Закон обратного платежа

— И что ты, Зойка, пялишься на меня, словно я второй раз за день к тебе зашла покушать? — громко произнесла дама, поднимаясь на крыльцо.

У Зои Саввичны руки опустились, и кот Бегемот, которого она держала на руках, с грохотом приземлился на деревянный пол веранды.

Дама по-хозяйски молча прошлась по помещению, как генерал перед строем рассматривая своих солдат, отряхнула капли дождя со своего платья и довольно ухмыльнулась.

— Нет слова «кушать», — вдруг сказал громко Юлий.

Если бы его сейчас кто-то спросил, зачем он произнес, данное утверждение, то Юлий и сам бы не смог ответить. Возможно, от испуга.

— Молодой человек, не стоит так ущербно демонстрировать то немногое, чем вы располагаете, — ответила женщина Юлию, и тот, услышав у гостьи знакомые нотки, удивленно взглянул на Зою Саввичну, которая сейчас стояла в полной прострации.

На веранду уже подтянулся Василий Васильевич с огромными чемоданами в руках; он молчал, округлял глаза и пытался отдышаться.

— Ну, я так понимаю, — улыбнулся Эрик, сегодня как-то особенно улыбчивый, — что мы имеем честь видеть перед собой ту самую легендарно-знаменитую тетю Песю?

— Я был уверен, что вас не существует, — радостно сказал Юлий. Казалось, он сейчас лопнет от детского удивления, которое обычно тесно граничит с радостью, и начнет хлопать в ладоши.

— Молодой человек, попробуйте ненадолго перестать быть главным событием моего дня, — сказала тетя Песя, вытащив из ридикюля веер и начав им обмахиваться. — Прости, если перевести на понятный тебе сленг: сдрисни, парниша.

Тот независимо от резких слов в его адрес еще радостней заулыбался, словно найдя подтверждение своим словам, и стал удивленно смотреть на своих коллег, которые не спешили это делать.

— Зойка, — обратилась женщина опять к Зое Саввичне. — Не смотри на меня как мой второй муж на белку, что заглядывала к нему по понедельникам перед работой, я не исчезну.

— Тетя Песя, — пытаясь прийти в себя, сказала Зоя Саввична. — Вы что, живы?

— Я тебя умоляю, Зойка, не выдавай желаемое за действительное, — скривившись, сказала дама и добавила уже более миролюбиво. — Не дождешься. И вообще хватит хватать ртом воздух, вспомни, что у тебя есть воспитание, которое я тебе давала, совершенно не жадничая. Мы с Котиком с дороги и очень устали, ты и так заставила нас сидеть у твоей двери почти сутки, пока не пришел этот.

— Но зачем? — удивилась Зоя Саввична. — Есть же телефон.

— Не беси меня, я удалила твой номер, когда решила умереть, думала, что он мне на том свете совершенно незачем, — вновь скривилась дама. — Но даже гении ошибаются. Долго еще будет длиться допрос, или ты все же вспомнишь, что я двоюродная сестра твоей покойной мамы, и прекратишь ее позорить? Испортила тебя твоя контора. У нас с Котиком большая беда, просто огромная, пропал ребенок, и я вспомнила, что ты когда-то была милиционером. Так себе профессия, конечно, но мне сейчас оно надо.

— Я уже давно на пенсии, — неуверенно сказала Зоя Саввична.

— Не ври мне, — сказала тетя Песя. — Я знаю, что ты детектив, мне Филипп говорил.

— Мой сын Филипп вот уже третий день не выходит на связь, — вставил Котик.

— Сколько лет вашему сыну? — спросил Эрик.

— Тридцать пять, — ответил Константин и вздохнул, видимо, понимая, что взрослого человека могут отказаться искать, в отличие от ребенка.

— Я уверена, ты, Зойка, справишься. Все разговоры через два часа, а сейчас мне нужен душ, отдельная комната и, возможно, обед, хотя я еще не проголодалась. Нет, от этой дороги совсем расхотелось есть. Попроси свою прислугу, — она показала веером на Ирму, видимо, потому что та стояла в кухонном фартуке, — пусть принесет кофе и круассан в мою комнату. Два. Ты, — она указала на Юлия, — проводи меня. Котик, за мной, — скомандовала она высокому гражданину, — и забери у доходяги эти чемоданы, а то он сейчас сделает себе инсульт.

Когда каравелла под именем тетя Песя скрылась в недрах дома, Котик все же решил представиться:

— Константин Котик, прошу прощения за наше вторжение, но нам отказала полиция, и когда Песя что-то решает, ей лучше не перечить, проверено сто один раз, возможно, даже больше, я не считал.

— Соглашусь, — произнесла ошарашенная Зоя Саввична. — Юлик, сделай, что она просит, все вопросы потом.

Дневник Фанни Дюрбах

Санкт-Петербург 1844 год.

Дневник я решила вести в Воткинске, но начать

его все же стоит с Генриетты.

Мое детство прошло в атмосфере строгой протестантской морали и вековых устоев. Родившись в небольшом городке Монбельяр на востоке Франции, недалеко от границы со Швейцарией, я чтила тесно переплетенные здесь немецкие и французские традиции. Вернее, у меня не было выбора: я не могла этого не делать, так как регион являлся резиденцией герцогов Вюртембергских.

Я росла хоть и в скромной, но интеллигентной и уважаемой герцогами протестантской семье. С ранних лет получала прекрасное, разностороннее образование: в совершенстве владею французским и немецким языками, знаю географию, историю и литературу.

Наша семья Дюрбах не была, что называется, богатой, и потому, когда мне исполнилось двадцать два года, молодой девушке, да еще и без приданого, имеющей прекрасное образование, ничего не оставалось, как отправиться гувернанткой за границу.

Выбор мой пал на далекую и холодную Россию. Логика в этом была проста: Монбельяр был родиной российской императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, урожденной принцессы Софии Доротеи Вюртембергской. Из-за этого исторического факта между Монбельяром и Санкт-Петербургом наладились прочные многолетние связи, многие плавно перерастающие в родство. Бывало, что половина семьи жила в одном городе, а другая половина — в другом, причем вся большая семья считала оба города, как, впрочем, и обе страны родными.

Многие мои знакомые уже работали в России учителями и гувернерами, и, переписываясь с ними, я обычно получала довольно лестные высказывания и о людях, и о стране. Главным же фактом было то, что в России хорошо за это платили, в отличие от той же Франции, да и Швейцария с Германией не могли похвастаться высоким жалованием. При этом уже работающие знакомые уверяли, что в России, которую в Европе считали необразованной и грубой страной, очень почтительно относились к людям их профессии. Учителя и гувернантки в семьях были на равных с нанимателями, пользуясь общими благами. Например, их усаживали за обеденный стол вместе с семьей, селили в общем доме, оплачивали поездки и дарили подарки. Конечно, я в это не верила, но все рассказы были довольно убедительными и красочными.

Окончательным же аргументом в пользу поездки в далекую Россию для меня стала Генриетта — старая ведьма, живущая на окраине города.

Однажды, как раз в пору размышлений о поездке, я шла домой после занятий в местном церковном хоре, который иногда от скуки посещала. У меня не было ни слуха, ни особого голоса, ходила же я туда, чтобы послушать других и поразмышлять о смысле жизни. В церкви особо хорошо думалось о чем-то великом, о чем не подумаешь над пяльцами или чаем. Я старалась никому не говорить о своих мыслях, потому что для молодой девицы они как минимум не подходят, но не думать не могла. Кто мы? Зачем мы пришли на эту землю? Почему одним выпадает счастье, а другим сплошное горе? И еще очень много вопросов без ответов, о которых, как я считала, невозможно не думать.

Вот, возвращаясь оттуда, под тяжестью мыслей, которые не должны по идее мучить молодую девушку, я и заметила сидящую на дороге Генриетту-ведьму. Надо сказать, ее в нашем маленьком городке побаивались и шептались за спиной, но я не верила слухам и потому подошла к пожилой женщине.

— Что с вами? — спросила я, приглядываясь в сумерках, открыты ли ее глаза.

— Голова закружилась, — тихо ответила Генриетта и, помолчав, грубо добавила: — Проходи мимо.

Эта бравада мне показалась немного наигранной, и потому я еще раз уточнила, несмотря на настрой сидевшей на земле дамы.

— Я могу вам чем-то помочь?

Генриетта-ведьма немного помолчала, словно бы обдумывая свои слова, и нехотя добавила:

— Помоги мне подняться.

Когда с трудом, но я все же поставила ее на ноги, оказалось, что нога ведьмы подвернута и наступать на нее женщине было сложно.

— Мне буквально два дома пройти, — сказала Генриетта. — Сама попробую.

Но я не дала ей этого сделать: положила ее руку себе на шею, и мы потихоньку зашагали.

Более того, даже подойдя к дому, я не остановилась, а завела пожилую даму в дом. Там, как ни странно, не было беспорядка и грязи, не летали вороны и не варилось зелье. Это был уютный дом одинокой пожилой женщины и не более.

Генриетта тоже перестала сопротивляться помощи и, оказавшись дома, уже вовсю командовала мной.

— Вон там таз, там тряпки, а вон там трава. Ты запарь ее и в отваре вымочи ткань. Ею надо обвязать ногу.

Когда все было сделано, и я собралась уходить, Генриетта меня остановила:

— Задержись. Ты же знаешь, что меня ведьмой зовут?

— Знаю, — ответила я, уже полностью перестав ее бояться и считая пожилую женщину чуть ли не другом.

— Знаешь почему? — спросила Генриетта, хитро прищурившись.

Сейчас, когда она была на своей территории, в собственном кресле и с перевязанной ногой, выглядела не жалкой, как это было на дороге, а даже величественно, словно она знала что-то большее о жизни, чего не знали другие.

— Нет, — честно ответила ей я.

— Потому что хотела помогать людям. Много рецептов мне осталось в наследство, знаю, как одной травой боль унять, — она показала на ногу, — другой травой жар снять, но люди же неблагодарные животные. Сначала принимают заботу, а потом кидают тебе в спину камни.

— Зачем вы так? — перебила ее я.

— Молчи, — махнула беззлобно рукой Генриетта. — Жизни еще не знаешь. Так что не ведьма я никакая, — закончила она, вздохнув, словно бы ей было важно, что теперь думает об этом ее спасительница.

— Понятно, — просто ответила я, не зная, что ей еще сказать.

— Хочешь, погадаю? — вдруг спросила Генриетта и, не дожидаясь ответа, достала из-под скатерти странные карты. — Ты только никому не говори об этом: разнесут, напридумывают больше, чем есть.

Я молча подошла и села рядом у стола. Генриетта пошептала что-то над большой удлинённой колодой, дала мне снять несколько карт и стала выкладывать их определенным узором.

— Ну что, ехать тебе надо, вот куда ты сейчас думаешь, сомневаешься, не мешкай, езжай. Это судьба твоя.

— Найду там любовь? — с надеждой спросила я: как и все молодые девушки, я грезила большими чувствами, но Генриетта резко и насмешливо оборвала меня, убив мои мечты.

— Нет, ты там не мужа найдешь и не богатство заимеешь, ты сделаешь там что-то большее, — ответила она, завороженно глядя на карты.

— Не понимаю, — расстроилась я.

— Ну вот, смотри, — сказала Генриетта, с трудом оторвавшись от карт. — Мы тут как жуки навозные все ковыряемся, о себе любимых только и думаем. Как поесть сегодня посытнее, где денег побольше заработать и жилье получше купить, и дальше, дальше без остановки. Вот ты, к примеру, за день подумала о чем-то большем? Нет! А ведь карты говорят, что ты сможешь сделать что-то большее в этой жизни.

Я, конечно же, промолчала, не став разочаровывать Генриетту тем, что как раз я и подумала, возможно, даже больше, чем положено молодой девушке. Сегодня, когда я слушала репетицию церковного хора, я думала о людях, о том, что на земле очень много зла и оно здесь главное, о том, что я песчинка и не могу ничего изменить. Но ведь зачем-то мы, песчинки, приходим на эту землю? Раз Бог решил, что я, Фанни, без особой красоты и дарований, должна была родиться на этой земле, значит, в этом есть какой-то тайный смысл. Не может быть на земле, где идет вечная вражда Бога и дьявола за души, хоть что-то пустое. Все имеет свое предназначение. Вот только какое?

— На эту землю приходят люди-ангелы, они приносят людям спасение, — вдруг сказала Генриетта, словно подслушав мои мысли.

— Лекарства, — уточнила я, все еще не понимая, о чем речь.

— Нет, глупая, — разозлилась она, словно я не могла понять что-то очень простое, — хотя, может быть, они и лекарство новое придумают. Не знаю, у ангелов одно предназначение — оберегать людей, делать их лучше. Но спасение-то у людей не только физическое, главное в человеке что? Душа! О ее спасении прежде всего думать надо, а мы забываем про это. Все роем под себя, роем деньги, богатство, золото, а это душу нашу не сбережет. Желудок набьет еда, тепло телу даст шуба, а душе нужны поступки, не разговоры, мол я такая золотая и хорошая, а поступки, те, что ты перед Господом предъявить сможешь на Страшном суде. Только они душу спасают.

— А зачем я этому человеку-ангелу? — спросила я осторожно, стараясь больше не вызвать гнев Генриетты.

— Не спрашивай меня много, карты этого не говорят, только лишь человека-ангела на твоем пути показывают. От бабки я знаю, что у таких людей хрустальная душа, очень непрочная, особенно в детстве, и они в помощи нуждаются. Чтобы могли принести что-то светлое в наш мир, помощники им нужны. Потому как именно светлого нам всегда и не хватает. Дьявол проворнее и знает, как на людей давить и задабривать, поэтому зла у нас в преогромном количестве. Вот таким помощником ты и будешь, а иначе без тебя он ничего не сможет, просто умрет, расколотив свою душу, как стекло. Сколько таких ангелов полегло, не успев ничего сделать, и не сосчитать. Их помощники струхнули, или душу дьяволу продали, и все: не сдюжил ангел, не обрел силу для больших поступков.

Когда я уже уходила, Генриетта окрикнула меня в дверях.

— Возьми, — она сняла с шеи подвеску из черного камня на толстой золотой цепи и протянула ее, — когда надо будет тебе что-то отдать взамен, отдашь это. Не придется жертвовать собой. Пусть это будет моей благодарностью тебе, что дотащила до дома, не пройдя мимо. Запомни, хуже всего быть кому-то должным и не важно, материальный долг или нет. Мой совет тебе, не принимай ничего просто так. Кто-то сделал тебе добро — отблагодари его в ответ, лучше деньгами или едой, иначе судьба заберет нечто большее. За все надо платить в жизни и это не просто слова. Вот теперь и я тебе больше ничего не должна. Да не трепись ты там, что гадала я, самой же хуже будет.

И вот сейчас я нахожусь в Санкт-Петербурге.

Сегодня была в конторе по найму гувернанток. Сидела долгое время и теребила на шее подаренное Генриеттой украшение.

— Мисс Дюрбах! — из кабинета вышел молодой человек и окликнул меня. Волнуясь, я поспешила к нему.

— Прекрасное предложение, — сказал он, улыбаясь. — Илья Петрович Чайковский, начальник Камско-Воткинского завода, между прочим, большой человек и богатый, ищет гувернантку для своего сына Николая и племянницы Лидии. Вы им подходите, и семья предлагает вам отличное жалование, намного больше, чем предлагают в Петербурге. Но есть нюанс: добираться туда придется три недели.

— Пусть будет так, — сказала я, и в этот момент мне показалось, что украшение на шее стало горячим, словно бы сейчас Генриетта одобряла мое решение.

Глава 2

— Вы наденьте мои сапоги, наденьте,

Да пройдите в них по дороге слепо

И пальто на себя мое тоже примерьте,

Вот тогда вы поймете, как все мне упало с неба.

И тогда вы прочувствовать сможете радость победы

Где-то там в глубине, очень сильно смешанной с кровью,

И успех, тот успех, что летит сильнее ракеты,

Был сполна оплачен солнцем, весной и любовью.

А картинка, что так привлекает чужое вниманье,

Не закроет душевные дыры, что воют от горя,

Ну а крестная фея, что знает любое желанье,

Предает очень быстро, как та старуха у моря.

Может быть, вы тогда поймете, как было трудно,

Искупаетесь в море, куда я слезы сложила,

Те, что выплакать мне так хотелось прилюдно,

Но это желание я на потом отложила.

Вы наденьте мои сапоги, наденьте,

Да пройдите в них по дороге слепо,

И пальто на себя мое тоже примерьте,

Вот тогда вы поймете, как все мне упало с неба.

— Ну и как тебе? Я сама написала. Что молчишь? Не понравилось? Мне сказали, что очень талантливо. Врут, наверное, но пусть врут. Мне многие врут, но это лишь показывает мое одиночество. Знаешь, что такое истинное одиночество? Это когда даже в вилянии хвостом своей собаки ты видишь корыстный умысел. Ты уверена, что ей что-то от тебя надо: погулять, поесть. И вот как с этим пониманием жить дальше, не знает никто, — сказала грустно Поля. — Мне тридцать восемь, и я не могу выйти замуж, потому что не просто боюсь, а уверена, что все претенденты на роль второй половины хотят только моей славы. Даже не так: они не дураки и понимают, что забрать ее у меня они не могут, всем хочется просто искупаться немного в ней или же пройти по ее краешку, зацепив своими жадными ручонками, что смогут. Потому что она у меня настолько огромная, что им, мелким, будет этого достаточно. А потом, подпитавшись моей славой и пропиарившись на моем имени, они уйдут в другую жизнь, искать уже настоящую любовь, в которой будут вполне счастливы. И вот как тут быть? Как жить дальше? Я устала делать других богатыми и успешными, не получая в ответ ничего. Мои нервы на пределе, и уже не радует ни работа, ни съемки, ни даже подписчики, представляешь, ничего! Пришло понимание, что меня нельзя полюбить просто потому, что я Поля и все. Я никому, абсолютно никому не верю! Это страшно и больно одновременно! Я словно натянутая струна. Я не могу даже заплакать, нет слез. А почему? Потому что внутри пусто. И ты мне не помогаешь совсем, только деньги берешь, — в сердцах сказала звезда.

Психолог, к которому певица, ведущая и блогерша ходила уже несколько лет, только тяжело вздохнула, видимо, истратив все свои аргументы.

— Что вы знаете о Чайковском? — вдруг ни к месту спросила психолог свою знаменитую пациентку.

— Ничего, — просто ответила Поля. Все знали, что она не очень образована, но совершенно не стесняется этого. — Но я смотрела «Щелкунчик» и «Лебединое озеро» в Большом театре в Москве, «Спящую красавицу» в Лондоне. В Москве мне не понравилось: там ставилась, как мне сказали, классика, и я засыпала все представление, но контент надо пилить, и я держалась, так ничего толком и не поняв. А вот в Лондоне было странно, но интересно. Мне предварительно все, конечно же, рассказали, что будет твориться на сцене. Там хореограф превратил классическую сказку в историю о вампирах. Принцесса Аврора засыпает в XIX веке и просыпается в наши дни среди современных автостопщиков, а ее возлюбленный становится бессмертным вампиром, чтобы дождаться ее сквозь века. Красиво! А может, нет ее любви-то этой? — вдруг спросила Поля. — Может, ее придумали эти, ну типа вашего Чайковского, а это всего лишь взаимовыгодный обмен и ничего большего.

— Полина…

— Я просила называть меня Поля, — перебила психолога звезда.

— Поля, — не стала спорить женщина. — Не верь никому на слово, даже мне. Все в этой жизни надо проверять, но есть такой специалист.

— Ближе к телу, — перебила психолога Поля.

Иногда психотерапевту казалось, что не она, а звезда интернета и телевидения проводит здесь сеансы, и именно Поля Жук решает, в какую сторону они пойдут в терапии, но не сопротивлялась этому. Как говорится, любой каприз за ваши деньги.

— Есть один очень талантливый человек в психологии. Это светило! Американский специалист, обладающий гипнозом на уровне сверхспособностей. Джейк Мартовский — легенда, его даже называли новым Мессингом по уровню владения публикой. Он управлял залами и менял людей. А еще он очень таинственная личность, никто не видел его в лицо. Но примерно лет пятнадцать назад Джейк бросил все и исчез. Поговаривают, что сейчас он создал клинику у нас, воплотив в ней собственную методику. Так вот, писатели лечатся у него от выгорания, артисты снимают усталость популярности. Там, конечно, очень странные методы, человек полностью лишается связи с окружающим миром, он должен подчиняться назначенному лечению, но все, кто там побывал, говорят, что это реально работает. Авторский курс совместно с талантом мастера творят чудеса. Правда, так же утверждается, что его очень трудно пройти, но те, кто все-таки выдерживают, становятся свободными от своих проблем. Там нет авторитетов, не будет учитываться твоя слава, там ты окажешься такой же, как пришла в этот мир и какой уйдешь — без нажитых грехов и успехов. Голая, имеется в виду ментально.

— Да где там-то? — психанула Поля и встала с мягкой кушетки, но по ее глазам стало понятно, что сказанное психологом заинтересовало приму.

— В Удмуртии, недалеко от места, где родился Петр Ильич Чайковский, я потому про него и вспомнила.

— Л-логика, — закатила глаза звезда. — Давай без разгона, сразу к сути, — сказала Полина недовольно. — Чайковского зачем-то приплела.

— Я вот услышала на днях, что сейчас его помощница набирает группу. Людей она выбирает по одним лишь им известным принципам, многих отвергают без объяснений. Утверждают, что именно мастер будет вести лечение. Земля слухами полнится, они действительно помогают и потому отбоя от клиентов у них нет. Его даже называют не психологом, а волшебником. Я могу дать тебе контакты, но гарантировать, что тебя возьмут, не могу.

— Просто зарабатывают на этом бабло. Всем, у кого оно есть, нравится все это тайное, закрытое…

— В том-то и дело, — вздохнула доктор, — что в этот раз денег они не берут за лечение. Дэн Ветер, ты ведь знаешь такого? Говорят, у мальчика на фоне славы в 15 лет крышу снесло, так вот вернулся он оттуда, если верить слухам, совсем другим человеком.

— А и правда, — сказала звезда удивленно. — Ведь Ветер стал другим.

— Так что подумай, возможно, тебе нужен не просто психолог, как я, а почти волшебник, — очень грустно сказала докторша. Поля отнесла эту грусть на то, что сейчас своим признанием она лишалась большого и стабильного заработка, который был у нее вот уже десять лет.

— Я подумаю, — сказала Поля, принимая от своего психотерапевта странную визитку, на которой было только название сайта.

Когда за известной клиенткой закрылась дверь, женщина набрала на телефоне номер, ставший уже привычным за последние несколько дней.

— Я сделала все, что вы сказали, — проговорила она, как только гудки прекратились. — Вы можете обещать, что информация не попадет в интернет?

— Посмотрим, — прошелестел голос. Женщина понимала, что это ненастоящий голос, а скорее всего измененный искусственным интеллектом, но все равно от его холода мурашки бежали по коже.

— На что? На что вы посмотрите? — Она набралась смелости и спросила, даже немного повысив голос на собеседника. — Я все сделала, как вы просили! — повторила она настойчиво.

— На то, как ты будешь молчать, — произнес голос и отключился.

Глава 3

Мэриам, а по паспорту Марина Окунь, сидела на полу своего аквариума, так она называла прозрачный дом, у которого и стены, и потолок были стеклянные, и получала энергию из космоса. Сегодня утренние головные боли, эта обратная сторона ее дара, та самая плата, что сидит в ней без права выкупа, были не такими сильными, как обычно, но это всего лишь потому, что она сильно не работала. От слова «работа» ее передернуло.