Пока цветут яблони

– А дальше? – спросила Ася, хотя по её лицу было видно: она знает, что дальше, она просто никогда не слышала этого вслух.

– А дальше он уехал в августе на Север, на полевой сезон, – сказала бабушка ровно. – За полярный круг. И не вернулся. Перевал, погода, конец сентября. Мне потом привезли его рюкзак, а в клапане – птица. Девятьсот девяносто девятая. Сложил вечером накануне. Я разворачивала крыло – руки тряслись, думала, там про меня что-нибудь последнее…

Она усмехнулась – не грустно, вот что меня поразило. Тепло.

– А там написано: «Видел северное сияние. Зелёное, на полнеба. Зоя бы дала ему имя».

В доме стало очень тихо. Слышно было, как с крыши в бочку падает оставшаяся от дождя вода – редко, по одной капле, как будто кто-то и там вёл счёт.

– Бабушка, – сказала Ася, – а тысячный? Ты же можешь сложить. У тебя же были счастливые дни – вон, про меня целая птица есть…

– Были и есть, – согласилась бабушка. – Только мой самый счастливый уже случился, Аська. Давно. Я в нём, можно сказать, с тех пор и живу. А тысячного пусть складывает тот, у кого самый счастливый впереди.

Она посмотрела на Асю. Потом – я это запомнил точно, потому что у меня по спине пошёл холод, как от сквозняка, – на меня. Потом убрала журавликов на место, ровно, слой к слою, помятого – сверху.

– Пусть полежит с краю, – сказала она. – Счастье тоже бывает помятое. Может, такое – самое прочное.

Медный крючок щёлкнул под её пальцами – звук раздался тихий, но для меня он прозвучал неожиданно громко. Тогда я не знал, что этот короткий звук буду помнить всю жизнь.

Шкатулку я сам отнёс на шкаф. Брэма мы поставили на полку, ящик вынесли в сени, и бабушка налила нам чаю с тем самым вареньем, которое можно, если ложкой.

А ночью, дома, я сделал то, о чём не рассказывал потом никому десять лет.

Я вырвал из тетради по математике лист и сложил журавлика разлиновкой внутрь. Первого в жизни. Он вышел кособокий, горбатый, с разными крыльями – у деда Матвея, наверное, и то выходило лучше. Я долго сидел над ним с карандашом. У нас в семье не вели такого учёта. У нас считали другое: до отпуска, до конца контракта, до переезда. Если бы я спросил отца, какой у него был самый счастливый день, он бы, наверное, ответил: «Не отвлекайся, делай уроки».

Потом я всё-таки написал внутри крыла, в самой глубине, где никто не найдёт:

«Сегодня мне рассказали про деда, который умер, а его птицы живут. Ася ревела, но по-тихому, я видел. Я не ревел. Кажется, я хочу здесь остаться навсегда».

Я спрятал его на дно ящика с инструментами, под напильники, куда не лазит даже мама.

Я тогда ещё не знал, что у бабушки Зои на всё был расчёт точнее моего инженерного. Что, показывая нам шкатулку, она не правила нарушала, а передавала дела – как сдают вахту. И когда через много лет я наконец понял, что лежало в той шкатулке на самом деле – не бумага, нет, – было уже и поздно, и в самый раз.

Там лежала инструкция, как жить.

Девятьсот девяносто девять раз проверенная.

Глава 3

Зимняя птица

Ася

Бабушка стала уставать в ноябре.

Сначала это было незаметно, ну, почти. Она всё так же ставила тесто и раскладывала пасьянс «Косынка» настоящими картами, презирая Лизкин «Тетрис», всё так же командовала на весь дом, где чья шапка. Только командовала теперь сидя. И на второй этаж за нитками посылала меня. И один раз, когда мы лепили пельмени, она вдруг остановилась посреди стола, с мукой на руках, и долго стояла, глядя в окно, где не было ничего, кроме серого снега.