Пока не погаснет маяк

Лера взглянула на Кирилла. Он не смотрел на неё; слушал Нину Павловну так внимательно, что даже перестал теребить бусину на запястье.

— А подростки? — спросила Даша. — Они тоже приходили?

— Конечно. Миша таскался сюда с тех пор, как дорос до ручки двери. Потом начал помогать с техникой. Всё разбирал и собирал обратно. Однажды настроил часы так, что они спешили на семь минут.

Кирилл поднял голову.

— Зачем?

— Говорил, чтобы успевать. Я ещё спросила: «Куда успевать, Михаил?» А он ответил: «Если ждать, пока взрослые заметят, будет поздно».

Лера поймала взгляд Кирилла. Он быстро отвёл глаза.

— Эти часы ещё там? — спросила Даша.

— Большие круглые? Да, пока не сломались. Я думала, их уже выкинули.

— Они стоят в студии, — сказала Лера. — Мы увидели их, когда пришли.

— Значит, всё-таки пережили ремонт. Хорошие часы. Батарейку меняли мы с Галиной. После того как Миша пропал, кто-то снял их со стены, но потом вернул.

Нина Павловна осеклась. Лера заметила, как та сжала ложечку в пальцах.

— Что значит «после того как пропал»? — спросил Кирилл.

— Ничего особенного. Я давно не вспоминала.

— Вы видели его в тот день?

— Кирилл, это было давно.

— Но вы помните.

Нина Павловна оглянулась на дверь в пекарню, за которой звякнул противень. Потом попросила Дашу выключить запись.

Рекордер погас. Лера не стала задавать вопрос. Кирилл смотрел на Нину Павловну, будто мог удержать её на месте одним взглядом.

— Я не знаю, что ты надеешься найти, — тихо сказала она. — Миша часто помогал на станции. В тот день он зашёл ненадолго.

— Во сколько?

— Не помню.

— Вы сказали, часы спешили.

— Все в городе это знали.

— И всё равно спрашиваю: во сколько?

Нина Павловна убрала чашки на поднос.

— Я закрывала булочную. Он пришёл после шести. Может, ближе к семи. Попросил меня никому не звонить, если станция будет молчать.

— Почему? — спросила Лера.

— Он не объяснил. Сказал только, что ему нужно кое-что проверить.

— Вы позвонили кому-нибудь?

— Нет.

Кирилл поднялся так резко, что стул ударился о стену.

— Вы не сказали это полиции.

Нина Павловна побледнела.

— Я не понимала, что это важно.

— Семь лет прошло, — сказала Даша. — Может, всё-таки расскажете, что было дальше?

— Я не хочу, чтобы вы превращали его в загадку для своего эфира. Он был живым человеком. Не сюжетом.

— Мы не собираемся… — начала Лера.

— Ты его не знала, девочка. Не знаешь, что ему нравилось, чего он боялся. Ты слышала одну кассету и уже решила, что можешь собрать из неё его жизнь.

Слова попали точнее, чем Лере хотелось признать. Она посмотрела на рекордер, который так и не включила снова.

— Вы правы. Мы не будем выкладывать ничего без вашего согласия.

Нина Павловна устало кивнула и отвернулась к рабочему столу. Кирилл вышел первым. Даша задержалась на секунду, но Лера покачала головой: пусть та останется с Ниной Павловной.

На улице Кирилл остановился у витрины с булками. Его отражение пересекала полоса выцветшего объявления о ремонте дороги.

— Ты знал, что она видела его? — спросила Лера.

— Нет.

— Почему ты сразу на неё набросился?

— Она молчала семь лет.

— Может, боялась ошибиться.

— Она могла сказать хоть что-нибудь.

Лера не стала спорить. У Кирилла было право злиться. Но Нина Павловна не обязана была отдавать ему воспоминание только потому, что он наконец спросил.

Даша вышла из булочной с пакетом, из которого торчала бумажная салфетка.

— Она не хочет записываться, — сказала она. — Пока. Я пообещала, что мы ничего не опубликуем.

— Хорошо, — ответила Лера.

Кирилл посмотрел на неё.

— Ты не расстроилась?

— Расстроилась. Но обещание важнее записи.

Он ничего не сказал. Его злость не исчезла; она просто перестала искать, на кого обрушиться.

Обратно на станцию они шли пешком. У почты Даша свернула в магазин за батарейками. Кирилл продолжил путь молча. Лера догнала его у кирпичной стены радиостанции.

— Мы можем всё равно сделать эфир, — сказала она. — Не про Мишу. Пока.

— А потом?

— Потом спросим его самого, если найдём возможность.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Мы не знаем, что случилось. Поэтому не будем заранее придумывать версию.

Кирилл провёл пальцем по потемневшей дверной ручке.

— Все уже придумали. Он сбежал. Он поссорился с отцом. Он уехал. У людей всегда есть версия, в которой не надо ничего делать.

— Тогда запишем истории тех, кто не сбежал.

— Это ты сейчас придумала, чтобы меня утешить?

— Нет. Я придумала, потому что эфир всё ещё нужен.

Он повернулся к ней. В его лице не было благодарности, и Лера не ждала её. Было только сомнение — может, впервые не в ней, а в том, что всё обязательно закончится так же, как раньше.

Даша вернулась с батарейками и пачкой жвачки.

— Я купила лимонную. Другой не было.

— Как обычно, ты спасла проект, — сказала Лера.

— Не преувеличивай. Я спасла звукозапись. Проект пока держится на скотче.

В студии они включили рекордер снова. На этот раз Лера села перед микрофоном сама. Кирилл поставил рядом стакан воды, не сказав ни слова. Даша подняла большой палец.

Красная лампочка загорелась.

— Это «Маяк», — начала Лера. — Мы собираем голоса людей, которые когда-то приходили сюда. Не для того, чтобы рассказать за них, что они чувствовали. Только чтобы дать им место говорить самим. Если вы хотите поделиться историей, приходите на станцию или напишите нам. Мы ничего не будем публиковать без вашего разрешения.

Она сделала паузу и посмотрела на Кирилла. Тот едва заметно кивнул.

— Сегодня мы говорили с Ниной Павловной. Она пока не готова записывать свою историю, и мы это уважаем. Но она рассказала, что когда-то на этой станции часы спешили на семь минут. Миша Соколов настроил их сам. «Чтобы успевать», — сказал он.

Кирилл напрягся.

Лера понимала, что обещала ничего не публиковать. Она не раскрыла частный разговор, не назвала подробностей. Но имени она тоже не должна была произносить без разрешения. Она нажала стоп.

— Убери последнее, — сказал Кирилл.

— Уберу.

— И имя тоже.

— Хорошо.

Даша сохранила запись и отметила участок, который нужно вырезать. Лера откинулась на спинку стула. На этот раз она не боялась красной лампочки. Она боялась ошибиться с тем, кому принадлежит чужая история.

Кирилл подошёл к круглым часам. На циферблате было без десяти пять. Лера взглянула на телефон: без десяти пять тоже.

— Сейчас они не спешат, — сказала она.

— Нет. Мы их не заводили.

— Но Нина Павловна сказала, что кто-то снял их со стены и вернул.

Кирилл встал на стул и проверил заднюю крышку. Та держалась на двух винтах, третий был заменён тонкой проволокой.

— Не трогай, — сказала Даша. — Сначала сфотографируем.

Она достала телефон и сняла часы со всех сторон. Кирилл осторожно вынул проволоку. Внутри, за механизмом, что-то шуршало.

Лера подала ему пинцет из ящика с инструментами. Он вытащил узкую полоску бумаги, сложенную вчетверо. На ней синела та же выцветшая изолента, что была на кассете.

Кирилл развернул записку.

«Если часы снова идут правильно, проверь журнал дежурств. М.»

Он перечитал её, не моргая.

Лера почувствовала, как кожа на руках покрылась мурашками.

— Это его почерк? — спросила Даша.

Кирилл сжал бумагу так крепко, что она хрустнула.

— Не знаю.

Но он не отпустил записку.

Глава пятая. Семь минут

Кирилл убрал записку в карман, прежде чем Даша успела предложить её сфотографировать.

— Зачем ты её забрал? — спросила она.

— Чтобы не потерять.

— У меня в телефоне достаточно памяти.

— Это не одно и то же.

Даша поджала губы, но спорить не стала. Лера протянула руку.

— Дай мне посмотреть.

Кирилл разжал пальцы. Бумага осталась у него в ладони.

— Не хочу, чтобы вы начали придумывать, что он имел в виду.

— Тогда найдём журнал, — сказала Лера. — Это как раз то, что он попросил.

Кирилл медленно кивнул. Записку он всё же отдал Даше, чтобы та убрала её в прозрачный файл.

На станции они обыскали два стола, три шкафа и коробку с надписью «провода». В коробке нашлись провода, сломанные наушники, одна отвёртка и пакет с засохшим печеньем. Журнала дежурств не было.

— Может, его вывезли вместе с остальными бумагами? — спросила Даша.

— На объявлении сказано, что бумаги ещё здесь, — ответила Лера.

— На объявлении также сказано, что оборудование вывезут первого сентября. Никто не обещал оставить нам архив в целости.

Кирилл открыл нижний ящик стола. Тот застрял на половине. Он дёрнул сильнее, и изнутри посыпались скрепки.

— Осторожно, — сказала Лера.

— Я осторожно.

— Ты только что напал на ящик.

— Он первый начал.

Даша протиснула ладонь в щель, нащупала что-то и потянула. Ящик наконец вышел. Под ним лежала тонкая тетрадь в тёмно-синей обложке. На корешке сохранились выцветшие буквы: «Дежурства. 2016–2017».

Кирилл перестал улыбаться.

Он не сразу взял тетрадь. Сначала посмотрел на обложку, потом на металлические часы на стене. Стрелки показывали без четверти шесть.

— Открой, — сказала Лера.

— Сам умею.

Но тетрадь он отдал ей.

Первые страницы были заполнены аккуратным почерком Галины Петровны: кто приходил, кто закрывал студию, когда меняли батарейки в передатчике. Иногда между строк появлялись короткие заметки: «отнести чайник», «позвонить электрику», «не ставить тяжёлую коробку на подоконник». Лера перелистнула несколько недель.

— Тут два времени, — заметила Даша.

Слева стояла графа «часы студии», справа — «точное». Между цифрами в большинстве строк было семь минут.

— Вот почему он написал про часы, — сказал Кирилл.

— Может быть. Но это не доказывает, что он хотел, чтобы мы нашли именно эту тетрадь.

— Записку положили в часы. На ней написано «проверь журнал дежурств». Что ещё нужно?

— Ничего. Просто не решай заранее, что там будет.

Кирилл отвернулся к окну. Лера продолжила листать. Когда тетрадь дошла до конца августа 2017 года, записи стали реже. Почерк менялся: в одни дни крупный и быстрый, в другие — ровный, с нажимом. Некоторые смены были подписаны инициалами «М.С.».

— Вот он, — тихо сказал Кирилл.

Даша придвинула к себе настольную лампу. Под её светом проступила дата: 31 августа. На странице было несколько строк, часть закрывалась полосой старой клейкой ленты.

Лера осторожно отделила край. Бумага под лентой потемнела, но не порвалась.

«18:26 / 18:19 — проверка линии порта».

«18:41 / 18:34 — шум на частоте, повторить после передачи».

«18:53 / 18:46 — включён резервный передатчик».

В графе с точным временем цифры были вписаны другим карандашом. Почерк был мельче и наклонён влево.

— Сначала часы студии, потом реальное время, — сказала Даша. — Они и правда спешили ровно на семь минут.

— А кто исправлял? — спросила Лера.

— Тут не подписано.

Кирилл наклонился к странице.

— Миша всегда ставил обе отметки. Он не любил, когда оставляли одну.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лера.

— Он заставлял меня заполнять такие же таблицы, когда я помогал. Говорил, что часы могут ошибаться, а люди потом спорят из-за чужих ошибок.

— Звучит разумно.

— Он был занудой.

Кирилл провёл пальцем по полю страницы, не касаясь записей.

Следующая строка была перечёркнута. Чернила расплылись от воды или времени. Под ней сохранились лишь отдельные буквы: «вторая линия», «не отвечать» и цифры «19:0…».

Дальше шла запись: «19:17 / 19:10 — М.С. вышел из здания».

Лера посмотрела на часы. Теперь она понимала, почему Миша настроил их заранее. По часам станции он ушёл в семнадцать минут восьмого. По точному времени — в десять минут восьмого.

— Это последняя запись о нём? — спросила она.

Кирилл перелистнул страницу. На следующем листе значилось: «1 сентября. Студия закрыта. Дежурство отменено».

Он долго смотрел на эти слова.

— Они всё отменили на следующий день, — сказал он. — Даже не знали, искать ли его здесь.

— Или уже знали, что он не вернётся, — тихо сказала Даша.

Кирилл повернулся к ней.

— Не надо.

— Я не говорю, что знаю почему. Просто читаю запись.

— Тогда читай дальше.

После строки о выходе Миши шли ещё три записи, сделанные другой рукой. «Входная дверь закрыта». «Проверка передатчика». «Ключ сдан». Все они стояли в графе времени студии. Точное время было оставлено пустым.

— Это мог быть кто-то из взрослых, — сказала Лера. — Они записали, когда закрывали станцию.

— Или кто-то хотел, чтобы выглядело именно так, — ответил Кирилл.

— У нас нет доказательств ни того, ни другого.

Он отодвинул тетрадь.

— Ты всё время говоришь «нет доказательств». Я знаю. Я семь лет это слышу.

— Я не говорю, что тебе нельзя злиться.

— А что ты говоришь?

— Что мы ещё не знаем, на кого злиться.

Слова прозвучали резче, чем Лера рассчитывала. Кирилл встал и прошёл к двери. На пороге задержался, но не вышел.

Даша достала из сумки телефон и сделала снимки каждой страницы. Потом сравнила строки, увеличив их на экране.

— Тут в переплёте что-то есть.

Она показала на нижний угол, где тетрадь была надорвана. Между листами застрял тонкий прямоугольник бумаги. Даша вытянула его деревянной палочкой.

Это был узкий кусок копировального листа. На нём сохранились вдавленные следы букв. Чернил не было, но бумага помнила нажим карандаша.

— Можно восстановить? — спросила Лера.

— Если положить под лампу и пройти графитом. Но это займёт время. И легко испортить.

— Тогда не трогай пока.

— Согласна. Сначала сфотографирую при разном освещении.

Кирилл вернулся к столу. Он принёс из аппаратной переносную лампу и поставил её сбоку, чтобы свет падал на бумагу под углом. На снимке стали видны линии. Даша увеличила изображение.

— Тут время. Девятнадцать… может, ноль четыре.

— И слово? — спросил Кирилл.

— Не вижу.

— Увеличь.

— Оно уже увеличено.

— Может, под другим углом?

— Кирилл, если ты будешь дышать мне в экран, буквы яснее не станут.

Он отступил.

Даша сделала несколько снимков и перевела экран на чёрно-белый режим. В середине листа проступили две короткие строчки. Первая читалась почти целиком: «19:04 — приём на второй линии». Вторая терялась у самого края: «не записывать в общий…»

— Приём чего? — спросила Лера.

— Не знаю. «На второй линии» — возможно, телефонная линия или частота. Тут раньше было два входа, — сказала Даша. — Один шёл от городского телефона, другой — от порта.

— Почему не записывать? — спросил Кирилл.

— Может, это вообще не «не записывать». Может, «не оставлять в общей…» — Лера прищурилась на снимок. — Последнее слово не разобрать.

— В журнале всё равно есть «проверка линии порта», — сказала Даша. — Через семь минут после этой записи он включил резервный передатчик.

— А потом вышел, — добавил Кирилл.

В комнате стало тихо. Лера услышала, как в коридоре щёлкнула труба отопления. Из динамика на столе тянуло ровным шорохом — они забыли выключить прослушивание.

— Нам нужен исходный звук, — сказала Даша. — Если есть записи за тот вечер, может, в них сохранился сигнал второй линии.

— Коробки без подписей мы уже прослушивали, — сказал Кирилл. — Там в основном пустые кассеты и поздравления.

— Не все. Ещё есть коробка в аппаратной.

Лера подняла глаза.

— Ты говорил, все коробки здесь.

— Я сказал, что мы их ещё не проверили.

— Нет, ты сказал, что мы разбирали кассеты почти час. Ты не говорил, что есть ещё одна коробка.

Кирилл не ответил. Лера закрыла тетрадь, чтобы не задеть хрупкий лист.

— Там что-то личное?

— Я не знаю, что там.

— Но знаешь, что коробка есть.

— Её попросили не трогать.

— Кто?

Кирилл посмотрел на записку в прозрачном файле.

— Миша.

Даша опустила телефон.

— Когда?

— Перед тем, как пропал. Он сказал, что коробку нельзя отдавать отцу. Я не знал, что там, и не спрашивал.

Лера вспомнила запись на кассете: «Он не должен хранить эту коробку. Пусть выкинет её. Он поймёт».

— Это могла быть та самая коробка, — сказала она.

— Или другая. — Кирилл провёл ладонью по затылку. — Я не хочу снова вскрывать всё подряд и делать вид, что знаю, что он хотел.

— Тогда сначала найдём её и не будем открывать без тебя, — предложила Даша.

— Если она вообще ещё там.

— Проверим, — сказала Лера. — А решение оставим тебе.

Кирилл взглянул на неё. Потом забрал тетрадь и положил обратно в ящик, отдельно от остальных бумаг. Записку он вернул в файл Даше.

— Коробка в маленькой аппаратной, — сказал он. — За стойкой. Но сегодня мы туда не полезем.

— Почему? — спросила Лера.

— Потому что сначала надо понять, что именно мы ищем. И потому что я не хочу делать это наспех.

Лера кивнула. Впервые за два дня Кирилл сам обозначил границу, и никто не стал её проверять.

Перед уходом Даша ещё раз сфотографировала страницу с временными отметками. Лера записала в блокнот: «31 августа. 19:04 — вторая линия. 19:10 — Миша вышел, по точному времени. 19:17 — по часам студии».

Она подчеркнула цифры семь минут.

Уже на улице Кирилл остановился у закрытой почты и достал телефон.

— Я тогда был дома, — сказал он. — Мне было десять. Мама говорила, что он ушёл за хлебом.

Лера не сразу поняла, что он говорит не ей, а самой памяти.

— Может, он и правда заходил за хлебом.

— В журнале написано, что он вышел из станции. Это не говорит, куда он пошёл.

— Нет.

Кирилл выключил экран телефона.

— Мне надо спросить Нину Павловну, что было после того, как он вышел.

— Она может пока не захотеть отвечать.

— Тогда я подожду.

Это не звучало как обещание простить её. Только как решение не уходить.

Над бухтой поднялся туман. Маяк исчез из виду, но свет всё ещё пробивался через него, раз в несколько секунд скользя по мокрой улице.

Лера закрыла блокнот. Впервые у них была не только чужая фраза на кассете, но и время, которое можно было проверить. Слишком мало, чтобы понять, что случилось. Достаточно, чтобы не возвращаться к прежней версии.

Глава шестая. Архив Даши

Утром мама спросила, купила ли Лера обратный билет.

Они стояли на кухне тёти Риты. За окном серело море; на подоконнике остывал чай, который никто не пил. Мама уже успела надеть пальто и собрать волосы в низкий хвост. Лера знала этот вид: сейчас та уедет по делам, а вечером вернётся с вопросами, на которые обе ответят «нормально».

— У меня билет на двадцать девятое августа, — сказала Лера.

— Я помню. Просто хочу знать, не собираешься ли ты менять планы.

— Пока нет.

Мама застегнула пальто до горла.

— «Пока» — это не ответ.

— Другого у меня нет.

Тётя Рита положила на стол тарелку с нарезанными яблоками. Лера взяла кусок, чтобы не смотреть на мать.

— Вы же договорились, что она сама решит, чем займётся этим летом, — сказала тётя Рита.

— Я не запрещаю ей ничего. Я спрашиваю.

— Иногда это звучит одинаково.

Мама посмотрела на сестру. Тётя Рита отвернулась к раковине и стала мыть нож, который был чистым.

Лера сунула яблоко в рот.

— Я сегодня буду в школе с Дашей. У неё есть старые журналы радиокружка.

Мамин взгляд задержался на ней.

— Зачем?

— Хотим проверить записи из журнала дежурств.

— Лера, ты обещала не превращать чужую беду в расследование.

— Я обещала не выкладывать ничего без разрешения.

— Это не совсем то же самое.

— Я знаю.

Мама поправила ремень сумки. На секунду её пальцы замерли на пряжке.

— Ты не знаешь, что найдёшь.

— Поэтому и посмотрю.

— А если это касается людей, которые не хотят, чтобы их вспоминали?

— Мы не будем публиковать их имена.

— Ты уже назвала имя Миши в записи.

Лера опустила взгляд на стол. Она не ожидала, что мама услышала пробную запись. Может, тётя Рита переслала ей фрагмент, может, станция была слышна из открытого окна. Она не стала спрашивать.

— Я его вырезала.

— Хорошо.

Мама сказала это так, будто ставила отметку в списке дел. Потом наклонилась и поцеловала Леру в висок.

— Если станет слишком тяжело, просто уходи оттуда.

— Хорошо.

Обе знали, что Лера не обещала.

В школе пахло влажными куртками, даже несмотря на каникулы. Даша ждала у бокового входа с ключом на синем шнурке. На стене висела афиша летней ярмарки, края которой уже свернулись от сырости.

— Ты часто сюда ходишь? — спросила Лера.

— Только когда мне дают ключ.

— А дают часто?

— Достаточно, чтобы я знала, где отключается сигнализация.

— Это ответ, который должен меня беспокоить?

— Нет. Это ответ, который должен тебя впечатлить.

Даша открыла дверь. Внутри было тихо и прохладно. Они прошли по коридору мимо кабинета музыки и лестницы на второй этаж. У двери с табличкой «Медиацентр» Даша остановилась.

— Здесь хранят школьную газету, старые фотографии и всё, что некому выбросить. Я помогаю разбирать материалы раз в неделю. Формально это не городской архив.

— А неформально?

— Неформально сюда приносят коробки, если в кабинете завуча закончились места.

Пока Даша искала ключ, Лера заметила на стене узкую полку с карточками. На каждой были дата, название коробки и короткая пометка: «можно сканировать», «спросить автора», «не публиковать».

— Ты сама это придумала? — спросила она.

— Иначе всё превращается в свалку с красивой этикеткой.

— А пометка «спросить автора» часто помогает?

— Иногда человек даже не помнит, что оставил здесь рисунок или письмо. Иногда помнит слишком хорошо.

Даша вставила ключ в замок.

— В прошлом году мы выложили на школьный сайт старую фотографию с ярмарки. Там была девочка, которая давно не училась здесь. Через день она написала, чтобы мы убрали снимок. Её родители как раз разводились, и она не хотела, чтобы кто-нибудь снова обсуждал, с кем она тогда пришла.

— Ты убрала?

— Конечно. Фотография пролежала в коробке десять лет, но это не означало, что она стала общей.

Даша открыла дверь и пропустила Леру вперёд.

— Поэтому перед эфиром мы будем спрашивать. Даже если кажется, что уже всё понятно.

Внутри стояли металлические стеллажи. На полках — альбомы, подшивки газет и контейнеры с наклейками: «День города», «театральный кружок», «школьное радио», «не подписано». На столе у окна лежала стопка фотографий, прижатая тяжёлым деревянным кубком.

Даша сняла куртку и повесила её на спинку стула.

— Сначала ищем всё, что связано с августом 2017-го. Афиши, расписания, журнал дежурств, если он тут есть.

— А если найдём имя человека со второй линии?

— Запишем. Потом проверим, что оно означает.

— И не будем сразу звонить человеку?

— Зависит от того, что найдём.

Лера посмотрела на неё.

— Ты всегда так осторожничаешь?

— Нет. Но я видела, что происходит, когда осторожность называют трусостью, а потом чужое имя уже гуляет по городу.

— Это про проект?

— Это про всё.

Даша открыла шкаф. На верхней полке оказались три коробки с надписью «Школьное радио. 2016–2018». Они сняли одну и поставили на стол. Пыль осталась серым полумесяцем на крышке.

Сверху лежали выпуски газеты «Перемена». Лера взяла один и пролистала. На первой странице — фотография спортивного зала, на второй — интервью с учителем физики, который, судя по выражению лица, не хотел участвовать в интервью. Дальше шли заметки о кружках и объявления.

— Вот, — сказала Даша, вытащив выпуск за сентябрь 2017-го.

В маленькой колонке на последней странице было написано: «Вечерняя радиопередача “Город слушает море” переносится из-за технических неполадок. Спасибо волонтёрам, которые подготовили площадку. Отдельная благодарность М. Соколову за оборудование».

Лера перечитала строку.

— Переносится? В тот вечер передачу отменили?

— Не обязательно. Газета могла выйти через неделю, а к тому времени эфир уже состоялся. Но формулировка странная: «переносится» без новой даты.

Даша положила газету рядом с журналом, который они нашли вчера. На странице с 31 августа запись о включении резервного передатчика стояла в 18:53 по часам студии. Если считать точно, в 18:46.

— Может, из-за неполадок и включили резервный, — сказала Лера.

— Возможно.