха в тарелке с супом — и все вокруг смотрели, как она барахтается.

— Ваше сиятельство? — выдохнул Мышкин, пытаясь изобразить поклон, но поскользнулся и вместо поклона исполнил пируэт, достойный оперной примы. — Простите, не узнал. Князь Лобанов-Ростовский, полагаю?

— Он самый, — князь щёлкнул пальцами, и два лакея мгновенно подскочили с подносами. На одном — хрустальный стакан с прозрачной жидкостью. На другом — живые устрицы, которые явно нервничали. — Вы, говорят, человек с нюхом. Вот и понюхайте. Только осторожно: у меня сегодня уха удалась. Пахнет... надеждой.

Генри, который влетел в окно следом за Мышкиным и приземлился на люстру, теперь свешивался с хрустальных подвесок и оценивал обстановку. Кот заметил то, чего Мышкин не видел: в углу зала, за колонной, стояла графиня Хованская-Перепелкина. В бальном платье. С веером. И с выражением лица, которое означало «я здесь не для того, чтобы танцевать».

— Мяу, — тихо сказал Генри. Это означало: «Мышкин, не пей. И не нюхай. И вообще дыши через раз».

Мышкин, к счастью, умел понимать кота даже без слов. Он взял стакан, понюхал... и едва не выронил. Уха пахла «детством». Буквально. Запах сена, парного молока, маминых пирожков с капустой, первой в жизни плюшки, которую ему дала бабушка в Твери. Мышкин почувствовал, как к горлу подступил комок.

— Что это? — прошептал он. — Это не жасмин. Это...

— Это память, — князь Лобанов-Ростовский подошёл ближе. Теперь его улыбка стала мягче, почти отеческой. — Я не краду вкус, господин асессор. Я возвращаю людям то, что они потеряли. Каждый глоток моей ухи — это билет в прошлое. В то утро, когда вы впервые попробовали мёд. В тот вечер, когда ели землянику с деревенской сметаной. В тот день, когда были счастливы.

— Звучит как реклама, — хмуро заметил Мышкин. — А в чём подвох?

— Подвох? — князь обиженно приподнял бровь. — Никакого подвоха. Просто после того, как вы попробуете мою уху... обычная еда перестанет вас радовать. Вы станете зависимы. Как опийный курильщик, только вместо опия — воспоминания о вкусе. И тогда вы будете приходить ко мне снова и снова. А я буду брать плату. Сначала рублями. Потом — услугами. Потом — секретами. Потом — душами. Не всё сразу, разумеется.

Генри спрыгнул с люстры на плечо Мышкину (когти впились в сюртук с такой силой, что асессор взвыл) и прошептал на ухо человеческим голосом, тихо, чтобы слышал только Мышкин:

— Он не врёт. Но и не договаривает. Главный ингредиент его ухи — не травы. Не коренья. Главный ингредиент — чужое горе. Он находит людей, которые потеряли близких, и вытягивает их воспоминания о вкусе. Буквально. С помощью одного очень старого, очень запретного рецепта.

— Откуда ты знаешь? — еле слышно спросил Мышкин, делая вид, что поправляет жабо.

— Мопс рассказал, — ответил Генри. — Пока ты прыгал в Неву, я успел с ним поболтать. Платон, оказывается, не просто мопс. Он бывший профессор Петербургской медико-хирургической академии. И он знает, как работает «Эссенция Седьмого Чувства». Это не яд. Это... **экстрактор**. Он высасывает вкус из памяти и переносит в еду. Графиня хотела найти убийцу мужа. Князь же хочет...

— Стать единственным поставщиком вкуса в империи, — закончил Мышкин. — Господи, да это же монополия на счастье.

— Именно, — князь Лобанов-Ростовский вдруг оказался прямо перед ними. Он услышал? Или догадался? — И вы, коллежский асессор, мне не помешаете. Потому что сегодня на балу присутствуют все, кто имеет власть в Петербурге. Через час они попробуют мою уху. А завтра они приползут ко мне на коленях. Вы представляете, что можно сделать с человеком, который согласен на всё ради одного глотка супа, пахнущего маминой любовью?

— Представляю, — сказал Мышкин. — Но вы забыли одну маленькую деталь.

— Какую же?

— Я ещё не пробовал вашу уху.

Мышкин схватил стакан и, прежде чем Генри успел его остановить, залпом выпил.

Мир взорвался цветом. Запахом. Вкусом.

Мышкин почувствовал всё. Вареники с вишней, которые варила его мать по воскресеньям. Солёные огурцы из бочки, которые таскал тайком от тётушки. Холодец, который дрожал на новогоднем столе. Пирог с ливером, от которого пахло детством и страхом (потому что ливер — это вам не шутки). Клюквенный морс, которым его поили, когда болел корью. И ещё что-то... что-то такое, чего он никогда не пробовал.

— Что это? — спросил Мышкин, чувствуя, как по щеке течёт слеза. — Последний вкус... он не мой.

— Умный мальчик, — князь одобрительно кивнул. — Это вкус человека, который умер от голода в прошлом году. Я извлёк его из его дневника. Представляете? Он описывал, что хотел бы съесть перед смертью. Ржаной хлеб с маслом. Кусок сала. Ломоть чёрствого хлеба, вымоченный в молоке. Я приготовил это. Извлёк воспоминание. И добавил в уху. Теперь вы знаете, каково это — быть голодным и мечтать о хлебе.

Мышкина затошнило. Не от ухи — от осознания.

— Вы чудовище, — сказал он.

— Я бизнесмен, — поправил князь. — Чудовищами пугают детей. Бизнесменам платят.

В этот момент в зале раздался крик. Один из гостей, пожилой генерал с аксельбантами, схватился за сердце и рухнул на пол. К нему бросились лакеи. Потом закричала дама в изумрудах. Потом — ещё один гость.

— У них пропал вкус, — догадался Мышкин. — Вы уже добавили эссенцию в шампанское?

— Зачем ждать? — улыбнулся князь. — Все, кто пил шампанское за моё здоровье, уже ничего не чувствуют. А те, кто пил уху... они теперь мои навечно.

Генри спрыгнул с плеча Мышкина, приземлился на стол с закусками, опрокинул графин с квасом (квас, кстати, оказался настоящим, без примесей — князь не стал портить хороший напиток) и громко, на весь зал, сказал:

— Дамы и господа! У меня есть контр эссенция. Если вы выпьете её сейчас — вкус вернётся. Но я отдам её только при одном условии.

Зал замер. Даже оркестр перестал играть. Мышкин вытаращил глаза: Генри держал в зубах пузырёк с мутной жидкостью. Тот самый пузырёк, который Мышкин оставил в кабинете под замком.

— Откуда? — прошептал асессор.

— Я кот, — ответил Генри. — У меня есть запасные ключи. И вообще, я параноик. Это называется «профессиональная деформация».

— Какое условие? — спросил князь. Голос его потерял бархатистость. Теперь в нём слышался металл.

— Условие простое, — Генри поставил пузырёк на стол и сел рядом, обмотав хвостом лапы. — Вы, князь, немедленно прекращаете свои эксперименты. Сдаёте все рецепты. И добровольно уезжаете в своё имение в Костромской губернии, где будете до конца своих дней выращивать репу. Без права на въезд в обе столицы. А иначе... — кот подвинул пузырёк к краю стола, — я разобью эту штуку об пол. И все, кто потерял вкус, останутся без него навсегда. А те, кто пил уху... получат дополнительную порцию чужих воспоминаний. И представьте себе, каково это — одновременно чувствовать вкус двадцати разных смертей от голода?

Князь побледнел.

— Вы не посмеете.

— Я кот, — напомнил Генри. — Мы не посмеем только одно — есть невкусную рыбу. Всё остальное — пожалуйста.

В зале повисла тишина. Мышкин, не веря своим ушам, смотрел на кота. Генри вёл переговоры на равных с князем, который только что чуть не поработил пол-Петербурга через еду.

— Хорошо, — сказал князь после долгой паузы. — Я согласен. Но... — он усмехнулся, — у меня есть встречное предложение.

— Какое?

— Вы становитесь моим партнёром.

Генри замер. Мышкин открыл рот.

— Что? — переспросил кот. — Ты предлагаешь котику долю в бизнесе по краже воспоминаний?

— Я предлагаю легальный бизнес, — князь выпрямился. — Ресторан. Где каждый гость сможет заказать блюдо, которое пахнет его прошлым. Без кражи. Без вреда. С полного согласия. Я умею извлекать воспоминания из тех, кто согласен ими делиться. Вдова, которая хочет в последний раз почувствовать вкус мужниного борща. Солдат, который мечтает о маминых блинах. Старик, который забыл вкус земляники, но помнит его в душе. Я могу это сделать. Легально. Честно. Дорого.

Мышкин посмотрел на Генри. Генри посмотрел на Мышкина.

— Он предлагает сделку с совестью, — сказал кот.

— Он предлагает бизнес, — возразил Мышкин. — Но совесть... совесть мы проверим. У меня есть условие.

— Какое? — спросил князь.

— Я буду вашим дегустатором. Каждое блюдо, прежде чем подать клиенту, будет пробовать... — Мышкин запнулся. — Генри.

— Почему я? — возмутился кот.

— Потому что ты единственный, кто не поддаётся на манипуляции вкусом. Ты кот. Твои рецепторы — каменные. Если Генри скажет, что в супе нет ничего подозрительного — значит, так и есть.

Князь задумался. Затем протянул руку.

— По лапам?

Генри нехотя поднял правую переднюю лапу. Князь пожал её с серьёзным видом.

— Договорились, — сказал князь. — А теперь, коллежский асессор... разрешите пригласить вас на ужин. Без жасмина. Без фиалок. С простым, честным борщом. И с котом в качестве почётного гостя.

Мышкин вздохнул. Генри фыркнул. А в углу зала графиня Хованская-Перепелкина закрыла веер, улыбнулась и тихо вышла вон. Её дело было закончено. Теперь начиналось нечто новое.

И где-то на кухне княжеского дворца, в кастрюле с ухой, плавал последний лист лаврового листа, который так и не пригодился.

— Генри, — сказал Мышкин, когда они выходили из зала, — а где ты взял пузырёк с контр эссенцией?

Кот посмотрел на него с выражением глубочайшей тайны.

— Это был уксус, — признался он. — Обычный столовый уксус. Я блефовал.

Мышкин замер.

— То есть... если бы князь не согласился, ты разбил бы на полу обычный уксус?

— Ага. — Кот потянулся. — И всем бы запахло жасмином. И они бы подумали, что это действует. Главное в сыске, Мышкин, не улики. Главное — уверенность. Я был уверен. И он поверил.

Мышкин хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вместо этого он погладил кота по голове. Тот замурлыкал.

— Генри, — сказал асессор наконец. — Ты гений.

— Я знаю, — ответил кот. — Идём. Тётушка из Твери прислала посылку. Говорят, там пирожки с ливером. Настоящие. Без воспоминаний.

Они вышли в ночной Петербург. Нева мерцала. Фонари горели. А где-то вдалеке, на костромской дороге, уже гремела карета князя Лобанова-Ростовского. Он держал слово. Пока — держал.

Но это уже совсем другая история.

Глава 6.

После бала у князя Лобанова-Ростовского прошло ровно три недели. Три недели относительного спокойствия, которое Мышкин привык считать затишьем перед бурей. За это время граф Воронцов-Вилкин съел четырёх баранов и вернул себе репутацию главного обжоры Петербурга. Кот Фёдор обрёл голос и теперь мяукал так громко, что соседи жаловались квартальному. А графиня Хованская-Перепелкина уехала в Париж — лечить нервы и, по слухам, открывать там ресторан «У вдовы», где все блюда пахнут разочарованием.

Мышкин же сидел в своём кабинете на Офицерской улице, пил цикорий (кофе кончился, а денег на новый не дали) и листал «Северную пчелу» в поисках хоть какого-нибудь преступления. Генри лежал на столе, положив голову на протоколы допросов, и делал вид, что спит. На самом деле кот размышлял о вечном: о смысле жизни, о несправедливости мира и о том, почему в казённой столовой никогда не дают сметану.

— Генри, — сказал Мышкин, откладывая газету, — тут пишут, что в Летнем саду пропал памятник Крылову. Прямо целиком. С постамента. Ночью. Никто не видел, никто не слышал. Только утром дворник Василий обнаружил на месте памятника... записку.

— Какую? — лениво спросил кот, не открывая глаз.

— «Басни Крылова будут наказаны. Подпись: Обиженная Стрекоза».

Генри открыл один глаз. Потом второй. Потом сел.

— Стрекоза? Та самая, которая «попрыгунья»? Из басни про муравья?

— Она самая, — Мышкин почесал затылок. — Или кто-то, кто себя так называет. Дело передали нам, потому что... — он замялся, — потому что в участке сказали: «Это выше нашего понимания. Пусть Мышкин разбирается. У него кот, говорящий».

— Я не просто говорящий, — обиженно заметил Генри. — Я в совершенстве владею французским, немецким и кошачьим. А также умею открывать любые замки языком. Но это не для отчёта.

В дверь постучали. На пороге стоял не дворник Никифор, а маленький сухонький старичок в очках, с портфелем, из которого торчали какие-то бумаги. Старичок нервно перебирал пальцами, будто играл на невидимой скрипке.

— Господин Мышкин? — пискнул он. — Я — Карл Карлович Фон-Дер-Бамбас, хранитель Летнего сада. У нас беда. После памятника пропал... ещё кое-кто.

— Кто именно? — насторожился Мышкин.

— Ворон, — выдохнул старичок. — Учёный ворон. Который жил в саду тридцать лет и умел говорить. Не как попугай — повторять, а именно говорить. Осмысленно. Он знал все басни Крылова наизусть и даже цитировал их к месту. А позавчера... исчез. Вместе с памятником. Осталось только перо.

Старичок вытащил из портфеля чёрное перо, положил на стол. Генри наклонился, понюхал и вдруг чихнул три раза подряд.

— Это не просто ворон, — сказал кот человеческим голосом. — Это свидетель. Или сообщник. Перо пахнет... типографской краской и валерианой.

— Валерианой? — удивился Мышкин. — При чём здесь кошки?

Генри посмотрел на него с выражением глубочайшего оскорбления.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. Просто спросил.

— Валериана используется в полиграфии для особых сортов туши, — сухо объяснил Генри. — А также ветеринарами для успокоения буйных животных. А ещё — некоторыми преступниками для привлечения внимания кошачьих. Если перо пахнет валерианой — значит, ворон контактировал с человеком, который работает с красками. Или с котом. Или с тем и другим одновременно.

Мышкин задумался. Затем взял со стола перо, повертел в руках и вдруг заметил на самом кончике крошечную царапину, почти невидимую глазу.

— Генри, посмотри. Это не перо ворона. Это... перо грача. Грачи меньше. И живут не в Летнем саду, а в парках за городом. Кто-то хочет, чтобы мы думали, будто пропал именно ворон.

— Подмена улики, — кивнул Генри. — Классика. Только неумелая. Значит, преступник либо глуп, либо очень спешил. Или и то, и другое.

Старичок Карл Карлович вдруг побледнел ещё сильнее и схватился за сердце.

— Ой, — сказал он. — Я вспомнил. В ночь пропажи памятника я видел... тень. Большую тень. С крыльями. Она пролетела над фонтаном и скрылась за деревьями. А потом раздался голос. Громкий, скрипучий голос, который сказал: «Стрекоза не простит. Муравей заплатит».

— Муравей? — переспросил Мышкин. — Стрекоза? Это уже не кража памятника. Это... театр одного преступника. Генри, ты понял?

— Понял, — кот спрыгнул со стола и направился к двери. — Кто-то разыгрывает басни Крылова в реальности. Сначала украл Стрекозу? Нет, памятник Крылову. Потом — ворона. Завтра, возможно, исчезнет Волк, который задрал Ягнёнка. Или Мартышка с очками.

— Или Слон и Моська, — добавил Мышкин. — Надо срочно проверить все памятники животным в городе.

— Успеем, — сказал Генри. — Но сначала — завтрак. Я не могу ловить преступников на голодный желудок. Это противоречит Женевской конвенции.

— Ты её не подписывал, — заметил Мышкин.

— Я кот. Я выше конвенций.

Они вышли на улицу. Сентябрьский ветер гнал по мостовой жёлтые листья, похожие на конфискованные червонцы. Мышкин натянул шинель, Генри — своё обычное выражение высокомерного превосходства. Они направились в Летний сад, но не дошли и до угла, как их нагнал запыхавшийся дворник Никифор.

— Ваше благородие! — заорал он ещё издалека. — Там такое! У Сенной! Памятник... то есть не памятник, а свинья!

— Какая свинья? — не понял Мышкин.

— Свинья под дубом! — выпалил Никифор. — Живая! Стоит под дубом, жёлуди жрёт и говорит человеческим голосом: «Я наелась и довольна, а вы, господа, — нет». И требует, чтобы ей дали титул!

Мышкин и Генри переглянулись.

— Генри, — сказал асессор, — это уже не заговор. Это... эпидемия олицетворения.

— Или провокация, — ответил кот, сверкнув глазами. — Идём. Но учти: если свинья окажется говорящей — я ухожу из сыска. Надоело. Пусть ловят преступников сами.

— А куда пойдёшь?

— В театр. Там хотя бы понятно, кто кого играет.

Они свернули на Сенную, где уже собралась толпа. В центре, под старым раскидистым дубом, действительно стояла свинья. Обыкновенная розовая свинья в грязевых ваннах, с умными глазами и повязанным на шее бантом. Она жевала жёлуди и поглядывала на зевак с таким видом, будто те были недостойны её внимания.

— Господа, — сказала свинья вдруг голосом старой актрисы, — я требую уважения. Я — Свинья под дубом. Я — героиня басни. Я — жертва клеветы. И я требую, чтобы памятник Крылову вернули на место. Не потому, что я его люблю. А потому, что без него я теряю смысл существования.

Толпа ахнула. Мышкин протолкался вперёд.

— Извините, — сказал он, снимая шляпу. — Вы говорите? Свиньи не говорят.

— А коты говорят? — парировала свинья, кивнув на Генри. — Я видела вашего кота. Он излагает мысли членораздельно. Я, может быть, тоже учёная. Меня профессор из Медико-хирургической академии оперировал. С тех пор я говорю. И вообще, не отвлекайте меня. Я думаю, как вернуть памятник.

Генри подошёл к свинье, обнюхал её с ног до головы, затем повернулся к Мышкину и прошептал:

— Это не свинья. Это переодетый человек в очень хорошем свином костюме. Запах пота, табака и типографской краски. Тот же, что и на пере грача.

— Значит, — Мышкин понизил голос, — преступник среди нас.

— Среди нас, — подтвердил Генри. — И он не один. Смотри.

Кот указал хвостом на край толпы, где стоял высокий мужчина в чёрном плаще с поднятым воротником. Мужчина держал в руках клетку, а в клетке сидел... ворон. Настоящий. Который смотрел на «свинью» с выражением глубокой обиды.

— Это он, — сказал Генри. — Похититель памятника и ворона. И сейчас он наблюдает за своей же провокацией.

Мышкин хотел броситься к мужчине, но толпа вдруг заволновалась. Свинья под дубом громко хрюкнула и заявила:

— Я знаю, кто украл памятник! Это — ворон! Тот самый, который живёт в Летнем саду! Он завидовал Крылову, потому что басни писал человек, а птицы остались без славы!

— Ложь! — раздалось из клетки. Ворон каркнул и добавил человеческим голосом, с явным одесским акцентом: — Я — ворон, а не грач. И памятник не крал. Меня самого похитили! Этот человек в плаще — он меня украл, чтобы сделать козлом отпущения! То есть вороном отпущения!

Мужчина в плаще резко развернулся и побежал. Толпа расступилась. Мышкин — за ним. Генри — впереди всех, перепрыгивая через шляпы и корзины с яблоками.

— Стой! — кричал Мышкин. — Именем закона!

— Именем кота! — добавил Генри.

Беглец свернул в переулок, потом в другой, потом выскочил к Неве. Там его уже ждала лодка. И в лодке — фигура в широкополой шляпе.

— Бросай! — крикнула фигура беглецу. — Прыгай!

Мужчина швырнул клетку с вороном в сторону Мышкина, сам сиганул в лодку. Лодка отчалила. Мышкин поймал клетку, упал, разбил коленку, но клетку удержал.

— Ушли, — прохрипел он. — Генри, они ушли.

Кот стоял на парапете, глядя вслед удаляющейся лодке.

— Не ушли, — сказал он. — Они оставили улику. Смотри.

На дне клетки, среди вороньих перьев, лежала маленькая серебряная пластинка. На ней было выгравировано: «Общество Восстановления Попранной Справедливости Героев Басен. Штаб-квартира — Там, где муравьи не спят».

— Генри, — сказал Мышкин, отряхивая шинель, — что это значит?

— Это значит, — кот спрыгнул с парапета, — что мы имеем дело не с сумасшедшим. И не с артистом. Мы имеем дело с организацией. Которая считает, что герои басен Крылова были несправедливо обижены. И теперь они хотят... чего? Восстановить справедливость? Вернуть славу Стрекозе, Муравью, Ворону, Свинье?

— И украсть памятник Крылову?

— А почему нет? — пожал плечами Генри. — Крылов их придумал. Крылов их высмеял. Крылов — их главный враг. Памятник Крылову — символ угнетения басенных героев. И они его похитили. А теперь похищают живых животных, чтобы те говорили от их имени.