Виктор-Мартен-Мансур. Часть III. Даана

Илья Калинин

Виктор-Мартен-Мансур. Часть III. Даана

Глава 1. Будем считать

Я сел.

Он показал на подушку слева от доски, не поднимая глаз от фигур.

— Слева, — сказал он. — Тебе удобнее вытянуть ногу.

Год назад в казне эмира он сказал то же самое. Теми же словами, тем же тихим голосом. Тогда я ещё не знал, кто он такой. Теперь знал. Легче от этого не стало.

Я сел слева и вытянул ногу. Голень ныла после тысячи двухсот шагов вдоль протоки. Мальчишка вёл меня медленно, ровно с моей скоростью. Его этому научили. Значит, хозяин заранее знал и мою скорость.

Хафиз наклонился к лампе и подкрутил фитиль. Свет лёг ему на лицо.

Он похудел. Узкое лицо стало ещё уже, проступили скулы. Борода с проседью была подстрижена коротко и ровно. Под глазами лежали серые тени, как у человека, который полгода спит вполглаза. Указательный и средний пальцы правой руки были чёрными от чернил. Дорога через пески снимает с человека вес, кожу и ногти. Чернила она не снимает.

— Ты похудел, — сказал я.

— Ратм кормит дорого. — Он вернул лампу на подставку. — Ты тоже.

— Меня кормил Сакр. Сакр кормит дёшево.

— Знаю. — Он передвинул пешку на одну клетку. — Мои пятеро так и не вернулись. Значит, очень дёшево.

Он сказал это без упрёка. Так упоминают расход, который давно списан.

* * *

Комната была прохладной. Градусов двадцать шесть, когда снаружи, у протоки, даже ночью держалось за тридцать. Толстые стены, мокрые циновки на окнах под потолком. Сквозь циновки тянуло илом и белыми цветами из сада, сладкими до тошноты.

Партия на доске шла к середине. У белых не хватало коня и двух пешек, у чёрных — слона и ладьи. На краю доски, на костяной клетке, лежал талер. Я на него не смотрел.

— С кем играешь? — спросил я.

— С собой. С весны. — Он отпил из своей чашки и поставил её. Вторая, чистая, стояла у кофейника. Он к ней не притронулся. — Белые — твои. Я играл за тебя так, как играл бы ты. Получилось плохо. Ты всё время бьёшь первым.

— А ты?

— А я жду, когда ты ударишь.

Я посмотрел на позицию и пошёл конём. Хафиз чуть приподнял бровь. Видимо, за меня он придумал другой ход.

— Как ты меня нашёл?

— Ты держишь деньги у менялы, который продаёт всё. — Он ответил ходом на ход. — Хромой чужак со светлыми глазами, азмарская чеканка, двадцать динаров. Джума назвал мне имя Хасан за два динара. Дальше было просто. Хасан, который не забирает денег на следующий день после вопроса, знает, что его ищут. Такой меняет берег. Вместе с берегом меняет имя. На старом берегу ты Салим. Вдова, лодочник, харчевня. — Он поднял на меня глаза. — Три дня. Остальные четыре я ждал, пока ты перестанешь смотреть на воду.

— Зачем?

— Человек, который смотрит на воду, думает о лодке. Человек, который чинит сеть, думает, что его потеряли. С таким легче говорить.

Два динара. Меня продали за два динара, и продал человек, которому я платил медяк с динара в месяц. Злиться на менялу было так же глупо, как злиться на прилив. Меняла продаёт то, что у него покупают. Ошибка была моя. Я купил у него хранение, а нужно было покупать тишину. Это разные товары, и цена у них разная.

* * *

— Рассказывай, — сказал я.

Хафиз долил себе кахвы. На донышко, как положено. Вторую чашку он опять не тронул.

— Через неделю после того, как пятеро не вернулись, эмир спросил меня, где управляющий. Я сказал: на западной дороге, мёртвый. Он спросил, почему повар говорит, что управляющий ушёл на запад, а мои всадники ушли на восток. — Хафиз повертел чашку в пальцах. — Хороший вопрос. Ответ у меня был. Но эмиру в тот месяц нужен был не ответ, а виноватый. За поход, за верблюдов, за подарок от мёртвого купца, от которого он не смог отказаться при всём городе. Первым виноватым стал повар. Вторым был бы я.

— И ты ушёл.

— За два дня до того, как он решил. — Хафиз помолчал. — Казначей, который не готовит себе выхода, — это не казначей. Это человек, который знает, где лежат деньги эмира. Таких убирают первыми.

— Сколько ты взял?

— Тысячу восемьсот.

Он сказал это сразу, как называют цену на рынке.

— Можешь не считать, я посчитал за тебя. Ратм взял пятую часть на проходе. Эмир скажет, что я взял всё. Эмир всегда округляет вверх.

Тысяча восемьсот динаров. Восемнадцать моих поясов. Двадцать домов вроде того, что стоял за глухой стеной у большой мечети в Хаджаре. Я сидел в одной комнате с самыми большими деньгами, какие видел с тех пор, как ушёл из дома Джафара. И эти деньги меня не касались.

Пока не касались.

— Дом, — сказал я.

— Дом.

— Ты купил его весной.

Хафиз не ответил. Это и было ответом.

— Мята посажена недавно, — сказал я. — Месяца два, не больше. Жёлоб светлый, вода его ещё не тронула. А ниша у калитки вытерта спиной. Твой привратник сидит в ней с весны. Дом купили весной и перестраивали всё лето. Весной я ещё жил в Хаджаре. Весной ты ещё сидел в казне.

— Я строил выход, — сказал Хафиз. — Выход строят заранее. Иначе это не выход, а бегство.

— Ты строил мой дом, пока я в нём жил.

— Я строил хороший дом. — Он пожал плечами. — Год я читал твой дом по полоскам Аниса. Высота стены, дверь, ниша, жёлоб, мята. Хороший дом. Зачем придумывать другой?

— И камень над жёлобом.

— И камень. — Углы его губ дрогнули. — Ты проверил?

— Нет.

— Правильно. Там пусто. — Он помолчал. — Пока.

— Одно в нём не так, — сказал я. — Кладовая у лестницы. Засов у неё снаружи.

Я заметил его, когда мальчишка вёл меня через двор. Тяжёлая дверь без окна, железные скобы, брус в руку толщиной. В Хаджаре кладовую запирали изнутри дома, на ключ, от слуг.

— В Хаджаре кладовую запирают от воров, — сказал Хафиз. — Здесь я запираю её на воров. Разница в одной стороне двери.

* * *

— Почему Малик? — спросил я.

Он взял моего коня своим слоном. Слон прыгнул через клетку, наискосок, как прыгают здешние слоны. Коня Хафиз поставил у края доски, рядом с талером.

— Потому что у этого имени лучшая цена на всех дорогах от Хаджара до моря. — Он стал загибать пальцы с чернильными пятнами. — Сабиль у стены, вода для прохожих. Тавро, которым клянутся на верблюжьем рынке. Чужеземец, который простил долги двадцати трём родам. Хатиб ставит его в пример эмиру, не называя эмира. Два мальчика в Хаджаре носят его имя. — Он разжал пальцы. — Ты сделал из пустого места самое дорогое имя в пустыне, Мансур. А потом похоронил его. Я выкопал.

— Здесь знают, что Малик умер.

— Здесь знают, что умер купец из-за моря. Этот — из песков. — Хафиз чуть пожал плечами. — Малик значит хозяин. Хозяев на берегу как Хасанов. Половина рынка решила, что я его родня. Я не спорю. Наследник щедрого купца — хорошая репутация. И достаётся она бесплатно.

Я смотрел на его руку над доской. Он вёл эту партию так же, как вёл казну. Медленно, по одной клетке, без лишнего движения. Год он читал мои отчёты хозяину, которые шли к нему через кухню. Год собирал мой дом по полоскам бумаги. Потом пришёл на берег раньше меня и поставил дом там, где я его увижу.

Это был не дом. Это была визитная карточка. Человек, который строит копию твоего дома, говорит тебе одну вещь: я тебя прочитал.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Имя — моё, — сказал Хафиз. — Деньги — мои. Дом — мой. Тебе — руки. Ты будешь управляющим дома Малика в Джульфаре. Тем же, кем был в Хаджаре. Только теперь у хозяина есть лицо. — Он помолчал. — Четверть прибыли.

— Зачем тебе я?

Вопрос был лишний. Ответ я знал. Но в переговорах полезно, чтобы цену твоего товара первым назвал покупатель.

Хафиз не стал делать вид, что не понял.

— Я умею считать, — сказал он. — Продавать я не умею. Для эмира я покупал верблюдов у тебя, потому что сам купил бы хуже. — Он сделал ход пешкой. — И второе. Хозяину без управляющего никто не верит. Купец, который сам ходит по рынку, — мелкий купец. Большой сидит за стеной, а по рынку ходит его человек. Ты сам это придумал. Я только прочитал.

* * *

Я сунул руку под рубаху и снял шнурок через голову.

Перстень лёг на ковёр рядом с доской. Сердолик в свете лампы был тёмным, почти чёрным, а по краю красным, как уголь в золе. Хафиз посмотрел на него. Лицо у него не изменилось. Оно не менялось никогда.

— Дай воск, — сказал я.

Среди полосок бумаги у доски лежала палочка тёмного воска для печатей. Хафиз подал её сам, без вопроса. Я подержал конец над лампой, пока воск не закапал, уронил тяжёлую каплю на чистую полоску и прижал перстень. Подержал. Снял.

Потом достал из-за пазухи его письмо и положил рядом. Воск к воску. Оттиск к оттиску.

Две лодки. Моя тянулась под всем словом и почти касалась первой буквы. Его не доходила на волос.

— Твою печать резали для казны, — сказал я. — Мою — для хозяина. В Хаджаре, в сундуке суда, лежит воля Малика. На ней моя лодка. Длинная. Любой, кто положит рядом твоё письмо и эту волю, увидит, что хозяин Джульфара пишет печатью казны эмира.

— Кто будет класть рядом? — спросил Хафиз. — До Хаджара двадцать дней песка.

— Тот, кто захочет узнать, куда ушла казна. — Я пожал плечами. — У эмира есть писец, который умеет смотреть на воск. Ты сам его учил.

Он помолчал. Взял полоску с моим оттиском, поднёс к лампе, повернул к свету. Положил обратно, точно на то же место.

— Ты можешь пойти с этим к шейху, — сказал он.

— Могу.

— Я тоже могу пойти к шейху. С тобой.

— Можешь.

— Тогда мы оба знаем, чем это кончится.

— Поэтому мы и считаем, — сказал я.

* * *

Хафиз откинулся на подушку.

— У тебя около ста, — сказал он. — Двадцать у Джумы. Остальное где-то под полом у вдовы. Я не искал. Мне незачем.

Он сказал это без нажима. Это было хуже нажима. Человек знает, что лежит у тебя под полом, и не трогает, потому что ему лень наклоняться.

Я посчитал. Сто против тысячи восьмисот. Моя доля в общем котле — пять динаров из каждой сотни. Я собирался просить половину прибыли. В первой жизни это называлось долей за работу, и инвесторы всегда смеялись, когда её называли. Потом платили.

— Сто и печать, — сказал я. — Против тысячи восьмисот и подделки. Половина.

— Четверть.

— Половина. Деньги без имени — просто деньги. Их можно отнять. Имя без печати — просто слово. Его может сказать любой. Ты принёс одно, я — другое.

— Треть, — сказал Хафиз.

Я сделал ход ладьёй. Медленно, как он.

— Две пятых, — сказал я. — И право на свои лоты.

— Какие лоты?

— Свои. Я буду покупать жемчуг на свои деньги и продавать его через дом. Под общей печатью, через общие руки. Расходы — пополам с домом, прибыль — моя.

— Твои деньги — это сто.

— Сегодня сто.

Углы его губ снова дрогнули. Мне показалось, что ему понравилось. Покупателю нравится, когда продавец торгуется хорошо. Значит, и за него этот продавец будет торговаться хорошо.

— И ещё, — сказал я. — Печать ставлю я. Своей рукой. Твою убери в сундук.

— А если ты уйдёшь с ней?

— Тогда у тебя останется печать казны. Ты знаешь, сколько она стоит.

Хафиз долго смотрел на доску. Я не мешал. В торге после последнего слова молчит тот, кто его сказал. Кто заговорит первым, тот и уступит.

С протоки донёсся плеск: кто-то шёл на шесте вдоль мангров, поздно, без огня. В саду стрекотало что-то мелкое и злое. Хафиз не шевелился. Вторая чашка стояла у кофейника пустой. Весь вечер я следил за ней так же, как за доской.

— Две пятых, — сказал он наконец. — Свои лоты — да. Печать — твоя рука. Книги веду я. Деньги держу я. Каждый вечер ты приходишь сюда и рассказываешь, что сделал за день.

— Отчёт хозяину.

— Ты же любил писать отчёты хозяину. — Он передвинул ферзя на одну клетку. — Теперь их будут читать.

* * *

Мы не пожимали рук. Здесь не пожимают рук, когда договариваются о деньгах. Здесь просто продолжают партию.

Два счётчика под одним именем. Каждый из нас знал, что другой спишет его, как только это станет выгодно. Каждый знал, что другой это знает. В Москве такие партнёрства тоже бывали, только правду о них там узнавали в арбитражном суде. Здесь её проговорили в первый же вечер. Это было честнее.

— Мансур умер на западной дороге, — сказал Хафиз. — Пусть лежит. На берегу ты Салим, управляющий купца Малика. Хромой, северный, с тяжёлым характером. Ничего придумывать не надо.

— Хромой управляющий у купца по имени Малик, — сказал я. — Кто-нибудь однажды сложит два и два.

— Сложит, — согласился он. — Поэтому ты будешь много работать и мало говорить о себе. Что ты знаешь о жемчуге?

— Что его достают со дна. И что дно на этом берегу в долгу.

Хафиз посмотрел на меня внимательно, как меняла смотрит на монету, которую не ждал увидеть.

— Это ты успел за лето?

— За лето я успел больше. Хорошая жемчужина с южной банки у скупщика на берегу стоит два динара и восемь дирхамов. В Хаджаре за неё на свадьбу дают четыре. Ныряльщик, который её поднял, получает за неё в книге хозяина лодки дирхамов пять. Если получает. Чаще ему эти пять записывают против риса, который его семья съела зимой.

— Значит, деньги между дном и свадьбой.

— Деньги между дном и тем, кто покупает дальше всех от дна. — Я сделал ход. — Чем длиннее дорога, тем дороже жемчуг. И тем больше рук его держат. Каждая рука берёт своё.

— Сколько рук?

— Пока не знаю. Узнаю — скажу.

Он кивнул. Это был первый отчёт, и хозяин его принял.

— На берегу один настоящий хозяин, — сказал Хафиз. — Ибн Ханзаль. Шестьдесят лодок. Остальные — те, кому он разрешает быть хозяевами.

— Тогда нам нужна шестьдесят первая.

— Нам нужна первая, — сказал Хафиз. — Шестьдесят первых на этом берегу не бывает.

* * *

Партия кончилась вничью. Не по правилам — по усталости. На доске осталось по шаху и по две фигуры, и ни один не мог отнять у другого последнее. Хафиз сам сказал: хватит. Голый король проигрывает, а у нас обоих кроме короля что-то было.

Я посмотрел на талер на краю доски. Впервые за вечер.

Стёртая северная монета. Голова того, кто её чеканил, почти сошла. На гурте, напротив макушки, — косая зарубка на толщину ногтя. Моя зарубка. Я сделал её гвоздём в Хаджаре, в ночь перед тем, как подарить монету казначею. Потом её сняли с шеи мёртвого человека на западной дороге. Потом она легла сюда, на костяную клетку, чтобы я её увидел.

— Твоя, — сказал Хафиз. — Возьми.

— Пусть лежит, — сказал я. — Заберу, когда доиграем.

Он кивнул. Медленно, как кивают на хороший ход.

Потом взял кофейник и налил во вторую чашку. Впервые за вечер. На донышко, как положено. Тёмная кахва легла в белую чашку ровным кругом, и запахло кардамоном.

Он поставил чашку передо мной.

— Пей, — сказал Хафиз. — Если бы я хотел тебя убить, я бы не тратил кахву.

Я взял чашку. Тёплая глина, граммов пятьдесят веса и два глотка горечи. Я выпил оба глотка. Кахва была лучше, чем в харчевне у пристани, и крепче, чем пил Хаджар.

Ставя чашку на ковёр, я смотрел не на Хафиза. Я смотрел на полоски бумаги у края доски.

Одна лежала отдельно от остальных, под самым краем, наполовину под костяной клеткой с талером. Узкая, исписанная мелко, почерком, который не тратит на буквы больше чернил, чем нужно. Видно было одно слово, первое.

Эмиру.

Глава 2. Жемчужный берег

Утром я отжался сорок шесть раз. На сорок седьмом руки сказали: хватит.

Потом пошёл к протоке. Вода у мангров была тёплой, градусов тридцать один, и пахла илом. Я поплыл вдоль берега к сломанной свае и обратно. Шесть раз туда и обратно, около пятисот метров. Нога в воде не болела. Голова в воде работала лучше, чем на циновке.

На берегу сидели две цапли и смотрели на меня, как смотрят на дурака. Человек, который плавает без цели, здесь был диковиной. Здесь в воду лезут за рыбой, за жемчугом или за утонувшим. Просто так в воду не лезет никто.

Вчера вечером хозяин дал мне первое поручение. Хафиз сказал его, собирая фигуры с доски, не глядя на меня:

— Десять дней. Узнай берег. Потом скажешь, где деньги.

Я вылез на отмель, выжал бороду и пошёл узнавать.

* * *

Лодочный мастер, у которого я летом снимал хижину, сидел у своей лодки на катках и мазал днище. Чёрная жижа в глиняном горшке пахла рыбьим жиром и смолой. Мастер обрадовался мне так, как радуются человеку, который когда-то заплатил вперёд.

— Ты теперь при купце, — сказал он. — Говорят.

— Говорят, — согласился я.

— Купец богатый. Платит за жемчуг на десятую часть больше. — Он сплюнул в песок. — Долго не протянет.

— Почему?

— Потому что платит больше.

Я сел на перевёрнутое ведро и попросил рассказать про лодку. Мастер сначала не понял, зачем. Потом понял, что ему за это ничего не будет, и рассказал с удовольствием. Людям, которые всю жизнь делают одно дело, редко дают о нём поговорить.

Лодка для банок была метров пятнадцать в длину. Одна мачта, одно большое косое крыло паруса, высокая корма. На ней уходят в море на всё лето двадцать — тридцать человек. Нахуда — капитан и хозяин. Ныряльщики. Подъёмщики, по одному на каждого ныряльщика. Повар. Мальчик на побегушках, который учится тянуть верёвку.

— Подъёмщик главнее ныряльщика? — спросил я.

— Подъёмщик держит его жизнь в руках, — сказал мастер. — Ныряльщик уходит на дно, подъёмщик держит верёвку. Ныряльщик дёрнул — подъёмщик тянет. Не потянул — ныряльщик остался внизу. Поэтому подъёмщиком берут брата. Или того, кто должен тебе больше, чем ты ему.

Он показал мне снаряжение, которое висело на гвозде под навесом. Зажим на нос из черепашьего панциря, гладкий, как кость. Кожаные напальчники, чтобы не резать пальцы о раковины. Плетёная корзина на шнуре — её вешают на шею. Верёвка. И камень.

Камень был серый, гладкий, с дыркой, в которую продета петля. Я взял его в руку. Килограммов шесть-семь.

— Это на ногу, — сказал мастер. — Ныряльщик ставит ногу в петлю, держит верёвку и уходит вниз. Быстро, как камень. Внизу ногу вынимает, а подъёмщик вытягивает камень обратно. Камень надо беречь. Хороший камень служит отцу, потом сыну.

— Как его зовут?

— Хаджар.

Я переспросил. Он повторил: хаджар. Камень.

Слово было то же самое. Город, из которого я ушёл через сердце песков, назывался камнем, потому что стоял на камне посреди песка. Здесь камнем называли то, что тянет человека на дно.

Я положил хаджар обратно на гвоздь.

— Сколько он там внизу?

— Минуту. Хороший — полторы. — Мастер поднял палец, чёрный от смолы. — Вниз — быстро, с камнем. Внизу собирает раковины в корзину, пока есть воздух. Дёрнул верёвку — подъёмщик тянет. Десять раз подряд. Потом отдых, пока другие ныряют. Потом ещё десять. За день — сорок, пятьдесят.

— А глубина?

— На больших банках — от шести ростов до десяти. Смотря где.

Он мерил глубину на свой лад, ростом человека. Я перевёл в своё: от десяти метров до восемнадцати. Пятиэтажный дом вниз, на одном вдохе, сорок раз за день. И так четыре месяца.

* * *

Через протоку, на рыночном берегу, у большого дома из серого камня с утра стояла очередь.

Мастер сказал, что это расчёт. Большой сезон кончился две недели назад, лодки вернулись, и теперь писец хозяина сводит с каждым ныряльщиком его книгу. Кто кому сколько должен после лета.

Я переправился за медяк и встал в тени у стены харчевни, напротив. Отсюда было видно всё.

Очередь шла вдоль стены, человек на шестьдесят. Мужчины, высохшие, чёрные от солнца, с красными глазами. У многих гноились уши. У одного не было двух пальцев на правой руке. Они стояли молча, как стоят у кади люди, которые заранее знают решение.

Под навесом у входа сидел писец. Немолодой, полный, с длинной узкой книгой на коленях и чернильницей на камне. Звали его Хашим, это я узнал позже. Ныряльщик подходил, называл имя, писец находил страницу и читал. Голос у Хашима был скучный и громкий, чтобы слышала вся очередь.

— Обайд, сын Сарура. Жемчуга за лето сдал на одиннадцать динаров. Семья взяла зимой риса и фиников на девять. Аванс перед выходом — четыре. Ткань — два. Против одиннадцати — пятнадцать. Должен четыре. С прошлых лет — тридцать один. Итого тридцать пять.

Ныряльщик кивнул. Отошёл. Следующий.

Я считал вместе с писцом. Жемчуг за лето на одиннадцать динаров. Мужчина три месяца нырял на пятнадцать метров по сорок раз в день и сдал жемчуга на одиннадцать. По чьей цене? По цене хозяина. Хумейд на берегу дал бы за тот же жемчуг вдвое больше, а то и втрое. Рис и финики, которые съела зимой семья, стоили на рынке, может быть, пять. В книге — девять. Человек отдал лето, чтобы стать должным на четыре больше, чем был весной.

Это была не торговля. Это была машина. Она не делала жемчуг. Она делала долг. Жемчуг шёл в ней побочным продуктом.

В Москве я видел такие машины в мелком шрифте договоров. Здесь она работала крупным почерком, вслух, при свидетелях, и никто в очереди даже не морщился. Морщатся, когда есть с чем сравнить.

* * *

К полудню из дома вышел хозяин.

Я ждал великана. Вышел маленький сухой старик в белом, лет шестидесяти пяти. Шёл медленно, опираясь на руку молодого человека, который был выше его вдвое. На трёх пальцах левой руки старика сидели перстни с чёрными жемчужинами. Каждая с ноготь мизинца, тёмная, с зелёным отливом, как вода в протоке на закате.

Ибн Ханзаль.

Шестьдесят лодок. Шестьдесят лодок по двадцать пять человек — полторы тысячи мужчин в одной книге. С семьями — тысяч пять ртов, которые зимой едят его рис. Половина берега.

Он остановился у очереди. Ныряльщик, только что отошедший от писца, увидел его и поклонился. Старик положил ему руку на плечо.

— Ты хорошо нырял, Обайд, — сказал он. Голос у него был тихий, почти ласковый. — Я видел твой жемчуг. На следующий год нырнёшь ещё лучше. Я в тебя верю.

Ныряльщик поклонился ещё ниже. Он был должен тридцать пять, и хозяин в него верил. Это было лучшее, что с ним случилось за лето.

Ибн Ханзаль улыбнулся. Зубы у него были мелкие и ровные, как у ребёнка.

Молодой рядом с ним не улыбался. Широкие плечи, нож на поясе, взгляд мясника на рынке, который выбирает тушу. Племянник, сказал кто-то в харчевне за моей спиной. Фахд.

У края навеса стоял ещё один. Огромный, с бритой бородой, в рубахе, которая трещала на плечах. За поясом у него была плеть. Не ремень, не верёвка — плеть, свёрнутая кольцом, с костяной ручкой. Он смотрел на очередь, как смотрят на стадо, и ныряльщики, проходя мимо, обходили его на шаг дальше, чем нужно.

— Джаббар, — сказал хозяин харчевни, ставя передо мной миску. — Нахуда. У него на лодке тонут чаще, чем у других. Зато привозит больше всех.

— Почему тонут?

— Он не ждёт, пока ныряльщик отдышится. — Хозяин харчевни пожал плечами. — Отдышаться можно и на дне.

* * *

После полудня я пошёл к пристани, где стоял человек шейха.

Он сидел под зонтом из пальмовых листьев, с весами и двумя стражниками с копьями. Каждая лодка, вернувшись с банок, отдавала ему пятую часть улова. Жемчуг шейха пересыпали в кожаный мешок, мешок запечатывали и уносили в квадратную крепость с одной башней у входа в протоку.

— А что шейх делает с жемчугом? — спросил я у стражника.

Стражник посмотрел на меня, как на ребёнка.

— Продаёт, — сказал он.

— Кому?

Он кивнул через плечо на большой дом из серого камня.

Я понял не сразу. Потом понял.

Шейх брал пятую часть с каждой лодки. С шестидесяти лодок Ибн Ханзаля тоже. Потом продавал свой жемчуг тому же Ибн Ханзалю, потому что больше никто на берегу не мог купить столько разом. По цене, которую назначал Ибн Ханзаль. А зимой, когда в крепости кончались деньги, шейх брал у того же Ибн Ханзаля вперёд, под будущий жемчуг. Как ныряльщик берёт рис под будущее лето.