Вампирюга

Я закрыла заметки и выключила свет. В темноте вспомнила, как Миша сказал: «Если узнаю, сообщу». Не обещал, не подмигивал, не пытался продать мне собственную загадочность. Просто оставил фразу лежать между нами. Я не была уверена, что это лучше, чем спор. Но почему-то поймала себя на том, что жду понедельника.

Глава 2. Звук на проверке

В понедельник Миша был в аппаратной в шесть ровно.

Я пришла в пять пятьдесят девять и обнаружила, что дверь заперта. Постучала. Изнутри донёсся короткий щелчок, потом ещё один, будто человек по ту сторону решал, открывать ли мне вообще.

— Если это ты, Лера, можешь заходить, — сказал Миша.

— А если не я?

— Тогда пусть подождёт.

Я толкнула дверь. Он стоял за пультом и распутывал кабель. На столе лежали наушники, блокнот и отвертка. В углу мигал старый усилитель.

— Это всё часть твоего рабочего процесса или ты просто создаёшь атмосферу подвала?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— А кофе?

— Если принесёшь, будет шестьдесят на сорок.

Я сняла куртку и осмотрела комнату. Аппаратная была тесной и без окон. С одной стороны — пульт, с другой — стойка с аппаратурой. На стене кто-то приклеил бумажку: «Не трогать красную кнопку». На самой кнопке красовалась надпись «НЕ ТРОГАТЬ».

— Что будет, если её нажать?

— В идеале ничего.

— А в реальности?

— В реальности я тебя выгоню.

— Значит, она всё-таки работает.

— В основном на моё терпение.

Я подошла ближе к пульту, но руки держала при себе. Миша заметил это и кивнул на складной стул у стены.

— Сядь, я покажу, как звук пойдёт в зал.

— Ты уверен, что готов доверить мне такую власть?

— Я готов доверить тебе стул.

Я села. Он подключил микрофон, повернул регулятор и попросил меня сказать что-нибудь.

— Что-нибудь.

— Убедительно.

Из колонок в соседнем зале раздалось моё «что-нибудь», слегка огрублённое и непривычное. Я подняла голову.

— Голос звучит лучше, чем в жизни.

— Это потому, что пульт фильтрует лишнее.

— У тебя есть чувство самосохранения.

— Я работаю с проводами. Самосохранение — часть профессии.

Он убрал микрофон и предложил проверить запись. Мы включили тестовый файл: голос Ани, записанный на прошлой неделе, и гитарный аккорд, который обрывался на середине. Я надела наушники.

— Тут шум, — сказала я.

— Вентиляция. Попробую убрать.

— Не надо полностью. Оставь немного. Если сделать звук стерильным, будет ощущение рекламы зубной пасты.

Миша посмотрел на меня поверх пульта.

— Ты это сейчас сказала как человек, который действительно слышит звук, или чтобы произвести впечатление?

— А ты спрашиваешь как звукорежиссёр или чтобы произвести впечатление?

— Как звукорежиссёр.

— Тогда да. Оставь чуть-чуть комнаты. Людям хочется понимать, что они находятся внутри, а не в вакууме.

Он послушал запись ещё раз и кивнул.

— Хорошая мысль.

— Я иногда их выдаю.

— Зафиксирую в журнале.

Мы работали почти час. Миша объяснял настройки, я предлагала, какие вопросы задать участникам. Он не перебивал, когда я говорила, и не соглашался автоматически. Когда идея была слабой, он говорил почему. Это раздражало меньше, чем должно было.

Я спрашивала его, зачем он вообще занимается звуком. Он ответил, что в школе играл в группе на басу, но быстро понял: ему интереснее не стоять в центре, а собирать звук так, чтобы каждый инструмент был слышен. Я сказала, что это подозрительно похоже на метафору. Он спросил, хочет ли она попасть в ролик. Я отказалась, хотя не была уверена, что отказала именно ему или самой себе.

— Ты играешь сейчас? — спросила я.

— Иногда.

— Это значит «нет».

— Это значит «иногда».

— Очень информативно.

— Ты тоже говоришь «иногда» про видео.

— Я хотя бы умею делать это убедительно.

Он усмехнулся и вернулся к уровню громкости. Я смотрела, как он работает: пальцы не торопились, движения были уверенными, но не демонстративными. Он объяснял, что делает, когда я спрашивала, и не объяснял, когда я просто смотрела. В этом было что-то приятное. И опасное — потому что спокойствие легко принять за отсутствие интереса, а отсутствие интереса меня не пугало.

К половине восьмого у меня закончилась батарея на ноутбуке. Я потянулась за зарядкой, задела локтем край пульта и услышала неприятный треск в колонках.

Миша сразу нажал на кнопку отключения.

— Я же сказала, что ничего не трогаю.

— Ты задела разъём.

— Я могла бы сделать это специально.

— Не могла. Ты бы выбрала что-то эффектнее.

Я посмотрела на него. Он произнёс это без улыбки, как будто действительно знал, какой способ устроить хаос я бы выбрала. На секунду мне захотелось спросить, откуда. Вместо этого я сказала:

— Не делай вид, что уже меня раскусил.

— Не делаю. Я просто видел, как ты выбираешь ракурс для ролика.

— И что?

— Ты сначала сняла старую афишу, потом меня, потом снова афишу. Ты хотела, чтобы я спросил, почему ты меня снимаешь.

— Может, я собирала материал.

— Может.

— И ты не спросил.

— Нет.

— Почему?

Миша снял наушники и положил их на стол.

— Потому что не хотел устраивать сцену в первый же день.

— То есть ты всё-таки заметил.

— Да.

Я не знала, что ответить. Обычно люди либо пропускали мои провокации, либо подхватывали их. Миша не делал ни того ни другого. Он видел их — и отказывался играть.

— Ты всех так анализируешь? — спросила я.

— Нет. Только тех, кто пытается анализировать меня первым.

— Я тебя не анализирую.

— Хорошо.

— И не пыталась тебя вывести.

— Конечно.

Он не стал спорить. Его «конечно» было хуже любого обвинения.

Я закрыла ноутбук и сунула зарядку в сумку.

— Всё, на сегодня хватит.

— Мы ещё не записали общий звук.

— Запишем завтра.

— Завтра у меня лекции до пяти.

— Значит, после шести.

— Хорошо.

Я встала и направилась к двери. Миша не остановил меня. Уже на пороге я обернулась:

— Ты всегда такой спокойный?

— Нет. Просто не каждый повод заслуживает реакции.

— А какой заслуживает?

— Если узнаю, сообщу.

— Я буду ждать.

— Не сомневаюсь.

На улице шёл мелкий дождь. Я застегнула куртку и пошла к остановке, злясь на то, что разговор не закончился привычной ссорой. Не на него. На себя — за то, что мне хотелось, чтобы он всё-таки разозлился. Тогда бы я точно знала, что делать дальше.

Дома я вытащила из сумки ноутбук и включила его, хотя зарядка так и осталась в боковом кармане. У меня было два часа до сна, а список задач распухал быстрее, чем я успевала его редактировать. На экране появилась афиша старого фестиваля. Я увеличила её, чтобы разобрать, как там были расставлены надписи. Потом открыла фотографию зала, которую сделала вчера. На ней Миша стоял боком, проверяя кабель, и смотрел куда-то за камеру.

Я удалила фотографию.

Через минуту открыла корзину и восстановила.

Это ничего не значило. Я собирала материал. Материал имеет свойство включать людей в кадр. Никакого преступления.

В тот вечер я всё-таки открыла папку с материалами, которые мы собрали. Там было несколько коротких фрагментов без музыки и один дубль, где Аня смеялась до того, как поняла, что камера уже включена. Я пересмотрела его дважды. Не потому, что он был смешным. Он был смешным, но я бы никогда не призналась в этом в переписке.

Я создала монтажный файл и расставила кадры по порядку. Сначала общий план сцены, потом руки, двигающие стулья, затем лица участников. На последнем месте поставила пустой зал. Это казалось честным: если позвать людей, они должны увидеть не только красивые лампы, но и то, что пространство становится живым благодаря им.

С музыкой я застряла. У меня было три варианта, и каждый делал ролик либо слишком грустным, либо слишком бодрым. Я написала Мише: «Что бы ты поставил сюда?» — и прикрепила черновик. Потом добавила: «Это вопрос по работе. Не делай выводов».

Он ответил не сразу. Я успела убрать телефон, помыть чашку, открыть окно и закрыть его, потому что с улицы тянуло холодом. Через десять минут пришла ссылка на аудиофайл.

«Набросал сам. Если не подходит — выброси», — написал он.

В записи не было мелодии в привычном смысле. Только низкий гул, пара мягких ударов и короткий звук, похожий на скрип сцены. Это не звучало как приглашение на праздник, зато совпадало с пустым залом и светом над сценой.

Я слушала, пока не поняла, что уже улыбаюсь.

«Это подходит», — написала я.

Потом добавила: «Ты сам это записал?»

«Да».

«Ты сказал, что иногда играешь».

«Я сказал правду».

«Это был ответ, который ничего не объясняет».

«Тогда спроси нормально».

Я села на край кровати. Спросить нормально было несложно. Сложнее было понять, почему я этого избегала.

«Почему ты перестал играть в группе?»

Ответ пришёл через минуту: «Поссорились с вокалистом. Он хотел, чтобы все звучали как он. Я устал спорить».

Я узнала в этом что-то слишком знакомое и не стала писать, что понимаю. Вместо этого отправила: «Жаль. Трек хороший».

«Спасибо».

Разговор на этом закончился. Он не попытался использовать вопрос, чтобы перейти к чему-то личному, а я не стала выжимать из него историю. Неожиданно это оказалось удобнее, чем обычный флирт, где каждое сообщение словно должно вести к следующему.

На следующий день я пришла пораньше. Хотела показать Мише монтаж, пока в комнате никого нет. Сказала себе, что это из-за сроков. В расписании у нас был запас, но совсем небольшой.

Он ещё не был на месте. Я поставила ноутбук на стол, подключила наушники и включила черновик. На экране замер кадр с лестницей, где краска облупилась у перил. Я подумала, что нужно переснять. Потом решила, что не нужно: эту краску видели все, кто сюда приходил. Она тоже часть места.

Когда дверь открылась, я обернулась быстрее, чем собиралась.

— Ты рано, — сказал Миша.

— Ты опоздал.

Он посмотрел на часы.

— Я пришёл на три минуты раньше.

— Для тебя это поздно.

— Мы не договаривались о встрече.

— Я могла договориться мысленно.

— Я не умею читать мысли.

— Очень удобно.

— Иногда.

Он поставил сумку возле стены и заметил на экране монтаж.

— Уже собрала?

— Черновик. Пока без финального звука.

— Можно посмотреть?

— Можно. Но сначала скажи, чего ты от него ждёшь.

Он нахмурился.

— Ты спрашиваешь, что я хочу увидеть?

— Да. Чтобы потом не услышать «надо было сделать иначе».

— Я хочу понять, узнаю ли я здесь «Чердак». Не красивое место, а то, ради чего сюда возвращаются.

Я ожидала чего-то вроде «чтобы было динамично». Вместо этого он сказал то же самое, что я сама думала, только без объяснений про обшарпанную стену.

— Тогда смотри.

Он сел на соседний стул и надел наушники. Я стояла за его плечом, уткнувшись в экран. В какой-то момент он остановил видео и попросил вернуть кадр с афишей.

— Зачем здесь столько пустого места?

— Потому что на афише нет текста. Это пауза.

— Ты специально оставила её?

— Да. Потом добавлю название фестиваля.

— Хорошо.

Он сказал это не как оценку и не как подбадривание. Просто понял, что я сделала. Я почувствовала странное облегчение — будто мне не пришлось защищать собственный выбор.

Когда ролик закончился, он снял наушники.

— Музыка нужна тише. Тогда будет слышно, что происходит в зале.

— Я тоже так решила.

— Значит, мы согласны.

— Пока по одному вопросу.

— Запишу в журнал.

Я потянулась к ноутбуку, чтобы закрыть файл, и наши руки встретились на тачпаде. Я отдёрнула свою первой. Миша не пошутил и не сделал вид, что ничего не заметил. Он просто отодвинулся на несколько сантиметров, оставив мне пространство.

Я сказала себе, что это вежливость. Вежливость — хорошее объяснение. Оно не требует ничего решать.

Во вторник мы встретились после моих лекций. Я пришла на «Чердак» после последней пары. Миша уже был там и разговаривал с парнем из студенческой группы. Я увидела, как он показывает тому, где поставить микрофон, и услышала его спокойное: «Не торопись. Сначала послушаем зал».

Не то чтобы я специально наблюдала. Я просто задержалась у входа, потому что там стояла коробка с проводами.

Когда парень ушёл, я прошла в аппаратную.

— Ты пришла вовремя, — сказал Миша.

— Похоже, ты удивлён.

— Я просто отметил факт.

— Не записывай его в журнал.

— Уже записал.

Я положила сумку на стул и достала лист с вопросами для коротких интервью.

— Я придумала структуру. Сначала люди говорят, что впервые увидели здесь, потом — почему вернулись. В конце каждый приглашает зрителя на фестиваль.

— Неплохо.

— Ты сегодня очень щедр на комплименты.

— Это не комплимент. Это оценка плана.

— Ты мог бы хотя бы притвориться, что я гениальна.

— Ты бы не поверила.

Он был прав, и это было особенно неприятно.

Мы начали снимать в зале. Первой согласилась Аня. Она рассказала, что пришла на «Чердак» на открытый микрофон, потому что опоздала на автобус и решила переждать дождь. Потом выступила со стихотворением, которое никому не показывала. Это было мило. Я не сказала этого вслух.

Следом мы записали двоих первокурсников, которые спорили, можно ли считать микроволновку музыкальным инструментом. Миша умел ждать, пока люди перестанут нервничать перед камерой. Он не подсказывал им готовые ответы и не заставлял смотреть прямо в объектив. Просто задавал вопрос, слушал и не торопил.

На третьей записи случилась заминка. Девушка из театрального кружка согласилась сняться, но когда камера включилась, начала зачитывать текст с телефона, который явно был написан не ею. Она путалась в словах и краснела. Я уже хотела сказать, что можно переписать, как Миша опустил камеру.

— Давай без текста, — предложил он. — Расскажи, что здесь было в первый день, когда ты пришла.

Девушка выдохнула. Сначала сказала, что заблудилась. Потом рассказала, как перепутала комнаты, попала на репетицию и случайно осталась помогать с декорациями. Она смеялась, вспоминая, как чуть не унесла чужой зонт. История вышла короче, зато в ней было что-то настоящее.

Когда мы закончили, она спросила, можно ли посмотреть запись до публикации. Миша подтвердил, что да. Я заметила, что он не торопился хвалить её за «смелость» и не делал вид, будто это великое событие. Он просто отнёсся к её просьбе как к нормальной.

— Ты хорошо это делаешь, — сказала я, когда девушка ушла.

— Что именно?

— Не мешаешь людям говорить.

— Это часть работы.

— Не у всех получается.

Он посмотрел на меня, как будто хотел спросить, говорю ли я о нём или о себе. Я отвернулась к камере.

— Теперь можно снять меня, — сказала я.

— Ты хочешь быть в ролике?

— Нет. Но если я заставляю всех остальных сниматься, будет нечестно.

— Согласен.

Я встала у стены, где висели афиши. Миша настроил свет и поднял камеру.

— Что сказать?

— Почему ты пришла на «Чердак».

— Я сюда кофе пить хожу.

— Это ты сказала в первый раз.

— Значит, запишем правду.

Он нажал запись. Я посмотрела в объектив и почувствовала, как улыбка сама собой исчезает.

— Я пришла сюда, потому что однажды мне некуда было идти, — сказала я. — А потом поняла, что здесь можно остаться.

Миша не остановил запись. Я сглотнула и продолжила:

— Если «Чердак» закроют, будет жаль. Поэтому приходите на фестиваль. Здесь иногда случается что-то хорошее.

— Отлично, — сказал он за камерой.

— Это звучало слишком искренне.

— В этом и смысл.

— Ты уверен?

— Да.

Он выключил камеру. Я забрала куртку и проверила телефон. Новых сообщений от Кирилла не было. Почему-то это не принесло облегчения.

— Завтра смонтирую черновик, — сказал Миша. — Скину тебе ссылку.

— Не выкладывай ничего без моего согласия.

— Не выложу.

— И если я передумаю насчёт своего фрагмента...

— Уберём.

— Даже если он хороший?

— Особенно если он хороший. Хороший материал не важнее твоего согласия.

Я посмотрела на него. Не потому, что он произнёс что-то невероятное. Просто, видимо, я привыкла считать, что людям нужно напоминать о таких вещах.

— Ладно, — сказала я. — Тогда до завтра.

— До завтра, Лера.

Я вышла в коридор. На этот раз мне не хотелось придумывать последнюю реплику. Это было непривычно и, если честно, немного страшно.

В среду Миша прислал ссылку на черновик. Я увидела уведомление в автобусе и оставила его непрочитанным до самого дома. Потом до того, как разуться. Потом до того, как включить чайник. Я могла открыть видео в любой момент. Телефон был у меня в руке. Но если я посмотрю, мне придётся решить, нравится ли мне там моя собственная фраза.

Я нажала на ссылку уже на кухне. В ролике не было музыки, только звук помещения: лёгкое шуршание, смех первокурсников, шум вентиляции. Кадр с Аней был немного темнее остальных. На интервью с девушкой из театрального кружка Миша оставил секунду тишины перед её ответом, и в этой секунде она успевала улыбнуться себе, будто решала, говорить или нет.

Мой фрагмент стоял последним. Я смотрела в камеру и казалась себе чужой. Не потому, что плохо выглядела. Просто я почти никогда не видела себя в кадре без выражения «я сейчас что-нибудь скажу». Тут я просто стояла под лампой и пыталась не отвести взгляд.

«Я пришла сюда, потому что однажды мне некуда было идти. А потом поняла, что здесь можно остаться».

Я выключила видео до конца.

Через минуту включила снова.

Миша написал: «Посмотри, пожалуйста, до завтра. Если хочешь что-то убрать — скажи». Я открыла чат и набрала «всё нормально». Удалила. Набрала «мой кусок убрать». Удалила и это. В конце концов отправила: «Покажи ещё раз в общем варианте, но ничего не выкладывай пока».

Он ответил: «Хорошо».

Не спросил почему. Не стал убеждать, что видео хорошее. Не написал, что я слишком много думаю. Я посмотрела на его короткий ответ и почувствовала, как внутри отпустило что-то маленькое, почти незаметное.

Позже Аня прислала сообщение: «Ты посмотрела?» Я ответила: «Да». Она поставила сердечко. Я сразу написала: «Не начинай». Она отправила гифку с котом, который прячется под одеялом. Я засмеялась и впервые за вечер перестала проверять телефон.

На следующий день я снова пришла на «Чердак». На этот раз без повода задерживаться у двери. Миша показывал запись Марине Сергеевне. Увидев меня, он поставил на паузу.

— Есть решение? — спросил он.

— Я хочу посмотреть весь ролик ещё раз. Не отдельно свой кусок.

— Давай.

Мы сели в зале. На стене висела ткань, которую Миша нашёл в кладовой. Она была тёмно-бордовая, с небольшим пятном у нижнего края. Я сказала, что пятно можно закрыть афишей. Он ответил, что афиша не должна быть шире ткани. Мы потратили пять минут, споря о ширине, хотя оба понимали, что разница в пару сантиметров никому не будет заметна.

Потом включили ролик. Я досмотрела до конца. Сцена с моими словами звучала честно, но не жалостливо. Просто как будто я говорила то, что думала, и не собиралась просить разрешения на собственную память.

— Оставляем, — сказала я.

— Хорошо.

— Но финальную музыку надо чуть тише. Она давит на голос.

— Согласен.

— И первый кадр с афишей можно обрезать. Там виден скотч.

— Я могу убрать его и оставить кадр.

— Нет, обрежь. Скотч мне нравится.

Он посмотрел на меня с вопросом.

— Почему?

— Потому что он держит афишу. Это буквально его задача.

Миша улыбнулся. Не широко, но без сомнения. Я вдруг поняла, что в комнате больше никого нет. Марина Сергеевна ушла звонить, Аня задерживалась на паре. Мы сидели рядом, и наши плечи почти касались. Я чуть отодвинулась, чтобы проверить, заметит ли он. Он заметил, но ничего не сказал.

Это было не поражение. Не победа. Просто маленькая проверка, которую он не стал превращать в игру.

Я посмотрела на экран, где ролик остановился на последнем кадре: пустая сцена, на полу катушка кабеля и пятно света от лампы. «Чердак» выглядел не как место из рекламного буклета, а как пространство, где недавно кто-то был и скоро появится снова.

— Это можно выкладывать, — сказала я.

— Хорошо.

— Но я не подписываю разрешение на все следующие ролики автоматически.

— Я знаю.

— И не называй меня в титрах «креативный директор». Это звучит так, будто я хожу с папкой и увольняю людей.

— Как насчёт «тексты и сценарий»?

— Нормально.

— Ты всегда так тщательно выбираешь слова?

— Только когда они останутся в интернете.

— Понятно.

— А ты всегда слушаешь людей так внимательно?

— Только тех, кто просит.

Я подняла взгляд. Он не отвёл глаз, но и не приблизился. Между нами оставалось достаточно места, чтобы я могла решить, что это ничего не значит.

Мы ещё немного посидели в зале, пока Миша собирал оборудование. Я листала список участников и пыталась найти человека, который мог бы помочь с титрами. На одном из кадров вместо афиши была видна половина чужой куртки. Я обвела фрагмент красным и показала ему.

— Это можно переснять, — сказала я.

— Можно.

— Ты не будешь спорить?

— Ты права. Там куртка закрывает название.

— Иногда ты слишком легко уступаешь.

— А иногда люди говорят по делу.

— И как понять, когда я говорю по делу?

— Послушать.

Он ответил так просто, что я не смогла превратить это в шутку. Я села на край сцены и опустила ноги на пол. Миша продолжал сворачивать провода, аккуратно складывая каждый отдельно. Я спросила, он всегда так делает или только когда за ним наблюдают.

— Всегда. Если бросить их кучей, в следующий раз будешь тратить время на распутывание.

— Звучит как жизненный принцип.

— Это просто кабели.

— Ты точно не любишь метафоры?

— Я не против метафор. Просто не всё обязано быть метафорой.

Я подумала о своей привычке превращать любую реплику в двойное дно. Может, если всё можно прочитать как вызов, никто не сможет застать тебя врасплох. Даже добрая фраза становится подозрительной, если долго искать, что за ней скрыто.

— Ты сам давно на «Чердаке»? — спросила я.

— С первого курса. Сначала просто приходил на концерты, потом помогал таскать аппаратуру. Однажды человека, который отвечал за звук, не было, и мне пришлось разбираться.

— И ты остался.

— Да.

— Почему?

Он закончил сматывать кабель и на секунду задумался.

— Здесь никто не требует, чтобы ты сразу знал, кем будешь после университета. Можно просто сделать что-то сегодня. Настроить микрофон. Записать выступление. Помочь человеку не бояться сцены.

— Это почти звучит как ответ для ролика.

— Тогда не используй. Я не давал разрешение.

— Поняла.

Он улыбнулся. Я не стала спрашивать, почему он сам так быстро понял, что меня нужно останавливать не силой, а прямыми словами. Может, потому что ему не нужно было выигрывать. Может, потому что он видел меня насквозь. Второй вариант я сразу отвергла: люди не видят друг друга насквозь, они просто иногда угадывают.