«Стипендиатка для аристократа, или Бытовая магия по смете»

Девушка на диване тихо, едва слышно хмыкнула. Не зло. Скорее… сочувственно.

— Это леди Сибилла Вэйл, — сказала графиня, не опуская лорнета. — Дочь лорда Вэйла из Серебряных Холмов. Гостит у нас. Она будет присутствовать на семейном совете. Как давняя подруга семьи.

Сибилла Вэйл подняла на меня глаза и чуть-чуть, едва заметно, кивнула. Я кивнула в ответ.

Давняя подруга семьи. С приданым, наверное, как весь Ивовый Брод. С платьем цвета сливок.

Мне вдруг очень захотелось обратно в карету.

— Садитесь, девица Брин, — сказала графиня. — Чаю?

Чай был ужасный.

Я поняла это с первого глотка. Нет, не на вкус — на вкус он был нормальный, крепкий, с бергамотом. Но я взяла чашку — и почувствовала её. Фарфоровая, тонкая, с золотым ободком и маленькой лилией на боку. Красивая. И треснутая. Глубоко, изнутри, по самому дну. Трещину не видно — её заклеили каким-то составом и закрасили сверху. Но она была. Чашка держалась из последних сил. Её не любили — её чинили. Наспех. Так, чтобы не заметили.

Я поставила чашку на блюдце. Очень осторожно.

— Вам не нравится чай? — спросила графиня. Лорнет так и висел у неё перед глазами.

— Нравится, ваше сиятельство, — сказала я. — Просто чашка треснутая. Я боюсь, что она лопнет.

Тишина.

Кассиан замер с чашкой у рта. Сибилла Вэйл подняла глаза от вышивки. Управляющий Хеммет, который вошёл следом за нами и стоял у двери, перестал звякать ключами.

— Что? — сказала графиня.

— Трещина по дну, — сказала я. — Изнутри. Её заклеили и закрасили. Если налить кипяток погорячее, она разойдётся.

Графиня медленно опустила лорнет. Посмотрела на меня. Потом на чашку в моих руках. Потом — на управляющего у двери.

— Хеммет, — сказала она. — Этот сервиз чинили?

— Нет, ваше сиятельство, — мягко сказал Хеммет. — Этот сервиз в идеальном состоянии. Его привёз ваш покойный супруг из Аркенхольма сорок лет назад. Ни одной трещины. Девица, должно быть, ошиблась. Фарфор иногда… кажется треснутым в определённом освещении.

— Кажется, — повторила графиня. Голос у неё был ровным.

Она взяла свою чашку. Поднесла к глазам. Повертела. Посмотрела на дно сквозь лорнет. Я видела, как напряжённо щурятся её чёрные птичьи глаза за линзой. Как она моргает. Как подносит чашку всё ближе и ближе к лицу.

И вдруг поняла.

Она не видит. Почти. Её глаза — чёрные, пронзительные, птичьи — видели очень плохо. Лорнет не помогал. Она смотрела на дно чашки в упор и не могла разглядеть трещину, которую я чувствовала, даже не глядя.

— Я ничего не вижу, — сказала графиня. Тихо. Почти неслышно.

— Это потому, что её закрасили, — быстро сказала я. — Её никто не увидит. Только почувствует.

— Почувствует, — повторила графиня. Поставила чашку. — Вы чувствуете чашки, девица Брин?

— Чашки. Стены. Двери. Всё, что сделано руками. Это дар. Предметная эмпатия. Профессор Уилмот говорит, что он бесполезный.

Графиня Агата Лорн смотрела на меня. Долго. Очень долго. Потом снова подняла лорнет.

— Ваш профессор Уилмот, — сказала она, — никогда не держал хозяйство.

За ужином я перепутала вилки.

Их было четыре. Справа от тарелки. Слева — ещё три. Сверху — две ложки. Я взяла не ту для рыбы. Потом не ту для мяса. Потом уронила нож.

Графиня смотрела на меня через стол сквозь лорнет и молчала. Сибилла Вэйл ела аккуратно, бесшумно, не поднимая глаз. Кассиан под столом сжимал мою руку так сильно, что у меня онемели пальцы.

Управляющий Хеммет не ужинал с нами. Он стоял у буфета и наблюдал за слугами. Лакеи подавали блюда — одно за другим. Суп. Рыба. Жаркое. Птица. Пирог. Сыр. Фрукты. Сладкое.

Восемь перемен. На четверых.

Я смотрела на блюда и считала. Не специально. Просто привычка — у нас на мельнице всегда считали. Сколько муки ушло, сколько хлеба испекли, сколько зерна осталось. Мама говорила: «Кто не считает за столом, тот потом не ест».

Рыба — речная форель. Здесь, у реки, её ловят мальчишки на удочку и продают по три медяка за штуку. Подали две. На серебряном блюде, с лимонами.

Лимоны. Зимой. Лимоны везут с юга, из-за гор. Один лимон в Аркенхольме стоит серебряную монету. Здесь — наверное, две. На блюде их было шесть.

Жаркое — говядина. Хорошая. Птица — фазан. Вино — красное, тёмное, в хрустальном графине.

Я ела и считала. И к сладкому у меня в голове сложилась цифра.

Этот ужин на четверых стоил примерно столько, сколько папа зарабатывает на мельнице за месяц.

А потом я посмотрела на лакеев.

Они стояли вдоль стены. Трое. Прямые, неподвижные, в своих винно-красных ливреях с серебряными пуговицами. Лица — каменные.

Один из них — самый молодой, лет шестнадцати, с оттопыренными ушами — смотрел на блюдо с недоеденным фазаном. Не отрываясь. Сглатывая.

Он был голодный.

Не просто хотел есть — был голодный. Так смотрят на еду мальчишки в Ивовом Броде в конце зимы, когда в погребах кончаются запасы, а до весны ещё далеко.

Я посмотрела на других лакеев. На горничную, которая убирала тарелки. У неё были впалые щёки и тени под глазами.

Я ничего не сказала.

Но записала.

Комнату мне отвели в Восточном крыле.

Далеко от главного дома. Длинный коридор, лестница, ещё один коридор. Свечей на стенах было мало, через одну. Горничная, которая меня провожала, шла быстро и не оглядывалась.

— Восточное крыло недавно отремонтировали, — сказала она на ходу, не глядя на меня. — Прошлой осенью. Новая крыша, новые полы. Её сиятельство велела поселить вас здесь. Здесь… просторно.

Комната и правда была просторной. Высокий потолок с лепниной. Большое окно с видом на парк. Кровать под балдахином, туалетный столик, гардероб, кресло у камина. Камин не горел.

И было холодно. Очень. Так холодно, что изо рта шёл пар.

Горничная поставила свечу на столик и быстро ушла.

Я осталась одна. Посмотрела на камин. Поленьев не было. Посмотрела на кровать. Положила ладонь на матрас.

Сырой.

Не мокрый — сырой. Глубоко, по всей толщине. Так бывает, когда матрас долго лежит в комнате, где течёт.

Я подняла голову и посмотрела на потолок.

Свежая побелка. Красивая лепнина. А в углу, над окном, — пятно. Маленькое. Желтоватое. С тёмной каймой.

Новая крыша. Прошлой осенью.

Я сняла башмаки. Встала на кресло. Дотянулась до потолка. И приложила ладонь.

Дом ответил.

Это было как прикоснуться к больному. Холодно. Влажно. Тяжело. Дерево балок под штукатуркой — мокрое, гнилое, набухшее. Крыша над ними — старая. Очень старая. Черепица — та же, что лежала здесь лет пятьдесят назад, потрескавшаяся, сдвинувшаяся, с дырами, сквозь которые годами текла вода. Никто не менял её. Никто не чинил. Ни прошлой осенью, ни позапрошлой. Никогда.

Её покрасили. Снизу. Побелили потолок. Повесили лепнину. И сказали, что это ремонт.

Я слезла с кресла. Села на холодную кровать. Пуговка выбрался у меня из-за пазухи, огляделся, чихнул — слабо, одной крошечной искоркой — и забрался обратно.

Где-то над головой, в темноте, за свежей побелкой, тихо капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Я не спала до утра.

Сначала — грела комнату. Это я умею. Бытовая магия, первый курс, «согревающие чары малой площади». Я встала посреди комнаты, сложила ладони, представила, как тепло течёт из моих рук в воздух, в стены, в пол. Как у мамы на кухне, когда печь только растопили. Через полчаса изо рта перестал идти пар.

Потом — сушила матрас. Это тоже первый курс, «осушающие чары для белья». Я положила на него ладони и долго, медленно вытягивала сырость, пока ткань не стала сухой и тёплой. Это стоило мне почти сотни искр. Матрас был очень сырой.

Потом я села за туалетный столик, зажгла свечу, открыла зелёную тетрадь и начала писать.

«Лорн-холл. День первый. Исходные данные.

1. Дверной косяк в холле — гнилой под краской.

2. Пятно от воды на потолке холла, над люстрой. Закрашено, проступило.

3. Чайный сервиз — треснутый, склеенный, закрашенный. Управляющий Хеммет говорит, что в идеальном состоянии.

4. Графиня почти не видит. Лорнет не помогает.

5. Ужин на четверых — около 3 зол. (форель, 6 лимонов, фазан, говядина, вино). Восемь перемен.

6. Слуги голодные. Лакей лет 16 — очень. Горничная — впалые щёки.

7. Восточное крыло — «новая крыша прошлой осенью». Крыша старая, не менялась лет 50. Течёт. Балки гнилые. Потолок побелен поверх.

8. Матрасы сырые. Камин без дров.»

Я перечитала. Подумала. И дописала внизу:

«Кто-то тратит деньги на лимоны и лепнину. А на крышу и на слуг — не тратит. Но говорит, что тратит.

Вопрос: кто?»

Я посмотрела на последнее слово. Потом вспомнила мягкий голос, как тёплое масло. Аккуратную бородку. Тридцать ключей на поясе, которые тихо звякали, когда он шёл.

«Этот сервиз в идеальном состоянии».

Я не стала писать имя.

Вера учила: не говори, что нашла, пока не досчитала до конца.

Утром ко мне в дверь постучали.

На пороге стоял управляющий Хеммет. Свежий, бодрый, выбритый, в тёмно-зелёном сюртуке. Ключи на поясе тихо звякнули.

— Доброе утро, сударыня, — сказал он с тёплой улыбкой. — Надеюсь, вы хорошо спали? Её сиятельство просила передать вам вот это.

Он протянул мне лист бумаги. Плотной, цвета слоновой кости, с лилией и ключом в углу.

«Девице Брин.

Семейный совет рода Лорнов соберётся через десять дней для предварительного рассмотрения сметы свадьбы. Смета должна быть представлена в письменном виде, с указанием всех статей расходов. В пределах приданого невесты. Согласно пункту третьему.

А. Л.»

Десять дней.

Я подняла глаза на Хеммета. Он улыбался. Тепло. Доброжелательно. Сочувственно.

— Если вам понадобится помощь со сметой, сударыня, — сказал он мягко, — я к вашим услугам. Я веду хозяйство Лорн-холла двенадцать лет. Знаю все цены. Всех поставщиков. Могу дать вам… ориентиры.

— Спасибо, господин Хеммет, — сказала я. — Мне бы хотелось посмотреть кухню. И кладовые. И поговорить с кухаркой.

Улыбка Хеммета не дрогнула. Но ключи на поясе звякнули. Один раз. Резко.

— Кухню? — переспросил он. — Сударыня, невесте наследника не подобает…

— Пункт шестнадцатый, — сказала я. — «Невеста обязана доказать, что способна вести хозяйство Лорн-холла». Как я докажу, если не видела кухни?

Хеммет смотрел на меня. Секунду. Две.

— Разумеется, — сказал он наконец. Улыбка стала чуть шире. — Разумеется, сударыня. Я распоряжусь. Тётушка Розмари будет рада.

Он поклонился и ушёл. Ключи звякали всё тише и тише, удаляясь по коридору.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.

Пуговка высунул нос у меня из-за ворота и чихнул. На этот раз — громко. Целым облачком искр.

Не на меня.

На то место, где только что стоял управляющий.

Пуговка чихает на тех, кто ему нравится. Это все знают.

Но иногда, очень редко, он чихает и на тех, кто ему не нравится. Только по-другому. Резко. Сердито. Как будто хочет что-то отпугнуть.

Вот так, как сейчас.

Глава 3. Непредвиденные расходы

Хочешь узнать, как живёт дом, — иди не в гостиную, а на кухню. Гостиная врёт. Кухня — никогда.

— Из тетради Л. Брин

Кухня Лорн-холла была под землёй.

Не совсем — в полуподвале, под Западным крылом. Туда вела узкая каменная лестница, крутая и скользкая, с выщербленными ступенями. Чем ниже я спускалась, тем теплее становилось и тем вкуснее пахло: хлебом, луком, дымом и чем-то сладким, вроде печёных яблок.

Я шла и улыбалась. Впервые с тех пор, как увидела Лорн-холл из окна кареты.

Кухня пахла как дом.

Она была огромной. Сводчатый потолок, закопчённый до черноты. Две большие печи — одна для хлеба, другая для всего остального. Очаг с вертелом, на котором ничего не жарилось. Длинный дубовый стол посередине, изрезанный ножами за сотни лет. Полки с медными кастрюлями — начищенными, блестящими. Связки лука и чеснока под потолком. Мешки в углу.

И у стола — женщина.

Большая. Не толстая — большая, широкая, как печь. В сером платье, белом фартуке и белом чепце, из-под которого выбивались седые кудряшки. Руки — по локоть в муке. Лицо — круглое, красное от жара, с маленькими острыми глазками.

Она месила тесто. Мощно, ритмично, с силой, от которой вздрагивал стол.

Увидев меня, она не перестала месить.

— Ты, что ли, невеста? — спросила она.

— Я, — сказала я.

Она оглядела меня с головы до ног. Задержалась на руках.

— Руки рабочие, — сказала она. — Не барские. Мельничиха?

— Мельникова дочка. Из Ивового Брода.

Кухарка перестала месить. Подняла голову. Посмотрела на меня внимательнее.

— Брин? — спросила она. — Томаса Брина дочка?

— Да, — удивилась я. — Вы знаете папу?

— Знаю ли я Томаса Брина, — сказала кухарка, — двадцать лет его мукой пеку. Лучшая мука в округе. Мелкая, белая, без отрубей. А ты, значит, его девчонка. — Она отряхнула руки о фартук и протянула мне одну — огромную, тёплую, шершавую. — Розмари. Тётушка Розмари. Тридцать лет на этой кухне.

Я пожала её руку. И почувствовала: эта рука знала, как месить тесто так, чтобы хлеб получался пышным. Как держать нож. Как гладить по голове плачущих поварят. Эта рука была очень усталой. И очень доброй.

— Садись, мельникова дочка, — сказала тётушка Розмари. — Ты завтракала?

— Нет.

— А я так и знала. — Она подвинула ко мне табуретку и поставила на стол миску. — Наверху тебе дадут лимон с форелью. А здесь — каша. Ешь.

Каша была пшённая, с маслом. Самая вкусная каша, которую я ела с тех пор, как уехала из дома.

Пока я ела, на кухню спускались люди. Поварята — двое мальчишек лет двенадцати. Судомойка — тощая девочка с красными от воды руками. Две горничные. Лакей с оттопыренными ушами — тот самый, который вчера смотрел на фазана. Конюх. Садовник. Прачка.

Они садились за длинный стол. Тётушка Розмари ставила перед каждым миску. Каши. Только каши. Без масла. Хлеба — по тонкому ломтю.

Я смотрела на их миски. Потом на свою, с маслом.

— А почему у них без масла? — спросила я тихо.

Тётушка Розмари помолчала.

— Масло — наверх, — сказала она. — Её сиятельству, молодому господину, гостям. Нам — что останется. А остаётся мало.

— Но вчера наверху было восемь перемен блюд. Фазан. Форель. Говядина. Там столько осталось…

— Остатки господин Хеммет велит отдавать свиньям, — сказала тётушка Розмари. Ровно. Без выражения. — Говорит, нечего прислуге приучаться к господской еде.

Лакей с оттопыренными ушами опустил голову над миской.

— А жалованье? — спросила я.

Тишина за столом стала другой. Тяжёлой.

— Четыре месяца не плачено, — сказала наконец прачка — немолодая женщина с натруженными руками. Тихо. Не поднимая глаз. — Господин Хеммет говорит, задержка. Из-за ремонта. Восточное крыло, крыша, полы. Говорит, как закончат — заплатят всё.

— Восточное крыло закончили прошлой осенью, — сказала я.

— Говорят, закончили, — сказал конюх. Пожилой, бородатый, с трубкой в зубах, которую он не зажигал. — Я не видел, чтобы кто-то лазил на крышу. Подвод с черепицей не видел. Кровельщиков не видел. А я в конюшне с утра до ночи. Мимо меня ни одна подвода не проедет.

— Тихо, Джем, — сказала тётушка Розмари.

— А что тихо? — Конюх вынул трубку изо рта. — Пусть знает. Она невеста. Ей тут хозяйкой быть. Пусть знает, как оно есть.

После завтрака тётушка Розмари показала мне кладовые.

Их было пять. Мучная, мясная, овощная, винный погреб и «господская» — та, где хранились дорогие продукты: сахар, пряности, чай, кофе, южные фрукты, сыры.

Я ходила по ним и записывала. Всё. Что лежит, сколько, в каком состоянии.

Мучная была почти пустой. Три мешка. Мясная — полупустой: несколько окороков, связка колбас, бочонок солонины. Овощная — картошка, репа, лук. Немного. До весны хватит, если не жадничать.

А «господская» была полной. Лимоны в ящике, переложенные соломой. Апельсины. Сахар — целыми головами. Пряности в маленьких мешочках. Чай — три сорта. Кофе. Шоколад. Сыры с южных гор, завёрнутые в воск.

— Это всё — наверх, — сказала тётушка Розмари, стоя в дверях. — Господин Хеммет сам заказывает. Сам принимает. Ключ — у него.

Я посмотрела на неё.

— А книга? — спросила я. — Учёт? Кто записывает, что приходит и что уходит?

— Господин Хеммет, — сказала тётушка Розмари. — У него книга. А у меня — своя.

Я замерла.

— Своя?

Тётушка Розмари помолчала. Потом вздохнула, как будто решилась на что-то. Ушла вглубь кухни. Вернулась с толстой засаленной тетрадью в картонной обложке, перевязанной бечёвкой.

— Тридцать лет веду, — сказала она. — Сначала для её сиятельства. Она тогда сама хозяйство держала. Каждую неделю спускалась сюда, смотрела мою книгу, сверяла со своей. Каждый мешок муки, каждую голову сахара. Она была строгая. Ох, строгая. Но честная. Никогда не обсчитывала. — Тётушка Розмари погладила обложку тетради. — А потом глаза у неё стали плохие. Лет двенадцать назад. Она перестала спускаться. Наняла господина Хеммета. Он сказал, что моя книга больше не нужна, у него своя. А я… я всё равно веду. По привычке.

Она протянула мне тетрадь.

Я взяла её. И почувствовала.

Эту тетрадь любили. Не просто вели — любили. Каждую страницу. Каждую цифру. Её держали в руках каждый вечер, при свече, после того как все уходили спать. Её писали не для кого-то. Для себя. Чтобы было правильно.

Я развязала бечёвку. Открыла.

Даты. Названия. Количество. «Мука с мельницы Брина — 10 мешков». «Сахар — 4 головы». «Масло сливочное — 2 бочонка». Аккуратный почерк, круглые буквы, кое-где — пятна муки и жира.

Я листала страницы. Год. Два. Пять. Десять.

— Тётушка Розмари, — сказала я медленно. — Мука с мельницы Брина. Десять мешков в месяц. Это вы получали?

— Получала. Как часы. Каждое первое число.

— А сколько за неё платили?

Тётушка Розмари пожала плечами.

— Не знаю. Платит господин Хеммет. Мне только привозят.

Я закрыла тетрадь.

Я знала, сколько стоит мешок муки с папиной мельницы. Я знала это с шести лет. Один серебряный. Для постоянных покупателей — девять медяков. Папа никогда не поднимал цену для Лорн-холла. Он гордился, что его мука идёт к самой графине. Он рассказывал об этом каждому, кто приезжал на мельницу.

Десять мешков в месяц. Десять серебряных. Самое большее.

— Тётушка Розмари, — сказала я. — А можно мне посмотреть книгу господина Хеммета?

Кухарка посмотрела на меня. Долго. Потом покачала головой.

— Нельзя, — сказала она. — Книга у него в кабинете. Кабинет — на ключ. Ключ — у него на поясе. Тридцать ключей, мельникова дочка. Ко всему в этом доме. И ни одного — у её сиятельства.

Я провела на кухне весь день.

Не потому, что собиралась. Просто так получилось.

Сначала я помогла тётушке Розмари с хлебной печью. Печь была старая, дымила, тяга плохая. Я положила ладонь на кирпичи и почувствовала — дымоход забит сажей почти до половины. Его не чистили лет пять. Трубочист приходил, говорила тётушка Розмари, каждую осень, господин Хеммет ему платил. Но, видимо, трубочист только приходил. Я села на табуретку у печи, закрыла глаза и долго, медленно, по сантиметру, выталкивала сажу из дымохода. Бытовая магия, второй курс, «очищающие чары для труб и дымоходов». Профессор Уилмот говорил, что это работа для трубочистов, а не для магов.