Ловля душ живых

Рафаэль Каносса

Ловля душ живых

Глава 1. Остоженка, декабрь 1918

Мороз в тот вечер стоял такой, что, казалось, сам воздух превратился в стекло — тронь, и зазвенит. Снег валил с неба крупными хлопьями, и метель кружила их так, что не видно было ни зги. Фонари на Покровской улице горели через один — керосина не хватало, и фонарщик Игнат, старик с обмороженным носом, давно махнул на них рукой.

Впрочем, в школе рабочей молодёжи, что стояла в Обыденском переулке на Остоженке, свет горел во всех окнах. Там шла подготовка к ёлке.

***

Дверь класса скрипнула, и в коридор выскользнула девушка в сером пальто с потертым меховым воротником. Вера Строева, двадцати двух лет, учительница словесности и по совместительству — секретарь школьного совета. Ее лицо под светлыми, почти соломенными волосами было бледное, но глаза горели тем особенным огнём, какой бывает у людей, привыкших бороться с обстоятельствами и не привыкших проигрывать.

Она прислонилась к стене и перевела дух. Только что у неё был тяжёлый разговор с завхозом, старым петроградским рабочим Егором Пантелеевичем. Тот сидел в своей каморке, пил морковный чай и был мрачнее тучи.

— Вера Николаевна, — сказал он ей, — я человек простой. Мне сказали: ёлку для ребят. Я ёлку срубил, привёз, прибил, как полагается. Мне сказали: жди Ленина. Я жду. А вы мне теперь говорите — пропали подарки.

— Я не говорю «пропали», Егор Пантелеевич, — тихо ответила Вера. — Я говорю — не все на месте.

Корзина с подарками, которую привезли в школу накануне вечером по распоряжению из Совнаркома, стояла в кладовой под замком. Замок был цел. Дверь — тоже. Но когда Вера и монтёр Гриша Яковлев, парень лет восемнадцати, с руками, которые всё умели, вскрыли корзину, чтобы пересчитать и разложить гостинцы по мешочкам, обнаружилось: пяти автомобильчиков, трёх барабанов и одной куклы — той самой, которую Вера лично выбрала для маленькой Кати, дочери погибшего на фронте рабочего, — не хватало.

— Может, в Совнаркоме недоложили? — предположил Гриша, почесав затылок.

— Может, — согласилась Вера. — Только список был точный, я сама его составляла. И корзину я принимала сама. Всё было на месте.

Гриша присвистнул.

— Вот тебе и раз.

Вера не спала всю ночь. Она сидела в пустом классе при свете керосиновой лампы и думала. Мысли были тяжёлые.

Шёл второй год революции. Голод, холод, тиф. В школе рабочей молодёжи учились те, кто днём стоял у станка, а вечером тянулся к знанию — к буквам, к цифрам, к поэзии. Вера учила их Пушкину и Некрасову, а они учили её выживать. И вот теперь — кража. В школе, где каждая копейка на счету, где дети получают по куску хлеба в день. Кто мог?

Она перебирала в памяти лица. Монтёр Гриша — золотые руки, но бывший беспризорник, всякое видал. Сторож Семён — молчаливый мужик с обмороженным лицом, пришёл откуда-то с Урала. Учитель арифметики Павел Сергеевич, интеллигент в пенсне, вечно голодный, вечно в чём-то нуждающийся. Уборщица Глаша — девушка простая, но глазастая.

И ещё — странный человек, появившийся в школе за неделю до того. Назвался Иваном Петровичем, сказал, что прислан из отдела народного образования проверять постановку учебного дела. Документы у него были в порядке. Но Вере отчего-то сразу не понравился его взгляд — слишком внимательный, слишком цепкий. Он ходил по коридорам, заглядывал во все углы, задавал много вопросов. И исчез как раз накануне того дня, когда обнаружилась недостача.

«Мистика какая-то», — подумала Вера и вздрогнула от этой мысли. Мистики она боялась больше, чем стужи. В университете она считалась человеком передовым, материалисткой, атеисткой. Но была в её жизни одна история, о которой она никому не рассказывала. История, связанная с зеркалом в старом доме на Пречистенке, где она жила до революции с родителями. Однажды ночью она увидела в зеркале не своё отражение. С тех пор она не любила темноты и не любила загадок, которые не имели объяснения.

А эта кража пахла именно загадкой.

***

Утром пришли ребята. Шумные, голодные, в латаных пальтишках, в валенках с галошами. Они принесли самодельные игрушки — медведей из серой материи, зайцев с ушами из обрезков кожи, слонов из старых чулок. Все это развесили на ёлке, которую Егор Пантелеевич прибил к двум накрест сколоченным доскам, чтобы крепко стояла на полу.

Вера смотрела на них и думала: «Неужели кто-то из них?» И тут же гнала эту мысль прочь. Нет. Дети не могли. Дети ждали Ленина, как ждут чуда.

— А что если Ленин не приедет? — спрашивали они завхоза.

— А если метель опять будет, Ленин приедет всё-таки или нет?

Егор Пантелеевич, человек, знавший Ленина по Петрограду ещё до революции, отвечал уверенно:

— Раз Ильич сказал, что приедет, значит, приедет.

Вера слушала и думала о своём. О том, что вор — если это вор — непременно вернётся. Или уже вернулся. Или никогда не уходил.

Глава

2. Человек с холодными глазами

Днём Вера пошла в кладовую — ещё раз осмотреть место. Кладовая была маленькая, с одним окошком под потолком, забранным решёткой. Замок висел на двери — большой, амбарный, с секретом. Егор Пантелеевич запирал им кладовую ещё с осени.

Вера принесла лампу, поставила на пол и стала смотреть. Пол был земляной, утоптанный. В углу — ящики с углём. На полке — банки с керосином. В другом углу — корзина, та самая. Пустая.

И тут она заметила то, чего не увидела вчера.

На земляном полу, у самого порога, был след. Не человеческий. Маленький, аккуратный, с отчётливыми отпечатками когтей. След лисицы. Или собаки. Но откуда в кладовой, запертой на замок, взяться собаке?

Вера наклонилась. След был свежий, чёткий. И рядом с ним — ещё один, поменьше, потом ещё. Как будто зверь прошёл, а потом вернулся.

— Что это вы тут? — раздался голос за спиной.

Вера обернулась. На пороге стоял человек в сером пальто и круглых очках. Тот самый Иван Петрович, проверяющий.

— Вы вернулись, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Дел много, — уклончиво ответил он и шагнул в кладовую. Взгляд его упал на пол, и Вера заметила, как дёрнулся у него мускул на щеке. — А вы, я вижу, тоже интересуетесь… следами?

— Интересуюсь, — сказала Вера. — А вы?

Он не ответил. Только присел на корточки, провёл пальцем по земле и поднёс палец к свету.

— Странно, — сказал он тихо, как бы сам себе. — Очень странно.

— Что именно?

Он поднял на неё глаза. И в этот раз Вера увидела в них не просто цепкость. Она увидела страх. Настоящий, животный страх.

— Вы в Бога верите, Вера Николаевна? — спросил он неожиданно.

— При чём тут Бог?! - громко произнесла она. Чересчур громко…

— При том, что тут не вор. Тут что-то похуже.

С этими словами он поднялся, отряхнул колени и вышел вон. Вера осталась стоять, глядя на следы на полу. Сердце её колотилось.

***

Вечером она рассказала обо всём Грише. Тот слушал, нахмурившись, сведя вместе свои темные брови, машинально крутил в руках старую ободранную отвёртку.

— Иван Петрович этот, — сказал он наконец. — Я его сегодня видел. Он к сторожу подходил, к нашему Семёну. О чём-то говорил. А Семён после этого сам не свой — бледный, руки трясутся.

— А где сейчас Семён?

— На дворе. Ёлку снегом обметает, чтобы к вечеру чистая была.

Вера вышла на крыльцо. Метель стихла, но мороз стал ещё крепче. Сторож Семён стоял под сосной, прислонившись к стволу, и курил самокрутку. Увидев Веру, он быстро спрятал руку за спину.

— Семён, — сказала она мягко. — Что вам сказал этот человек? Иван Петрович?

Семён долго молчал. Потом выдохнул облако пара и ответил:

— Сказал, чтобы я ночью в кладовую не ходил. Сказал, что там… нечисто.

— Нечисто?

— Он сказал: «Если услышишь ночью, что в кладовой будто зверь скребётся, — не ходи. Крестись и жди». А я, Вера Николаевна, в Бога-то не очень верю. Еще с прошлой жизни, с дореволюционной. Но послушался. Потому что я ночью и вправду слышал. Как будто кто-то ходит там. Маленький. Быстрый. И будто смеётся тихонько. Вот как дитё.

У Веры похолодели пальцы.

— Почему вы мне сразу не сказали?

— А кому говорить? — Семён пожал плечами. — Времена такие. Скажешь — засмеют. Или хуже — решат, что я сам и украл, а теперь отговариваюсь чертовщиной.

Вера вернулась в школу и села за стол. Руки дрожали. Она взяла лист бумаги и стала писать. Не план урока — план расследования.

Пункт первый: пропали вещи из запертой кладовой. Замок цел, дверь цела. Пункт второй: на полу следы зверя, которого там быть не может. Пункт третий: человек, называющий себя проверяющим, знает больше, чем говорит. И боится. Пункт четвёртый: сторож слышал ночью в кладовой что-то живое.

Она отложила перо и задумалась.

«А что, если это не вор? — пронеслось у неё в голове. — Что, если это и вправду что-то… нечеловеческое?»

Она вспомнила зеркало на Пречистенке. Ночь, когда ей было шестнадцать. Отражение, которое моргнуло чуть позже, чем она сама. Она тогда убежала из комнаты и спряталась под одеялом, как маленькая. Утром зеркало было обыкновенным. Но она так и не смогла смотреть в него без содрогания.

«Нет, — сказала она себе. — У нас уже случилась социалистическая революция. Страна принадлежит нам, трудящимся. Нет никакой мистики, товарищи! Всё имеет объяснение. Надо только найти его».

Глава 3. Ёлка

Наступил вечер. Метель снова поднялась — и уже не как метель, а как нечто большее: снежная масса, белая, плотная, животная, поднялась из земли и начала жить собственной жизнью. Ветер засвистел в соснах — свист был длинный, ровный, почти человеческий, как будто сосны пели одну ноту, и нота эта была из тех, что не кончаются. Сухой снег закружился по земле белыми змейками — змейки были быстрые, гладкие, они сплетались и расплетались, и если долго смотреть, можно было увидеть в их движении ритм, правильный и повторяющийся, как дыхание.

А потом с неба повалили белые хлопья. Повалили — именно так: не посыпались, не полетели, а повалили, тяжело, густо, всей массой, как будто кто-то опрокинул на землю огромный мешок ваты.

Ёлка была уже убрана. Вера вместе с ребятами развесила игрушки — медведей из серой материи, зайцев с ушами из обрезков кожи, тигров, бегемотов и индийских слонов из старых чулок. Маленькая Катя — та самая, для которой пропала кукла, — повесила на верхушку бумажную звезду, выкрашенную красной краской. Звезда вышла кривобокой, лучи её торчали в разные стороны, как пальцы человека, сбитого трамваем. Но Катя вс равно была счастлива. Счастье на её лице было густым, почти вещественным, оно блестело на щеках, как жир.

— Вера Николаевна, - запинаясь, спросила она, - а Ленин… правда приедет? Он же все-таки… вождь.

— Правда, — сказала Вера. И сама почти поверила в это.

Вождь, но - народный, наш. Не от Бога, а почи от сохи. Хоть и вырос в семье потомственного дворянина Ильи Ульянова. Но сам-то Илья Ульянов был вчерашним крепостным, и к барам не имел никакого отношения. Разве что его предки работали на них… А теперь его второй сын согнул их в бараний рог - на радость всем настоящим трудящимся.

Время шло. Ленина всё не было. Ребята сидели на полу, на скамейках, на подоконниках. Кто-то из тех, кто был побольше,сказал вполголоса, с грустью:

— В такую-то сильную метель, конечно, не приедет.

Потом ребята не выдержали, снова побежали к Вере.

- Вера, так нам ждать его? Или как? Будет он?

Вера кусала губы. Что она могла им ответить. Она и сама не знала ничего толком.

- Я… верю, что он - приедет, - произнесла она наконец дрожащим голосом.

И Ленин приехал.

Вера стояла в дверях и смотрела, как он поднимается по лестнице. Невысокий, в толстой шубе, с влажным от растаявшего снега лицом. Лицо было красное, блестящее, как сырое мясо. Он вытер лицо платком и сразу пошёл в большую комнату, к ребятам.

Те узнали его сразу — по портретам, которые с начала 1918 года обязательно висели в каждом классе. Но растерялись, замолчали. Молчание было плотное, вязкое, оно висело в комнате, как дым.

Ленин не стал ждать. Хитро прищурился и спросил:

— А кто из вас в кошки-мышки играть умеет?

Первой ответила Вера. Не потому, что хотела играть, — просто надо было разрядить обстановку.

— Я!

— И я! — закричал Лёша, веснушчатый мальчишка, с шеи которого не сходил шарф, связанный матерью перед её смертью от тифа. Шарф был серый, растянутый, с дырой на локте, и пах тифом.

— Ну, тогда тебе и быть кошкой, — сказал Ленин.

Ребята стали в круг. Мышкой назначили маленькую Катю. Лёша кинулся за ней — её легко было поймать. Но она ухватилась за Ленина. И Владимир Ильич поднял её высоко на руки:

— Не достать кошке мышку!

Вера смотрела на это и улыбалась, сама того не замечая. А потом поймала себя на мысли, что думает вовсе не о Ленине. Она думала о том, что где-то там, в кладовой, лежит пустая корзина. И что через час-другой все разойдутся по домам, и школа опустеет. И тогда вор — или кто там был — вернётся. Мысль была холодная, гладкая, она вошла в голову и осталась там, как гвоздь.

А потом всё пошло своим чередом. Из дверей вышел «слон» — монтёр Гриша и школьный сторож накрылись серым чехлом от рояля. Чехол был тяжёлый, пыльный, он пах роялем и мышами. Ребята визжали от восторга — визг был высокий, острый, он резал воздух, как нож. Ленин играл в жмурки, и Вера видела, как он притворился, что идёт вперёд, а сам мигом повернулся на носках и схватил Сеню. Как он щупал его волосы, лоб, щёки. Пальцы у Ленина были короткие, толстые, тёплые. Они мяли лицо Сени, как тесто. Как Сеня — и жалко ему было, и приятно, что Ленин его запомнил.

Потом Катя читала стихи Пушкина, сбилась и заплакала. Слёзы были крупные, светлые, они текли по щекам и капали на пол. Ленин утешал её. Катя вытерла слёзы грязноватым голубым платочком, порванном на углах, и сказала, кривя губы:

— Ленин, а ты не уезжай от нас! Так и живи тут.

Ленин засмеялся:

— Да я и так неподалёку живу.

Вера стояла у стены и думала: «Вот она, жизнь. Простая, человеческая. А я — как дура, с ума схожу из-за кражи. Может, и вправду не стоит искать? Может, это просто недоразумение?» Но что-то внутри неё говорило: нет. Не недоразумение. Всё гораздо сложнее.

***

Потом Надежда Константиновна Крупская и Мария Ильинична, сестра Владимира Ильича, внесли в комнату большую корзину с подарками. Эту корзину Вера уже видела — точнее, её сестру-близнеца. Ту, что стояла в кладовой. Эти подарки привёз ребятам Ленин.

Вера смотрела, как дети разбирают гостинцы. Кому достался автомобиль, кому труба, кому барабан. Катя получила куклу — новую, из другой корзины, но такую же, как та, что пропала.

И тут Вера увидела то, от чего у неё перехватило дыхание.

За спиной Ленина, у самой стены, мелькнула тень. Маленькая, быстрая. Как будто собака пробежала — но не собака. Что-то с длинным хвостом и острыми ушами. Вера моргнула. Тень исчезла.

Ленин как-то незаметно, под шумок, вышел из комнаты и уехал. Вера бросилась к двери — но было уже поздно. Он уехал.

А потом, когда все разошлись, Вера осталась в школе. Одна. Она взяла лампу и пошла в кладовую.

Глава 4. Лисица

Кладовая встретила её тишиной. Вера приоткрыла дверь, посветила внутрь. Пусто. Корзина стоит на месте. Ящики с углём. Пыльные стеклянные банки с керосином.

И тут она услышала.

Звук был тихий, но отчётливый. Как будто кто-то скребётся в углу. Мягко, быстро, ритмично. Скреб-скреб-скреб. И тихое, почти неслышное посмеивание — как будто ребёнок смеётся во сне.

У Веры кровь застыла в жилах.

— Кто здесь? — спросила она.

Поскрёбывание прекратилось. Настала тишина.

Вера шагнула внутрь. И тут из-под ящиков с углём метнулась тень. Маленькая, рыжая, с пушистым хвостом. Лисица. Настоящая, живая лисица. Она пронеслась мимо Веры, чуть не сбив её с ног, и юркнула в щель под дверью — щель, которой Вера раньше не замечала.

Вера выскочила следом. Но на дворе уже никого не было. Только следы на снегу — маленькие, аккуратные, с отпечатками когтей. Они вели к забору, а потом обрывались.

Вера вернулась в кладовую и осмотрела щель под дверью. Та была узкая, но лисица прошла. А потом Вера увидела то, что заставило её сердце биться чаще.

В углу, за ящиками, была нора. Настоящая нора, вырытая в земляном полу. А в норе — тайник. В тайнике лежали пропавшие подарки: пять автомобильчиков, три барабана и кукла. Все целые, все на месте. И рядом — несколько куриных костей и обрывок серой материи.

Вера села на пол и засмеялась. От облегчения. От того, что всё оказалось так просто и так нелепо.

Лисица. Живая лисица, которая каким-то образом пробралась в кладовую и устроила там себе логово. Она таскала блестящие вещи — автомобильчики, барабаны. Куклу — наверное, потому что у неё были стеклянные глаза. И никто не мог понять, в чём дело, потому что люди ищут вора, а вор — вот он, рыжий, с пушистым хвостом.

— Мистика, — сказала Вера вслух. — Самая настоящая мистика.

Она собрала подарки в корзину и понесла в класс. Завтра она вернёт их детям. Завтра всё будет хорошо.

***

Но на следующее утро её ждал сюрприз.

Едва она переступила порог школы, как Егор Пантелеевич схватил её за руку и потащил в кладовую.

— Смотрите, Вера Николаевна, — сказал он. — Я тут решил нору эту засыпать. Ну, мало ли. И вот что нашёл.

На полу, рядом с норой, лежал маленький свёрток. Вера развернула его. Внутри был крестик. Нательный, серебряный, на тонкой цепочке. И записка, написанная корявым почерком:

«Тому, кто найдёт. Не ищи меня. Я не хотел зла. Лисица — не моя вина. Это он. Он приходил по ночам и говорил с ней. Он умел говорить с зверями. Он и меня научил. Но я не хотел. Простите. Иван».

Вера перечитала записку трижды.

«Он приходил по ночам и говорил с ней. Он умел говорить с зверями».

Кто — он?

И тут она вспомнила. Иван Петрович. Человек с холодными глазами. Проверяющий. Который сказал: «Тут не вор. Тут что-то похуже». Который боялся - так сильно, что дрожал от страха.

Вера выбежала на улицу. Снег уже стаял, и следы лисицы давно исчезли. Но у забора она увидела новые следы — человеческие. Большие, мужские. Они вели к лесу.

Она вернулась в школу и спросила у Семёна:

— Иван Петрович приходил вчера?

— Приходил, — сказал Семён. — Вечером. Когда все ушли. Сказал, что забыл что-то в классе.

— И что он делал?

— Не знаю. Я не смотрел. Я устал, пошёл домой.

Вера вернулась в класс и села за стол. Перед ней лежали записка и крестик. На крестике была гравировка — крошечная, едва заметная. Вера поднесла его к свету и прочитала: «Спаси и сохрани. 1913».

Она перевернула крестик. На обратной стороне было ещё что-то. Буквы. «И.П.».

Иван Петрович.

Глава 5. Тот, кто говорил со зверями

Вера нашла Ивана Петровича на следующий день. Он сидел в трактире на Сухаревке, пил чай и смотрел в окно. Увидев Веру, он не удивился. Только отодвинул стул и сказал:

— Садитесь. Я знал, что вы придёте.

— Кто вы такой? — спросила Вера, садясь напротив.

— Я — тот, кого вы ищете, — ответил он. — И тот, кого вы боитесь.

Он вынул из кармана портсигар, закурил. Руки у него дрожали.

— Я не проверяющий, — сказал он. — Я — бывший следователь. По особым делам. До революции служил в сыскной полиции. А потом… потом всё изменилось. Но дело, которое я вёл, осталось.

— Какое дело?

— Вы слышали когда-нибудь о человеке, который умеет говорить с животными?

Вера покачала головой.

— Я тоже не слышал. Пока не столкнулся. Его зовут Николай Аркадьевич Бекетов. Бывший профессор зоологии. До революции — уважаемый человек, учёный. А потом — помешался. Начал говорить, что животные — это не просто животные. Что они — души. Что он может с ними разговаривать. И что они могут разговаривать с ним.

— И это правда?

— Я не знаю. Но я знаю другое. В прошлом году в Петрограде произошла серия странных краж. Из запертых комнат пропадали вещи. Дорогие, блестящие. И каждый раз на месте преступления находили следы животных. То собаки, то кошки, то лисицы. Полиция сбилась с ног. А потом я нашёл Бекетова. Он жил в подвале, в доме на Гороховой. У него там был целый зверинец — лисы, хорьки, даже ворон. И он с ними разговаривал. По-настоящему. Я слышал.

Вера слушала, не перебивая.

— Я арестовал его. Но он сбежал. И теперь он здесь. В Москве. И он снова взялся за своё. Эти кражи в вашей школе — его рук дело. Он приручил лисицу и научил её таскать вещи. Это его почерк.

— Но зачем? — спросила Вера. — Зачем ему подарки для детей?

Иван Петрович усмехнулся.

— Он не вор, Вера Николаевна. Он — коллекционер. Ему не нужны ценности. Ему нужны предметы, которые… как бы это сказать… имеют душу. Он верит, что у каждой вещи есть дух. И что он может их собирать.

— Это безумие.

— Безумие, — согласился Иван Петрович. — Но безумие опасное. Потому что он не остановится. И потому что он очень, очень умён.

Он затушил папиросу.

— Я пришёл в вашу школу, потому что знал: он появится здесь. Он всегда появляется там, где дети. Дети — это… как он говорит… «чистые души». Он верит, что может забрать их души и вселить в животных.

Вера похолодела.