
Полная версия
Кровь и поводок

Эвелин Норт
Кровь и поводок
Глава 1. Дар для Дома Кассель
Дорога к цитадели Дома Кассель пахла озоном, застарелым железом и
смертью.
Я не закрывала глаза всю дорогу. Пыльные стекла кареты с бронированными
решетками позволяли видеть унылые пейзажи серого предгорья, где под
свинцовым небом доживали свой век человеческие поселения-доноры. Меня
везли в качестве живого товара, упакованной в дорогой шелк и обреченной
на бессрочную службу в пасти зверя. Отец заложил меня за долги, которые
росли как раковая опухоль, пока не поглотили весь наш род. Когда
кредиторы из высших кругов ночи потребовали расплаты, фамильный совет не
нашел ничего лучше, чем отдать в уплату старшую дочь.
Я не плакала. Слез не было еще с того момента, как нотариус зачитал
долговую расписку. Осталась только холодная, звенящая пустота внутри и
тяжелая злость, затаившаяся под ребрами, как взведенный курком арбалет.
Карета с грохотом затормозила у подножия массивных базальтовых стен.
Тяжелые ворота замка, испещренные родовыми рунами Касселей, медленно
разошлись в стороны, впуская экипаж во внутренний двор.
Стража встретила меня молчанием. На лицах вампиров в черных мундирах не
было ни праздного любопытства, ни презрения — только абсолютное, ледяное
равнодушие, какое выказывают к скоту, прибывшему на бойню. Двое верзил
молча вытащили меня наружу, грубо подхватили под руки и поволокли по
бесконечным, освещенным лишь факелами коридорам. Готические своды давили
своей тяжестью, эхо шагов отдавалось гулким стуком в висках.
Мне не дали прийти в себя, не позволили перевести дыхание. Тяжелые
дубовые створки личных покоев главы Дома распахнулись с глухим стуком.
Стражники толкнули меня вперед, заставляя споткнуться о каменный пол, и
тут же исчезли за дверью, оставив меня одну в огромном полумраке зала.
— Оставьте, — раздался голос из темноты.
Глухой, ровный, лишенный любых эмоций, он прозвучал так, будто в комнате
тикали механические часы, отсчитывая чужие секунды.
Я распрямилась медленно, с достоинством, заменяющим мне броню. Я
откинула с плеч тяжелую темную накидку и подняла глаза.
В дальнем конце залы, у высокого стрельчатого окна, за которым высилась
черная громада ночных гор, стоял Кассель. Он не сидел в кресле — он ждал
меня. Высокий, безупречно одетый в темный сюртук, подчеркивающий хищную,
опасную грацию его фигуры, он казался частью самого этого замка —
высеченным из камня и холода божеством ночи. На секунду в тусклом свете
блеснули его глаза — пронзительные, темные, с едва уловимым алым отливом
на дне зрачков.
Он не спешил сокращать расстояние. Вместо этого Кассель медленно обошел
массивный письменный стол, не сводя с меня тяжелого, оценивающего
взгляда. В этом взгляде не было вожделения. Была лишь холодная ревизия
имущества.
— Мне докладывали, что у рода Иларионов совсем плохи дела, — проговорил
он, шагая ко мне бесшумно, словно тень. — Но я не думал, что они падут
до торговли собственными детьми. Скажи мне, Илана, твой отец долго
торговался, назначая цену за твою кровь? Или отдал со скидкой, лишь бы
спасти свои рудники?
Каждое его слово было отточено, как стилет. Он бил прямо по больному,
проверяя, сломаюсь ли я от унижения с первых же секунд.
Но я не опустила голову. Я встретила его взгляд в упор, наотмашь, без
единой тени страха. Мое дыхание оставалось ровным, а голос прозвучал
неожиданно твердо, разрезая тишину залы:
— Мой отец — трус и банкрот, который не стоит даже пыли с моих сапог. Но
если ты думаешь, что купил покорную куклу, которую можно трепать за
волосы и выбрасывать, когда надоест, — ты просчитался, Кассель. Я здесь
не по своей воле. И дешево продать свою жизнь я тебе не позволю.
Тишина после моих слов стала физически осязаемой. Воздух в комнате
словно сгустился, превратившись в ледяной кисель.
Кассель замер всего в шаге от меня. На долю секунды уголки его тонких
губ дрогнули в подобии изумления — ни одна человеческая особь за
последние сто лет не смела говорить с ним в таком тоне наедине, в его же
цитадели.
Он резко сократил оставшееся расстояние. Его длинная, холодная рука
метнулась молниеносно, впившись пальцами в мой подбородок и с силой
запрокинув голову назад. Сила вампира была колоссальной — одно движение
могло раздробить кости.
— Смело, — прошипел он совсем близко, его дыхание пахнуло на мою кожу
морозной свежестью и металлическим привкусом чужой крови. — Слишком
смело для той, чей пульс сейчас полностью зависит от моего милосердия.
Ты — вещь, Илана. Моя собственность. И я буду делать с тобой все, что
захочу.
В этот момент он решил продемонстрировать свою власть окончательно. Не
отпуская моего подбородка, Кассель наклонился к моей шее. Его клыки
блеснули в полумраке, удлиняясь от всплеска хищного голода, и впились в
нежную кожу на сгибе шеи с расчетливой, болезненной точностью.
Обычно люди в этот момент теряли волю. Парализующий фермент вампирской
слюны должен был мгновенно затопить мои вены, вырубить сознание,
погрузить в эйфорический туман покорности, превратив гордую девушку в
безвольную куклу.
Кассель сделал первый жадный глоток, ожидая привычного расслабления
жертвы.
Но вместо этого его словно ударило током.
Я не обмякла в его руках. Мое тело налилось свинцовой тяжестью
сопротивления, а в глазах не появилось и намека на туман. Из-за моей
уникальной физиологии яд не подействовал. Я оставалась в абсолютном,
кристальном сознании, чувствуя каждую секунду разрываемой кожи, жгучую
боль и холод чужих клыков, впившихся в мою плоть.
Боль была адской. Но вместо того чтобы закричать или заплакать, я
задохнулась от ярости, вцепившись своими ногтями в лацканы его дорогого
сюртука так сильно, что побелели пальцы. И, глядя ему прямо в
расширенные от неожиданности черные зрачки, я прошептала сквозь
стиснутые зубы:
— Жми сильнее, монстр. Посмотрим, кто из нас захлебнется первыми.
Кассель резко отпрянул от меня, будто обжегшись. На его безупречном лице
впервые проступила тень подлинного, не сыгранного шока. Он медленно
провел тыльной стороной ладони по губам, стирая каплю моей крови, и
посмотрел на меня так, будто видел перед собой не рабыню, а
разорвавшуюся в его руках гранату.
Игра только началась. И правила в ней теперь устанавливали мы оба.
Глава 2. Холод стен и оскал челяди
Удары моего сердца отдавались в звенящей тишине пустой каморки глухими,
тяжелыми толчками, отдавая на корне языка металлическим привкусом желчи
и застарелой пыли. Кассель исчез так же бесшумно, как и появился,
растворившись в собственной тени, оставив меня одну в полумраке его
просторных покоев, пропахших озоном, старой кожей и тлением. Никаких
извинений, никаких разъяснений, даже банального распоряжения для
прислуги — для него я была не более чем сломанной игрушкой, которая
неожиданно оказалась с острыми зубами и собственным мнением.
На сгибе шеи пульсировала жгучая, липкая боль. Я прижала к ране пальцы,
чувствуя на подушечках влагу собственной крови, но даже не поморщилась,
заставляя себя дышать ровно и глубоко. Злость жгла сильнее любых клыков,
заменяя мне и броню, и воздух.
Дверь отворилась спустя полчаса. Без стука, без предупреждения — так
распахивают двери только к себе домой, не считаясь ни с чьим личным
пространством.
В комнату вошла женщина средних лет в строгом, почти монашеском черном
платье горничной, расшитом по воротнику серебряными нитями родового
узора Касселей. Ее седые волосы были идеально, волосок к волоску,
зачесаны назад в тугой пучок, а на лице застыла маска абсолютного,
бездушного почтения, за которой угадывалась многолетняя привычка
смотреть на людей как на расходный материал. В руках она держала тяжелый
железный поднос с остывшей простой едой — куском серого хлеба, солониной
и графином мутной воды — и комплектом грубого серого белья.
— Хозяин распорядился перевести тебя в гостевое крыло для прислуги
высокого ранга, — ее голос прозвучал сухо, без единой нотки тепла,
напоминая скрип несмазанных петель в склепе. — Следуй за мной. И смотри
не отставай. В этих коридорах легко заблудиться, а ночные стражи не
любят потерянных гостей и церемониться с ними не станут. Если отстанешь
— тебя найдут только к утру, и хорошо, если от тебя останется хоть
что-то целое.
Я молча поднялась с кресла, расправила плечи, придавая своему телу
максимальную жесткость, и шагнула за ней, не выказав ни тени страха или
растерянности.
Дорога оказалась бесконечным, изматывающим лабиринтом из сырых каменных
стен, винтовых лестниц, уходящих в непроглядную тьму, и узких переходов,
куда почти не проникал свет чадящих факелов. Замок жил своей скрытой,
ночной, хищной жизнью. Из-за массивных резных дверей, обитых кованым
железом, доносились приглушенные голоса, звон хрусталя, обрывки чужих
интриг, зловещий шепот и редкий, леденящий кровь смех. Нас провожали
взглядами. В каждом коридоре, у каждого поворота за нами наблюдали тени
в черных форменных мундирах. Вампиры низшего звена, младшие слуги,
управляющие и приближенные Дома Кассель. Их глаза ярко сверкали в
полумраке голодным, маслянистым блеском, оценивая меня так, как мясник
оценивает забиваемую тушу на рынке.
— Сюда, — горничная резко остановилась у тяжелой дубовой двери в самом
конце сырого, тупикового коридора, где пахло плесенью и тухлой водой.
Комната за дверью оказалась крошечной, удушливой каморкой, больше
похожей на камеру смертника, чем на жилое помещение. Узкое зарешеченное
окно выходило на отвесную, черную скалу, на которой стоял замок,
полностью отрезая солнечный свет. Никакой роскоши шелка, мягких ковров
или картин — голые, сочащиеся влагой каменные стены, скрипучая железная
кровать с тонким тюфяком и затхлый запах вековой безысходности.
— Ваше новое место, — бросила женщина, с откровенным презрением окинув
меня взглядом с головы до ног, будто я была грязной половой тряпкой. — И
совет на будущее, Илана. Хозяин забавляется с новыми игрушками ровно до
тех пор, пока они молчат, не отсвечивают и не доставляют лишних хлопот.
Но здесь ты никто. Для всех нас ты — просто ходячий сосуд, кошелек с
деликатесом, которому позволено дышать лишь по прямой милости Касселя.
Не пытайся прыгать выше головы, не строй из себя аристократку. Шаг
вправо, шаг влево — и тебя растопчут так, что твой собственный отец даже
костей не найдет.
Она резко развернулась на каблуках и шагнула к выходу, собираясь
захлопнуть тяжелую дверь перед моим носом.
Но я не собиралась сглатывать это унижение. Если позволить им втоптать
меня в грязь в самый первый день, сломать мой моральный хребет на корню,
дальше в этом филиале ада останется только лечь на этот жесткий тюфянг и
ждать собственной смерти.
— Постой, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько свинцовой
стали и холода, что горничная невольно замерла на пороге, раздраженно
обернувшись через плечо.
Я медленно сделала шаг ей навстречу, неотрывно глядя в ее блеклые,
лишенные жизни глаза.
— Передай своим хозяевам, управляющим и остальным падальщикам в этом
проклятом замке одну простую вещь, — чеканя каждое слово, произнесла я,
приближаясь вплотную. — Да, я здесь не по своей воле. Да, мой род пал, а
мой отец — трус, продавший меня за долги. Но я не скот на заклание, и
дешево шкурой торговать не намерена. Тот, кто решит проверить меня на
прочность без прямой воли Касселя, очень быстро пожалеет, что вообще
родился на свет и связался со мной. А теперь — вон из моей комнаты. И в
следующий раз стучи, прежде чем войти.
Лицо горничной мгновенно исказилось от дикой ярости, смешанной с шоком.
Человек! Жалкая человеческая девчонка, рабыня, присланная в уплату
долгов ничтожного рода, смела указывать ей, ветерану этого замка, как
себя вести! Она открыла рот, чтобы выплеснуть на меня потоки площадного
мата и угрозы физической расправы, но резко захлопнула его, столкнувшись
с моим взглядом. В этот момент во мне поднялась такая ледяная,
абсолютная ярость, что даже опытная, видавшая виды служанка испуганно
отступила на шаг назад, чувствуя исходящую от меня угрозу.
Тяжелая дверь захлопнулась с грохотом, заставив осыпаться со стен сухую
каменную крошку. Я осталась одна в кромешной темноте.
Но я прекрасно понимала: это была лишь передышка перед неизбежной бурей.
Слухи в вампирском замке распространяются быстрее лесного пожара.
Уже на следующее утро моя дерзость стала главным предметом обсуждения во
всех уголках цитадели. Когда я вышла из своей каморки в поисках воды,
коридоры встретили меня мертвым молчанием. Стражники у постов
демонстративно отворачивались, но их взгляды жгли спину раскаленным
железом. Другие слуги шарахались от меня в стороны, шепча за спиной
проклятия и пророча мне скорую и мучительную смерть. Они ждали, когда
Кассель наиграется со строптивой девчонкой и разрешит им разорвать меня
на куски за проявленное неуважение к порядку замка.
Меня не пустили на общую кухню, оставив голодной. Мне не дали смены
белья. Каждый шаг по замку превращался в прохождение по минному полю. Но
вместо того чтобы забиться в угол и плакать, я методично запоминала
расположение коридоров, посты стражи, тяжелые двери архивов и арсеналов.
Если они думали, что смогут загнать меня в стойло запугиванием, они
глубоко ошибались. Я изучала их дом, их привычки и их слабости.
Кульминация этого внутреннего противостояния наступила на третий день.
Тишину сырого коридора нарушил мерный, тяжелый стук шагов, заставивший
замереть даже крыс по углам. Тяжелая дубовая дверь распахнулась без
стука. На пороге стоял Магнус.
Первый советник Касселя, его правая рука и тень в Совете Домов, Магнус
был существом древним, ядовитым и безупречно жестоким. Его бледное,
точеное лицо казалось высеченным из слоновой кости, а в темных, лишенных
человечности глазах читалась вековая усталость от власти и презрение ко
всему живому. Если Кассель правил силой и холодной волей, то Магнус был
тем серым кардиналом, который очищал замок от неугодных, интриговал за
спиной господина и контролировал каждый вздох прислуги. За его спиной
маячили двое элитных стражей в черных панцирях с вытравленными рунами
Дома.
— Значит, это ты — та самая спесивая девчонка из разорившегося рода,
которая возомнила себя хозяйкой в цитадели Касселя? — процедил Магнус,
медленно заходя в комнату и брезгливо оглядывая убогую обстановку. Его
голос звучал как шуршание пергамента под сухими пальцами. — До меня
дошли любопытные слухи, Илана. Ты не только огрызаешься на челядь, но и
позволяешь себе непозволительную дерзость в присутствии самого главы
Дома. Похоже, твой ничтожный отец забыл объяснить тебе главное правило
этого мира: смертные здесь существуют исключительно для того, чтобы
отдавать свою кровь и молчать в тряпочку.
Я не сдвинулась с места. Я стояла у холодного каменного подоконника,
скрестив руки на груди, и смотрела на этого высшего хищника без
малейшего трепета. Мой пульс участился, адреналин зашкаливал, но внешне
я была воплощением ледяного спокойствия.
— Твой хозяин, Магнус, кажется, сам прекрасно разберётся, кому, когда и
как со мной разговаривать, — ответила я ровно, без тени подобострастия в
голосе. — А если ты пришел сюда, чтобы самоутвердиться за счет человека
в его отсутствие, то ты не великий советник, а обыкновенный трусливый
надсмотрщик, который трясется за свое кресло.
Магнус замер. На секунду в его мертвых глазах вспыхнул такой чистый,
убийственный огонь ненависти, что воздух в комнате буквально заискрился
от подавляющего ментального давления. Вампир резко сократил расстояние,
оказавшись передо мной в одно мгновение, и его холодная, когтистая рука
с нечеловеческой силой впилась в мое плечо, заставляя задохнуться от
острой боли. Кости затрещали под мощным нажимом.
— Ты слишком много на себя берешь, человеческий мусор, — прошипел он мне
прямо в лицо, брызжа ядовитой слюной. — Хозяин взял тебя как временную
прихоть, каприз на пару ночей. Но игрушки имеют свойство ломаться,
рваться и отправляться на помойку. Еще одно слово — и я сверну тебе шею
прямо здесь, сказав Касселю, что ты неудачно упала с лестницы. Кто
станет оплакивать какую-то девчонку из нищих должников? Никто даже не
моргнет.
Боль была невыносимой, плечевой сустав казался готовым вывернуться
наизнанку, а перед глазами заплясали черные мушки. Но я стиснула зубы до
хруста в челюсти, не издав ни единого звука, ни единого стона слабости.
Я смотрела на него снизу вверх воспаленными от ярости глазами и кривила
губы в усмешке.
— Сворачивай, — прошептала я сквозь стиснутые зубы, чувствуя вкус
собственной крови на пересохших губах. — Но помни: когда Кассель
вернется и спросит, куда делся его любимый подарок, тебе придется очень
долго, унизительно и неубедительно оправдываться перед ним за
самоуправство. Рискнешь проверить, как сильно он дорожит тем, что
принадлежит ему?
Магнус замер. В его взгляде мелькнуло мгновенное, холодное сомнение. Он
знал крутой нрав своего господина и прекрасно понимал, что даже за порчу
ценного чужого имущества можно поплатиться головой.
Но прежде чем он успел принять решение или усилить хватку, воздух в
комнате внезапно стал тяжелым, ледяным и звенящим. Температура упала до
минусовых отметок, а тени по углам каморки ожили, сгустившись в
непроглядную, удушливую черноту.
— Убери свои грязные руки от моей собственности, Магнус, — раздался из
темноты тихий, ровный, смертоносный голос Касселя.
Советник вздрогнул так, будто его ударили раскаленным железом, и
мгновенно отпустил мое плечо, отскочив на шаг назад. Его лицо побелело
еще сильнее, а глаза уставились в точку за моей спиной, где из
сгущающейся тьмы материализовался хозяин замка.
Кассель был безупречен и ужасен в своем гневе. Его темный плащ
развевался за спиной, а в расширенных зрачках полыхал чистый, алый огонь
чистокровного хищника, защищающего свою территорию. Он даже не смотрел
на Магнуса — его тяжелый, прожигающий взгляд был прикован ко мне,
оценивая состояние моего плеча и след от пальцев советника на бледной
коже.
— Я... я просто хотел преподать ей урок субординации, мой господин, —
залепетал Магнус, теряя всю свою спесь и опуская глаза долу перед
холодным гневом господина. — Она позволяет себе непростительную
дерзость...
— Я сам разберусь, кому, когда и какие уроки преподавать в моем
собственном замке, Магнус, — перебил его Кассель. Его голос был тихим,
шелковистым, но в нем звенела такая сталь, от которой у любого вампира
замерло бы сердце. — Покинь мои покои. И если я еще хоть раз увижу тебя
в этом крыле без моего прямого приказа — следующий урок субординации
буду преподавать тебе я лично. На плахе.
Магнус поклонился в пояс и, пятясь, выскочил из комнаты вместе со
стражей, захлопнув за собой дверь.
Мы остались вдвоем в тесной каморке. Тишина стала звенящей и тяжелой.
Кассель медленно шагнул ко мне. Его лицо было непроницаемой маской
холода, но в груди клокотал невысказанный шторм. Он остановился в шаге
от меня, протянул руку и кончиками длинных холодных пальцев осторожно
коснулся саднящего плеча там, где остался синяк от хватки Магнуса.
— Ты сумасшедшая, Илана, — тихо выдохнул он, и в его голосе странным
образом смешались злость, раздражение и глухое изумление. — Ты ходишь по
лезвию ножа, провоцируя всех вокруг на расправу. Почему ты не закричала?
Почему не позвала стражу?
Я резко отпрянула от его прикосновения, выпрямилась во весь рост и
посмотрела ему прямо в глаза, не пряча ни боли, ни вызова:
— Потому что звать на помощь перед твоими псами — значит расписаться в
собственной слабости. А я не собираюсь перед ними пресмыкаться. Если уж
погибать в этом твоем проклятом замке, Кассель, то стоя на ногах, а не
на коленях у чужих ног. И заруби себе на носу: я твоя вещь ровно
настолько, насколько сама позволю этому быть.
Кассель замер, глядя на меня долгим, изучающим взглядом. Уголки его губ
едва заметно дрогнули в подобии опасной, мрачной улыбки. Он понял:
сломить эту женщину грубой силой, страхом или унижениями не получится.
Она была выкована из совершенно другого металла. И эта игра переходила
на совершенно новый, смертельно опасный уровень для них обоих.
Глава 3. Отражение в зеркале боли
Тишина, оставленная после ухода Касселя, звенела в ушах еще долго. Я
стояла посреди убогой каморки, прижимая ладонь к саднящему плечу, где
под кожей расплывался багрово-синий ушиб от пальцев Магнуса. Боль была
острой, но она мне даже нравилась — она заземляла, возвращала в
реальность и доказывала главное: я жива. Я не сломалась под прессом их
безупречной, ледяной жестокости.
Кассель оставил после себя шлейф тяжелого морозного воздуха и странное,
почти осязаемое ощущение незавершенности. Он пришел не для того, чтобы
наказать меня за дерзость перед советником. Он защитил меня. Не из
милосердия и не из жалости — в этом логове не знали подобных
сантиментов. Он сделал это исключительно из чувства собственнического
инстинкта. Его вещь посмел тронуть кто-то другой без его позволения. И
эта мысль одновременно бесила меня и давала хрупкое, опасное
преимущество. Если они считают меня имуществом, я заставлю их бояться
посягать на чужое имущество.
Прошло три дня с момента визита Магнуса. За это время режим моего
заточения не смягчился ни на йоту, но атмосфера вокруг изменилась
кардинально. Слуги больше не смотрели на меня с открытым презрением —
теперь в их глазах читался суеверный, липкий страх. Слух о том, что сам
первый советник схлопотал публичную пощечину от хозяина за попытку
прикоснуться ко мне, разлетелся по замку со скоростью лесного пожара.
Никто больше не осмеливался подходить к моей двери или устраивать мелкие
пакости. Меня изолировали, но оставили в покое.
На четвертую ночь за мной пришли.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял молодой страж в черном
мундире с серебряным шитьем на воротнике — личный гонец Касселя. На его
бледном лице застыло выражение напряженной готовности.


