Вампирюга

К. Е.

Вампирюга

Глава 1. Прозвище

— Ты вообще умеешь разговаривать с людьми, не оставляя после себя трупов?

Я подняла глаза от пластикового стакана. Напротив стоял парень в белой рубашке, которую он, кажется, гладил прямо на себе. На воротнике блестела капля чего-то красного. Клюквенный морс, если верить запаху. Или кровь, если верить его выражению лица.

— Умею, — сказала я. — Просто сегодня не захотела.

За его плечом кто-то хохотнул. Парень скривился, будто именно этого и ждал: публики. Удивительно, сколько людей начинают разговор только ради того, чтобы потом рассказать друзьям, как их обидели.

— Ну да. Тебе же нравится делать мозг.

— Только тем, кто сам его приносит.

Смех стал громче. Я улыбнулась — ровно настолько, чтобы это приняли за победу. Парень качнул головой, пробормотал что-то про «вампирюгу» и ушёл к столу с пиццей.

Вот и всё. Ещё один вечер, ещё один человек, который решил, что если я не улыбаюсь ему в ответ, то обязана выдать подробное объяснение. Вокруг продолжали греметь колонки, кто-то спорил о плейлисте, кто-то снимал сторис. Я сделала глоток морса и обнаружила, что он тёплый.

— Тебя когда-нибудь утомляет быть последним словом в разговоре? — спросила Аня, появившись рядом.

— Нет. Я же не произношу последнее слово вслух. Оно просто возникает у людей в голове, когда они понимают, что проиграли.

— Конечно. Поэтому у тебя за спиной сейчас половина факультета шепчется.

— Завидуют.

Аня посмотрела на меня с выражением человека, который уже слышал все мои объяснения и не собирался покупать новые. Она была в чёрном комбинезоне и с серебряными тенями на веках. На вечеринку пришла как будто по делу, хотя никакого дела здесь быть не могло. Мы обе учились на втором курсе медиакоммуникаций, и вечеринка была устроена в честь конца первой учебной недели. Праздновать было нечего, но студенты умели отмечать и менее убедительные поводы.

— Я не спорю, — сказала Аня. — Тебя замечают. Это одно из твоих талантов. Но, может, хоть иногда попробуешь не кусаться?

— Не могу. Клыки выросли.

— У тебя их нет.

— Ты не проверяла.

Аня закатила глаза, но улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда я начинала вести себя так, будто меня невозможно задеть. Наверное, потому что знала: это не так. С подругой у меня плохо получалось притворяться, но я продолжала практиковаться.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Вампирюга снова в ударе?»

Я перечитала его дважды. Потом заблокировала экран и сунула телефон в карман.

— Кто? — спросила Аня.

— Никто.

— Лер.

— Бывший никто.

Она не стала спрашивать дальше. За это я была ей благодарна. За это же иногда хотелось на неё накричать: когда человек не лезет с вопросами, приходится самой решать, хочу ли я что-то сказать.

Я попыталась переключиться на вечеринку. В зале было жарко, хотя октябрь только начался. Окна запотели, в углу кто-то перекрикивал басы, а возле колонки две девушки снимали видео, где синхронно показывали на подпись «мы после первой пары». У одной из них на рукаве прилипла блёстка. Я почему-то смотрела именно на неё: маленькая серебряная точка, которую можно было стряхнуть, если заметить.

— Ты опять считаешь трещины на стене? — спросила Аня.

— Ищу выход.

— Он за тобой.

— Тогда ищу запасной.

Она протянула мне тарелку с кусочком пиццы. Я взяла, хотя есть не хотелось. Соус был слишком сладкий, сыр тянулся длинными нитями. Мы ели молча, и это было лучше любой попытки «развеселить меня». Аня умела не выталкивать меня из плохого настроения насильно. Она просто оставляла рядом место, если я вдруг захочу выбраться сама.

— Кстати, — сказала она спустя минуту, словно разговор о «Чердаке» был деловой частью вечера. — Завтра пойдёшь со мной?

— Куда?

— На «Чердак».

— Я и так туда иногда захожу.

— Ты там покупаешь кофе и ворчишь на афиши. Это не считается.

«Чердак» был студенческим пространством в старом корпусе: маленькая сцена, несколько комнат для репетиций и кофе, который мог бы стать причиной обращения в суд. Там проходили открытые микрофоны, показы короткометражек и концерты местных групп. Я любила это место, но говорить об этом вслух было бы слишком похоже на признание.

— Что случилось? — спросила я.

— Руководство пересматривает финансирование. Если осенний фестиваль не соберёт людей, «Чердак» могут закрыть.

Я поморщилась.

— Это шантаж.

— Это бюджет.

— Бюджет — шантаж с таблицей.

— Вот и скажи это на встрече команды. Им нужна помощь с рекламой.

— Я не обещала.

— Ты уже сказала «что случилось», это почти согласие.

— Не льсти себе.

Аня наклонилась ближе:

— Тебе там понравится. Будет с кем поспорить.

— Ты пытаешься заманить меня обещанием конфликта?

— Я знаю, что работает.

Она ушла за пиццей, оставив меня с тёплым морсом и сообщением Кирилла, которое я будто бы не замечала. Я достала телефон. В строке ответа набрала: «Скучал?» Потом удалила. Набрала: «Тебе заняться нечем?» Тоже удалила.

Наконец выключила экран.

Не потому, что мне было всё равно. Просто если сказать это вслух, оно перестанет быть правдой.

Кирилл не был первым человеком, который назвал меня сложной. Он был первым, чьё мнение я зачем-то решила принять всерьёз. В первый месяц он говорил, что ему нравится моя прямота. Во второй — что со мной невозможно соскучиться. А потом однажды вечером, когда мы сидели на кухне у его друзей, он спросил, чего я боюсь больше всего. Я ответила честно: что однажды расскажу кому-то что-то важное, а он потом использует это как шутку.

Через неделю Кирилл именно это и сделал. Не один на один. При компании, под видом анекдота. Все смеялись, и никто не заметил, что я перестала есть. Я тоже смеялась, громче остальных. Удобно: если ты смеёшься первой, никто не спросит, почему у тебя дрожат пальцы.

Мы расстались не в ту ночь. Ещё несколько недель я пыталась убедить себя, что это мелочь, что он не понял, что я слишком чувствительная. Потом он сказал, что я «вечно делаешь мозг», когда я попросила не повторять эту историю при людях. Я ответила, что ему лучше найти кого-нибудь попроще. Он нашёл. Я ушла первой, хотя на тот момент уже давно знала, что мы расстанемся.

Новый парень с морсом, очевидно, не имел к Кириллу никакого отношения. И всё-таки я узнала знакомый тон: раздражение, которое человек считает доказательством моей неправоты. Я знала, как от него защищаться. Слишком хорошо.

— Ты пойдёшь завтра? — Аня снова оказалась рядом.

— Я подумаю.

— То есть пойдёшь.

— Это значит, что я подумаю.

— Я знаю, что ты думаешь. Ты составляешь список причин не идти, а потом замечаешь, что первая из них звучит глупо.

— У тебя очень высокое мнение о моей логике.

— У меня очень точное мнение о твоих отговорках.

Я хотела сказать, что она не понимает. Но это было бы нечестно. Аня понимала больше, чем я готова была ей объяснить. Вдобавок она никогда не пыталась выиграть спор со мной. Это бесило, потому что лишало меня привычной развязки.

— Во сколько? — спросила я.

Она улыбнулась, но не стала праздновать победу.

— В три. В старом корпусе.

— Я зайду ненадолго.

— Я запомню именно эту версию.

В тот вечер я ушла до того, как включили следующую подборку песен. По дороге до остановки дождь закончился, оставив асфальт чёрным и блестящим. Я достала телефон проверить расписание автобусов. Сообщение от Кирилла всё ещё было на экране уведомлений, хотя я уже закрыла его. Одно короткое предложение — и целый набор старых сцен, который я не просила открывать.

Я не ответила. Написала Ане: «Если ты в три не будешь там, я уйду». Она ответила мгновенно: «Буду в 2:55. Принесу кофе». Я набрала: «Без сахара». Посмотрела на экран и стёрла. Откуда ей знать, что у меня сегодня закончился кофе дома, а привычный заказ я уже три дня пила без сахара? Она и так знала.

Пока Аня отвечала на сообщение, из зала донёсся голос девушки — тихий, но упрямый. Кто-то репетировал стихотворение. Я узнала интонацию раньше слов: в конце каждой строки она оставляла короткую паузу, словно прислушивалась, не передумала ли сказать это вслух.

— Это Ника, — сказала Аня. — Она первокурсница. Сегодня у неё первая репетиция.

— И что она читает?

— Не знаю. Она никому не сказала.

Мы заглянули в зал. Девушка стояла на сцене в джинсовой куртке, с листком бумаги, который заметно дрожал у неё в руках. Перед ней сидели всего трое: парень с гитарой, девушка в красной шапке и какой-то человек, который перебирал в телефоне плейлист. Ника сбилась на третьей строке, замолчала, скомкала бумагу и начала заново.

— Может, ей помочь? — спросила Аня.

— Если спросить, она решит, что мы считаем её слабой.

— А если не спросить, она может просто уйти.

Я поставила кофе на подоконник и вошла в зал. Не к сцене — к заднему ряду, где на полу валялся удлинитель. Подняла его и размотала. Это заняло секунд двадцать. Ника успела начать сначала.

На этот раз она прочитала до конца. Слова были про женщину, которая каждый вечер ждёт автобус на остановке, хотя уже давно знает, что он не придёт. Не слишком оригинально, но в последней строке она сказала «я всё равно оставлю свет», и голос у неё не дрогнул.

Когда она закончила, никто не зааплодировал. В комнате просто стало тихо. Потом парень с гитарой сказал:

— Вот это оставь. Остальное можно переписать, если хочешь.

Ника посмотрела на бумагу и кивнула. Она не улыбнулась, но плечи опустились. Я вернулась к двери и забрала кофе.

— Ты могла просто похвалить, — сказала Аня.

— Я не умею хвалить незнакомых людей, когда не знаю, за что.

— Ты только что дослушала её до конца.

— Я проходила мимо.

— Ты разматывала удлинитель в пустом зале.

— Он мешал.

Аня ничего не сказала. Ей не нужно было. Она умела замечать поступки, которые я предпочитала не считать своими.

Мы остались в коридоре, пока Ника складывала листок. Та самая лампа над дверью мигала, и я подумала, что если оставить её так, в какой-то момент она погаснет окончательно. Я снова мысленно добавила пункт в список: «проверить лампу». Туда же отправилась оторванная афиша и треснувшая дверная ручка.

— Ты записываешь всё, что здесь сломано? — спросила Аня.

— Только то, что можно починить.

— А если нельзя?

— Тогда нет смысла записывать.

Я сказала это легко, как шутку, но Аня перестала улыбаться. Я сделала вид, что не заметила.

— Пошли, — сказала она. — Марина Сергеевна ждёт.

В комнату мы вошли уже после начала встречи. Я заняла крайний стул у окна и открыла ноутбук. На экране было пустое поле документа. Я напечатала «Фестиваль. План», и первые слова встали на место лучше, чем мысли.

На следующий день я пришла в старый корпус в 14:58. Аня была у лестницы, с двумя стаканами в руках и шарфом, который постоянно сползал с плеча.

— Ты пунктуальная, когда угрожают кофе, — сказала она.

— Я пришла проверить, насколько он плохой.

— Справедливо.

Мы поднялись по лестнице. На втором пролёте было холоднее: отопление в старом корпусе включали по внутреннему календарю, который, вероятно, составлял человек с ненавистью к студентам. На стенах висели афиши, некоторые поверх других. Под одной торчал край листка с объявлением о продаже учебника по статистике. «Чердак» занимал левую часть этажа, за тяжёлой дверью, которую нужно было приподнимать, чтобы она не цеплялась за пол.

Внутри кто-то двигал стулья. Сцена была освещена только настольной лампой, и её жёлтое пятно казалось домашним. Я знала это место достаточно хорошо, чтобы замечать мелкие перемены: новый скотч на полу, другой плакат у входа, трещина на подоконнике, которая стала длиннее. Кофе здесь действительно был ужасным. Но стаканы всё равно были тёплыми, и никто не спрашивал, почему ты сидишь одна.

— Ты же говорила, что приходишь только за кофе, — заметила Аня.

— Так и есть.

— Ты только что осмотрела комнату, как человек, который боится, что у неё что-то заберут.

— Я проверяла афиши.

— Конечно.

Она передала мне стакан. Я сделала глоток и решила, что кофе сегодня чуть лучше. Или я была голодна.

— Марина Сергеевна уже здесь? — спросила я.

— В комнате с аппаратурой. Встреча начнётся через минуту.

— Я думала, мы просто посмотрим помещение.

— Мы посмотрим. После встречи.

— Ты могла предупредить.

— Я предупреждала, что будет встреча.

— Ты сказала «пойдёшь со мной на Чердак».

— И сказала, что нужна помощь.

— Я услышала только часть про кофе.

— Это заметно.

В комнате за сценой собрались люди. Я узнала двоих с нашего факультета и девушку, которая однажды читала стихи про лифт. Было ещё несколько незнакомых лиц. Никто не выглядел так, будто мечтает провести субботу за обсуждением бюджета. Впрочем, я тоже.

Марина Сергеевна представилась, раздала листы с задачами и коротко объяснила ситуацию: на следующий семестр финансирование пока не подтвердили. Осенний фестиваль должен был показать, что пространством пользуются и оно необходимо студентам. На подготовку оставалось шесть недель.

— А если не покажем? — спросила я.

— Тогда помещение передадут под учебные аудитории. Это не окончательное решение, но вероятность высокая.

На несколько секунд все замолчали. Я открыла ноутбук и создала документ «Фестиваль. План». Если мне нужно переживать, я предпочитала сначала сделать таблицу.

— Нам нужна программа, продвижение, звук, свет, волонтёры, — продолжила Марина Сергеевна. — Лера, Аня сказала, ты занимаешься видео и текстами?

— Иногда.

— Тогда возьмёшь короткие ролики и афиши. Аня поможет с соцсетями.

— Сколько роликов?

— Сначала три. Потом посмотрим по отклику.

— Кто отвечает за съёмку?

— Михаил. Он у нас звукорежиссёр, но с камерой тоже умеет работать.

— Камерой я умею пользоваться, — сказал голос от двери. — Но если вы хотите, чтобы она ещё и звук записывала, придётся купить ей кофе.

Я обернулась.

Парень держал в одной руке катушку чёрного кабеля, в другой — два бумажных стакана. На нём была тёмная футболка, рукава закатаны до локтей. Волосы чуть влажные, будто он попал под дождь или только что мыл голову. Он поставил стаканы на стол и посмотрел на меня.

— Лера, это Миша, — сказала Аня.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Пока нет, — ответил он.

— Хорошо. Я бы запомнила.

— Надеюсь, не из-за кабеля.

Он сел напротив. Я подняла бровь. Это был первый нормальный ответ за последние сутки.

Марина Сергеевна раздала список задач. Я пролистала его и дошла до пункта «подготовить тестовый ролик о пространстве». Рядом стояла фамилия Миши.

— Значит, будем работать вместе, — сказала я.

— Похоже на то.

— Ты всегда такой разговорчивый?

— Только когда задают вопросы, на которые можно ответить одним предложением.

— Удобно.

— Иногда.

Я ждала, что он улыбнётся, покажет, что за спокойствием прячется раздражение. Но он просто открыл блокнот. На его странице были выписаны даты, фамилии, стрелочки и какие-то схемы. Он даже не пытался казаться интереснее, чем был.

Это почему-то раздражало.

— Для ролика нам нужно помещение, люди и звук, — сказала я. — Есть идеи?

— Есть. Сначала надо проверить микрофоны и выяснить, кто согласен сниматься.

— А если никто не согласится?

— Тогда будем снимать тех, кто согласится.

— А если они будут скучными?

— Тогда придётся хорошо снимать.

Я посмотрела на него. Он наконец улыбнулся, совсем немного.

Аня кашлянула, скрывая смешок.

— Ладно, — сказала я. — После встречи покажешь мне помещение. И не трогай мой сценарий без спроса.

— Я ещё его не видел.

— Это профилактика.

— Тогда и ты не трогай пульт без спроса. Он дороже моего сценария.

— Сомневаюсь.

— Проверим?

— Я бы не стала ставить на это деньги.

На этот раз улыбка появилась у него в глазах. Не насмешка. Скорее, интерес. Я не очень любила интерес. Он обычно быстро превращался в ожидания.

Перед расписанием Марина Сергеевна попросила каждого назвать одну вещь, которую он хотел бы видеть на фестивале. Это быстро превратилось в спор о том, нужен ли нам хедлайнер, если на него уйдёт половина бюджета.

— Если мы позовём известную группу, люди придут, — сказал парень с гитарой.

— А если она возьмёт весь бюджет, нам будет нечего ставить на сцену, — ответила девушка в красной шапке.

— Без группы это будет школьная ярмарка.

— Не обязательно. Можно собрать несколько маленьких выступлений.

Они говорили друг с другом, но уже начинали повышать голос. Я постучала ручкой по столу.

— Можно я предложу чудовищную вещь?

— Давай, — сказала Марина Сергеевна.

— Не решать это сейчас. Сначала выяснить, сколько стоит группа, сколько зрителей она реально приведёт, а потом сравнить с ценой нескольких местных исполнителей. Если цифры одинаковые — будем спорить дальше. Если нет — спорить будет не о чем.

Парень с гитарой хотел возразить, но посмотрел на лист задач.

— Я могу сегодня написать знакомому организатору, — сказал он. — Узнаю расценки.

— А я посчитаю, сколько билетов нам нужно продать, если делать вход платным, — предложила девушка.

Марина Сергеевна записала это. Никто не поблагодарил меня, и я была рада: благодарность почему-то всегда превращала обычную мысль в услугу, за которую теперь нужно отвечать.

Аня наклонилась ко мне:

— Ты только что помогла команде.

— Я только что остановила спор.

— Это и есть помощь.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Я просто не делаю вид, что ты случайно оказалась полезной.

Я не нашла ответа, который не прозвучал бы грубо, поэтому открыла документ и записала пункт: «расценки, варианты программы». Иногда лучший способ не спорить — сделать вид, что тебе нужно печатать.

Мы перешли к расписанию. Оказалось, у каждого уже была своя причина заниматься фестивалем: кому-то нужен был зал для выступления, кто-то хотел набрать опыт, а девушка со стихами просто не хотела, чтобы «Чердак» превратился в ещё одну аудиторию, где разрешают только слушать. Мне не хотелось объяснять, почему я согласилась. Я сказала, что умею делать короткие видео и что у меня есть свободный вечер.

— Не каждый вечер, — уточнила Аня.

— Я сказала «есть свободный вечер», а не «отдаю вам жизнь».

— Запишем как «есть один вечер», — сказала Марина Сергеевна и отметила это в списке.

— Я могу делать сценарии и тексты, но не буду отвечать за публикации, — добавила я. — Не потому что не умею. Просто если одновременно отвечать за всё, потом выяснится, что я виновата даже в погоде.

— Хорошо, — сказала Марина Сергеевна. — Тогда роли распределим отдельно.

Мне понравилось, что она не стала уговаривать. Я иногда заранее готовилась к борьбе, даже если никто не собирался спорить. Когда этого не происходило, оставалось непонятно, что делать с приготовленным оружием.

После встречи Миша показал мне зал и коридорные комнаты. Мы прошли мимо сцены, где на полу остались кусочки блёсток от прошлогоднего концерта. В маленьком помещении стояли три стула и сломанная лампа. В другой комнате кто-то оставил на подоконнике кружку с чайным пакетиком, давно превратившим воду в непрозрачную лужицу.

— Здесь можно снимать интервью, — сказал Миша. — Тише всего.

— Но темно.

— Есть две лампы.

— Одна сломана.

— Значит, одна лампа.

— Звукорежиссёр с одним источником света. Смело.

— Я думал, ты пишешь сценарии, а не оцениваешь освещение.

— Если картинка будет как видео с камеры наблюдения, сценарий никого не спасёт.

— Тогда снимем у сцены.

Он открыл шкаф и достал переносной свет. Когда он подключил его, лампа мигнула и залила стену резким белым пятном.

— А это точно работает? — спросила я.

— Работает. Вопрос в том, что именно.

— Отличное описание техники.

Мы несколько минут переставляли свет и проверяли, где не появляется тень от камеры. Миша не суетился, но и не отдавал мне задачу целиком. Когда я предложила перенести стул ближе к окну, он проверил звук и согласился. Когда я предложила положить цветную ткань на стену, он спросил, где мы её возьмём. Мне пришлось признать, что пока нигде.

— Ты всегда так быстро соглашаешься, когда идея нормальная? — спросила я.

— Обычно.

— А когда плохая?

— Спрашиваю, что она должна решить.

— Например?

— Если ты предлагаешь ткань, я хочу понять, что тебе не нравится в стене. Если ответ «она выглядит как кабинет стоматолога», значит, нам нужна ткань. Если ответ «мне просто хочется, чтобы ты пошёл искать ткань», тогда нет.

— И какой ответ сейчас?

— Пока не знаю. Ты не сказала.

Он произнёс это без подозрения, просто ожидая ответа. Я могла бы сказать, что хотела увидеть, как он среагирует. Но тогда получилась бы игра, которую он и так уже заметил. Я пожала плечами:

— Стена правда похожа на кабинет стоматолога.

— Тогда найдём ткань.

Он записал это в блокнот. Я вдруг поняла, что мне не нравится, как легко он не принимает мои слова на свой счёт. Я проверяла его на раздражение, а он оставлял мне выбор: продолжить или просто заняться делом. Слишком честное предложение. Я не знала, что с ним делать.

К концу встречи у нас были сроки, список участников и договорённость встретиться в понедельник. Миша поднялся первым и забрал катушку кабеля.

— В шесть в аппаратной? — спросил он.

— В пять пятьдесят девять.

— Чтобы не опоздать на минуту?

— Чтобы проверить, насколько ты серьёзно относишься ко времени.

— Я буду в шесть.

— Посмотрим.

Он вышел, оставив на столе бумажные стаканы. Один из них был мой. На крышке маркером было написано: «Без сахара. Кажется».

Я не помнила, чтобы заказывала кофе.

— Он взял тебе тоже? — спросила Аня.

— Наверное, перепутал.

— Конечно.

— Не начинай.

Я взяла стакан. Кофе был без сахара. Именно такой, какой я пила.

На улице уже темнело. Я сделала глоток и не стала спрашивать себя, откуда Миша это знал. Наверное, услышал раньше. Наверное, случайно. Наверное — самое удобное слово на свете, когда не хочется думать о том, что кто-то мог обратить на тебя внимание.

По дороге домой я открыла документ с планом. Три коротких ролика, одна съёмка, текст афиши, список участников. Я расставила даты и добавила напоминание про ткань. Потом заметила, что всё это уже выглядит как обязательство, и хотела удалить файл. Вместо этого отправила его Ане.

Она ответила: «Горжусь тобой». Я написала: «Не делай из этого событие». Потом добавила смайлик, чтобы она знала, что я не злюсь.

Дома я разогрела вчерашнюю пасту и посмотрела половину серии какого-то детектива, не запомнив ни одного подозреваемого. Телефон лежал рядом экраном вниз. Я не проверяла, написал ли Кирилл. Не проверяла. Просто переворачивала телефон каждые несколько минут, чтобы убедиться, что он молчит.

Перед сном я открыла заметки и записала фразу для ролика: «Здесь можно остаться». Посмотрела на неё, удалила. Потом вернула. Иногда мне казалось, что я умею делать вид, будто слова ничего не значат, потому что сама не верю ни одному из них. Но эта фраза застряла.