«Стипендиатка для аристократа, или Бытовая магия по смете»

Алиса Вернер

«Стипендиатка для аристократа, или Бытовая магия по смете»

Глава 1. Техническое задание

Если тебе дали невыполнимое задание — перечитай его. Обычно невыполнимое там не задание, а то, как его поняли.

— Из тетради Л. Брин

Меня зовут Лисса Брин. Мне двадцать лет. Я дочь мельника из деревни Ивовый Брод, студентка второго курса факультета бытовой магии Королевской академии Тёрнхолл и невеста Кассиана Лорна.

Последнее до сих пор звучит так, будто я это придумала.

Мама говорит, что я тарахчу, как мельница, и в этом она права. Но сейчас я попробую рассказать по порядку. Госпожа Вера — то есть Вера, она запретила мне называть её госпожой, но у меня пока не получается — говорит, что любую историю надо начинать с исходных данных. Иначе потом не сойдётся.

Исходные данные такие.

Резерв — шестьсот сорок искр. Немного. Для бытового мага — нормально. Я умею чистить, чинить, штопать, греть, сушить, месить, мыть, выводить пятна, заговаривать молоко, чтобы не скисало, и заделывать трещины в горшках так, что их потом не видно. А ещё я чувствую вещи. Не так, как Вера, — она видит цифры. Я не вижу. Я просто знаю. Если приложить ладонь к стене, я чувствую, тёплая она или больная. Если взять в руки старую чашку, я чувствую, любили её или бросали в мойку не глядя. Мама говорит, что это у меня от бабушки. Бабушка была знахаркой в соседней деревне и умела по скрипу двери сказать, когда в доме кто-то заболеет.

В академии это называется «предметная эмпатия». Профессор Уилмот с моего факультета говорит, что это бесполезный дар. Красивый, но бесполезный. Как вышивка на кухонном полотенце.

Я с ним не спорю. Мне кажется, он просто никогда не жил в доме, где течёт крыша.

Ещё есть Пуговка. Он искряк — маленький серебристый зверёк, похожий на хорька, только пушистее, с голубыми искорками на шёрстке. Он был фамильяром моей кузины, а потом остался со мной. Пуговка чихает искрами на тех, кто ему нравится, и съедает всё, что плохо лежит. Включая ошейники.

И есть Кассиан.

Кассиан сделал мне предложение в оранжерее, через три дня после Зимнего Солнцеворота.

Оранжерею как раз отремонтировали. Ту самую, под которой когда-то был склад проректора Вейса. Новый стеклянный купол, новые кадки, новые лимонные деревья, которые ещё не плодоносили, но уже пахли. Мы с Кассианом ходили туда по вечерам — заниматься. Ну, то есть он говорил, что заниматься. Я приносила учебники. Он приносил учебники. Мы садились на скамейку под лимонным деревом и до самого закрытия ни разу их не открывали.

В тот вечер он был очень странный. Молчал. Смотрел на свои руки. Три раза начинал фразу и не заканчивал. Я решила, что он заболел, и уже собиралась потрогать ему лоб, когда он вдруг встал со скамейки — и опустился на одно колено.

Прямо на мокрые плиты оранжереи. В своих дорогих брюках с серебряной вышивкой по шву.

— Брин, — сказал он. Он всегда называет меня по фамилии, с первого курса, когда ещё дразнил. — Лисса. Я…

И тут Пуговка, сидевший у меня на плече, чихнул.

Прямо ему в лицо. Облаком голубых искр.

Кассиан моргнул. Покачнулся. Чуть не упал на спину, взмахнул руками, ухватился за край кадки с лимоном — кадка накренилась, лимон зашатался. Я вскочила, чтобы поймать кадку. Кассиан вскочил, чтобы поймать меня. Мы оба чуть не упали в клумбу.

Когда всё успокоилось, он стоял посреди оранжереи с искрами в волосах, с мокрыми коленями и с маленькой бархатной коробочкой в руке.

— Брин, — сказал он отчаянно. — Выходи за меня. Пожалуйста. Я трижды репетировал это перед зеркалом, и ни разу никто не чихал.

Я сказала «да» раньше, чем он закончил. Кажется, я сказала это три раза подряд. А может, пять. А потом заплакала. А потом засмеялась. А потом Пуговка чихнул на нас обоих ещё раз, уже от радости, и нам пришлось долго вытряхивать искры из волос.

Кольцо было простое. Серебряное, тонкое, с крошечным голубым камнем.

— Это мамино, — сказал Кассиан тихо. — Отец отдал мне его, когда я сказал ему, что хочу на тебе жениться. Он сказал: «Наконец-то ты выбрал что-то сам».

Я смотрела на кольцо. Оно было тёплым. Когда я надела его на палец, я почувствовала — так, как чувствую вещи, — что его очень любили. Долго. Пока носили. И потом, когда уже не носили, — тоже.

Я никогда в жизни не держала в руках вещь, которую любили так сильно.

Письмо пришло на следующее утро.

Его принёс не ворон и не почтальон, а лакей. Настоящий лакей, в ливрее цвета тёмного вина с серебряными пуговицами, в белых перчатках и с таким лицом, будто академия Тёрнхолл была хлевом, а мы все — свиньями. Он вручил письмо на серебряном подносе. Мне. Посреди столовой, во время завтрака. При всём втором курсе.

Конверт был из плотной бумаги цвета слоновой кости. На сургуче — герб. Лилия и ключ. Герб рода Лорнов.

Внутри было шестнадцать страниц.

Я прочитала первую. Потом вторую. На третьей у меня задрожали руки. На шестой я поняла, что не дышу. На одиннадцатой Пуговка, сидевший у меня на плече, тихо и испуганно пискнул и спрятался мне за воротник.

Я сложила письмо, встала из-за стола, вышла из столовой, дошла до своей комнаты, закрыла дверь, села на кровать и написала Вере записку, которая «ничего не значила».

Вера пришла через десять минут. С Рейнаром. И с Дебетом.

— Шестнадцать страниц, — сказала Вера, разглаживая письмо на моём столе. — Мелким почерком. С пронумерованными пунктами. — Она подняла на меня глаза. И я впервые за утро увидела в них не сочувствие, а интерес. Живой, горячий, почти радостный. — Лисса, ты понимаешь, что это?

— Конец света, — сказала я.

— Это техническое задание, — сказала Вера.

Я моргнула.

— Что?

— Техническое задание, — повторила Вера. — У нас так называют документ, в котором заказчик пишет, что именно хочет получить. Требования, сроки, бюджет. Обычно заказчик сам не знает, чего хочет, и пишет туда всё подряд. А исполнитель потом читает и понимает, что это невыполнимо. — Она постучала пальцем по письму. — Почти всегда это не так. Почти всегда невыполнимое там не задание, а то, как его поняли.

Рейнар, стоявший у окна, тихо хмыкнул. Дебет запрыгнул на мою кровать, потоптался на подушке и лёг, с презрением глядя на Пуговку, который выглядывал у меня из-за воротника. Над рыжей головой кота, говорила Вера, горело «103». Я не видела. Но верила.

— Давай читать, — сказала Вера. — Вслух. По пунктам. Как договор.

И мы стали читать.

«Вдовствующая графиня Агата Лорн, глава рода Лорнов из Лорн-холла, — писала бабушка Кассиана твёрдым, острым, удивительно молодым почерком, — извещает девицу Лиссу Брин, дочь мельника из Ивового Брода, о нижеследующих условиях, без исполнения которых брак наследника рода с указанной девицей невозможен.

1. Девица Брин обязана прибыть в Лорн-холл на весенние каникулы академии и пребывать там до их окончания, дабы семейный совет рода имел возможность составить о ней мнение.

2. Свадьба наследника рода Лорнов проводится в Лорн-холле, в соответствии с традициями рода, при числе гостей не менее трёхсот, с надлежащим угощением, музыкой и убранством.

3. Расходы на свадьбу несёт сторона невесты в пределах её приданого. Род Лорнов не оплачивает свадьбу невесты, не способной внести достойный вклад. Девица Брин обязана представить смету расходов на свадьбу, утверждённую семейным советом.

4. Свадебное платье невесты должно соответствовать положению рода…»

И дальше. Платье. Цветы. Музыканты. Сорт вина. Число перемен блюд — двенадцать. Обязательное присутствие лебедей на пруду. Обязательная церемония в часовне Лорн-холла. Обязательное участие «старшей родни невесты» — вот на этом пункте я тихо застонала, представив маму и папу среди трёхсот аристократов. Обязательное знание невестой истории рода Лорнов «не менее чем за последние пять поколений».

И, наконец, шестнадцатый пункт. Последний. На отдельной странице. Подчёркнутый.

«16. Невеста наследника рода Лорнов обязана доказать семейному совету, что способна вести хозяйство Лорн-холла, как подобает хозяйке рода. Без этого доказательства никакие иные условия не имеют силы».

Вера дочитала. Отложила письмо. Посмотрела на меня.

— Сколько у тебя приданого? — спросила она.

Я сглотнула.

— Сорок золотых, — сказала я. — Папа копил с моего рождения. Он говорит, это на свадьбу. Он очень гордится.

— Сорок золотых, — повторила Вера медленно. — На свадьбу на триста гостей. С двенадцатью переменами блюд, лебедями и музыкантами.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Это не невозможно, — сказала Вера. — Это рассчитано на то, чтобы ты так подумала.

Рейнар у окна повернулся.

— Она хочет, чтобы Лисса отказалась сама, — сказал он ровно. — Не запрещает свадьбу. Просто ставит условия, которые нельзя выполнить. Чтобы отказ был от Лиссы, а не от неё.

— Именно, — кивнула Вера. — Красиво. Почти как у Кесс. Только вместо иллюзии — бумага.

— Но я не могу их выполнить! — Голос у меня сорвался. — Вера, триста гостей! На сорок золотых! Одно платье «соответствующее положению рода» стоит, наверное, сто! Кассиан говорит, что ему всё равно, что он женится на мне хоть в мешке из-под муки, но его отец говорит, что бабушку нельзя злить, а его бабушка, говорят, страшнее леди Кесс, и…

— Лисса, — перебила Вера мягко. — Дыши.

Я подышала. Пуговка, высунувшись из-за воротника, ткнулся мне в щёку холодным носом.

— Пункт третий, — сказала Вера. — Перечитай.

Я перечитала.

«Расходы на свадьбу несёт сторона невесты в пределах её приданого».

— В пределах её приданого, — сказала Вера. — Не «не менее тысячи». Не «соответственно положению рода». В пределах. То есть не больше. Это ограничение сверху, а не снизу. Если приданое — сорок золотых, свадьба должна стоить не больше сорока золотых. Она сама так написала.

Я смотрела на письмо.

— Но пункт второй — триста гостей, двенадцать перемен…

— Пункт второй требует трёхсот гостей, угощения, музыки и убранства, — сказала Вера. — Он не говорит, сколько это должно стоить. Это требования к результату. А пункт третий — требование к бюджету. Два пункта противоречат друг другу, только если считать, что свадьба на триста гостей обязательно стоит дорого.

— А она стоит дорого!

— У аристократов — да, — сказала Вера. — Потому что они платят за всё. За повара, за продукты, за музыкантов, за цветы, за прислугу. По тем ценам, которые им называют. А у тебя есть кое-что, чего у них нет.

— Что?

— Ты, — сказала Вера. — Бытовой маг. Дочь мельника. Ты сама умеешь печь, чинить, шить, мыть, чистить и заговаривать молоко. Ты знаешь, сколько стоит мука. Не по прейскуранту. По-настоящему. Ты знаешь, где брать продукты не у поставщиков двора, а у тех, кто их выращивает.

Я молчала.

— А это, — Вера положила палец на шестнадцатый пункт, — это вообще подарок.

— Подарок? — Я уставилась на неё. — «Невеста обязана доказать, что способна вести хозяйство Лорн-холла»? Вера, я в жизни не была в поместье! Я не знаю, как там ведут хозяйство! У нас мельница, курятник и огород!

— Хозяйство везде одно и то же, — сказала Вера. — Приход. Расход. Остаток. Мельница или поместье — разница только в нулях. — Она помолчала. — А главное — смотри, как это написано. «Без этого доказательства никакие иные условия не имеют силы». Это значит, что пункт шестнадцатый — главный. Он сильнее всех остальных. Если ты выполнишь его — остальные пятнадцать можно обсуждать. А если не выполнишь — даже лебеди не помогут.

Рейнар у окна тихо сказал:

— Она написала его как ловушку. Но любая ловушка закрывается с двух сторон.

Я долго смотрела на шестнадцать страниц на своём столе. Мелкий острый почерк. Лилия и ключ на сургуче.

— Вера, — сказала я наконец. — Вы поедете со мной?

Вера переглянулась с Рейнаром.

— Нет, — сказала она.

У меня упало сердце.

— Не сразу, — добавила Вера. — Это твоя проверка, Лисса. Не моя. Если я приеду с тобой в первый же день, графиня скажет, что за тебя всё сделала Главный ревизор короны. И будет права. — Она взяла меня за руку. — Ты поедешь сама. Будешь смотреть. Слушать. Записывать. Всё. Цены, людей, комнаты, разговоры, что течёт, что скрипит, что пахнет не так. Как я в хранилище. А когда наберёшь исходные данные — напишешь мне. И тогда я приеду. Как консультант.

— А если я не справлюсь?

— Ты справишься, — сказала Вера.

— Откуда вы знаете?

Вера улыбнулась.

— Ты единственная в академии, — сказала она, — кто заметил, что Пуговка съел ошейник, не потому что голодный, а потому что ошейник жал. И перешила его. И Пуговка его больше не ест.

Я посмотрела на Пуговку. Он сидел у меня на плече, в аккуратном ошейнике из мягкой кожи с серебряной полоской. Ошейник был цел уже четыре месяца.

— Это просто ошейник, — сказала я.

— Это просто внимание, — сказала Вера. — Ко всему, что вокруг. Это и есть хозяйство.

Вечером ко мне пришёл Кассиан.

Он стоял в дверях моей комнаты — высокий, светловолосый, в мантии четвёртого курса с серебряной вышивкой по вороту. Лицо бледное. Под глазами тени. Он, наверное, тоже не спал.

— Ты прочитала, — сказал он. Не вопрос.

— Прочитала.

Он вошёл. Закрыл дверь. Сел на мою кровать — рядом, но не касаясь. Долго смотрел в пол.

— Брин, — сказал он наконец. — Я поговорю с отцом. Он заплатит. Сколько нужно. Тысячу. Две. Бабушка ничего не узнает, мы просто скажем, что это твоё приданое…

— Нет, — сказала я.

Он поднял голову.

— Почему?

— Потому что это будет неправда, — сказала я. — И потому что она узнает. Такие люди всегда узнают. А когда узнает — скажет, что я обманщица. И что дочь мельника купила себе аристократа на его же деньги. И будет права.

— Мне всё равно, что она скажет!

— А мне — нет, — сказала я тихо. — Кассиан, она твоя бабушка. Ты её любишь. Я видела, как ты пишешь ей письма на каждый праздник. Как ты носишь её миниатюру в часах. Я не хочу, чтобы ты выбирал между нами. Я хочу, чтобы она сама выбрала меня.

Он смотрел на меня. Долго.

— Ты её не знаешь, — сказал он. — Она никого не выбирает. Она выбирает только то, что выгодно роду. Моя мать была из старой семьи, с хорошим приданым, и бабушка всё равно не разговаривала с ней три года. Она называла её «эта бледная девица из Эвертонов».

— А потом?

— А потом, — сказал Кассиан, — мама три года вела Лорн-холл, пока отец был в столице. И бабушка сказала про неё на похоронах: «Единственная, кто понимал, сколько стоит черепица».

Я молчала.

— Шестнадцатый пункт, — сказал Кассиан тихо. — Это не просто так. Это про маму.

Я взяла его за руку.

Его пальцы были холодными. Я сжала их. Потом — я ничего не могла с собой поделать, это происходит само, — почувствовала. Как чувствую чашки и стены. Его рука была усталой. Напряжённой. И очень, очень одинокой. Так чувствуются вещи, которые долго держали в шкафу и доставали только по праздникам.

— Кассиан, — сказала я. — Я поеду. Я сделаю смету. Я выполню шестнадцатый пункт. Сама.

— А если не получится?

— Тогда, — сказала я, — я выйду за тебя в мешке из-под муки. Как ты обещал.

Он рассмеялся. Впервые за весь день. И уткнулся лбом мне в плечо.

Пуговка, сидевший на подушке, чихнул на нас обоих. Тихонько. Одобрительно.

Перед сном я открыла новую тетрадь.

Её подарила мне Вера, ещё прошлой осенью. Толстая, в зелёной обложке, с разлинованными страницами. «Для исходных данных, — сказала она тогда. — У тебя их будет много». Я не понимала, что она имела в виду. Записывала туда рецепты, домашние задания и иногда — стихи. Плохие.

Я перевернула на чистую страницу. Взяла перо. И написала:

«Смета свадьбы. Исходные данные.

Бюджет: 40 зол. Гостей: 300. Перемен блюд: 12. Место: Лорн-холл. Срок прибытия: весенние каникулы, через 6 недель.

Неизвестно: 1. Сколько стоит еда в Лорн-холле. 2. Кто в Лорн-холле ведёт хозяйство. 3. Почему бабушка Кассиана так хочет, чтобы я отказалась.»

Я посмотрела на третий вопрос. Подумала. И приписала ниже, маленькими буквами:

«4. Почему она написала шестнадцатый пункт про хозяйство, если ей нужно просто, чтобы я отказалась?»

Я долго смотрела на этот вопрос.

Потом закрыла тетрадь. Задула свечу. И легла.

Пуговка свернулся у меня на шее тёплым пушистым шарфом и сопел.

Мне снилась крыша. Большая, высокая, покрытая красной черепицей. И она текла.

Глава 2. Сметная стоимость

Дом можно покрасить за день. А узнать, сколько он на самом деле стоит, можно только положив ладонь на стену.

— Из тетради Л. Брин

Лорн-холл стоял на холме над рекой, в половине дня езды от академии, и был похож на торт, который очень долго украшали, а потом забыли съесть.

Белые стены. Высокие окна с цветными стёклами. Четыре башенки с позолоченными флюгерами в виде ключей. Широкое крыльцо с колоннами, увитыми плющом. Перед домом — пруд, в пруду — лебеди. Два. Белые, гордые, с изогнутыми шеями. За домом — парк, подстриженный так ровно, будто его стригли по линейке.

Я смотрела на всё это из окна кареты и чувствовала, как у меня холодеют руки.

— Красиво, — сказала я.

— Красиво, — согласился Кассиан. Он сидел напротив, в дорожном плаще, и смотрел не на дом, а на меня. — Брин, ты бледная.

— Я всегда бледная. У меня веснушки, на их фоне любой бледный.

— Ты бледнее веснушек.

Пуговка, свернувшийся у меня на коленях, приоткрыл один глаз и посмотрел в окно. Здесь он был тише обычного. Лорн-холл стоял на самом краю того расстояния, куда дотягивается сила Колодца академии. Искряки без неё слабеют. Пуговка не болел — просто много спал и мало чихал. Я гладила его по серебристой спинке и чувствовала, как под пальцами слабо, едва заметно потрескивают искорки.

Карета остановилась у крыльца.

Нас встречали.

Старый дворецкий в чёрном фраке — высокий, сутулый, с седыми бакенбардами и таким выражением лица, будто он лично помнил основание рода Лорнов и с тех пор не видел ничего, что заслуживало бы одобрения. Трое лакеев в тех же винно-красных ливреях, что и у вестника, принёсшего письмо. Две горничные в белых передниках. И мужчина лет пятидесяти — невысокий, плотный, в тёмно-зелёном сюртуке безупречного покроя, с аккуратно подстриженной бородкой и связкой ключей на поясе.

Ключей было много. Штук тридцать. Они тихо звякали, когда он шёл.

— Молодой господин, — сказал он, кланяясь Кассиану. Голос у него был мягкий, приятный, как тёплое масло. — С приездом. Её сиятельство ожидает вас в Малой гостиной. — Он перевёл взгляд на меня. Улыбнулся. — А это, полагаю, девица Брин. Освальд Хеммет, управляющий Лорн-холла. К вашим услугам, сударыня.

— Спасибо, — сказала я. — Очень приятно.

Он поклонился и мне — чуть ниже, чем было нужно. Так кланяются, когда хотят, чтобы другие заметили, насколько ты вежлив.

Дворецкий не поклонился вовсе. Он просто посмотрел на меня поверх бакенбард. Долго. Потом — на мой дорожный саквояж, старый, папин, с кожаными заплатками на углах. Потом — на Пуговку у меня на руках.

— Животных в доме держать не принято, — сказал он скрипучим голосом.

— Это не животное, — сказала я. — Это искряк. Фамильяр.

— Фамильяров в доме тоже держать не принято, — сказал дворецкий.

— Фенвик, — тихо сказал Кассиан.

Дворецкий посмотрел на него. Потом снова на Пуговку. Пуговка открыл один глаз и посмотрел на дворецкого.

— Хм, — сказал Фенвик. И отступил в сторону, пропуская нас в дом.

Я положила ладонь на дверной косяк, когда проходила мимо.

Не специально. Просто привычка. Я всегда так делаю, когда вхожу в чужой дом. Мама учила: «Поздоровайся с домом, Лисса. Он тебя впустил». В детстве я думала, что это просто приговорка. А потом, когда проснулся дар, поняла, что дома и правда отвечают.

Этот ответил.

Косяк был выкрашен свежей белой краской, гладкой и блестящей. А под ней — я почувствовала это так ясно, будто заглянула внутрь, — дерево было мокрым. Не сырым — мокрым. Давно. Глубоко. Волокна набухли, размякли, кое-где уже начали крошиться. Как зуб, который ещё блестит снаружи, а внутри уже весь в дырах.

Я отдёрнула руку.

— Что? — тихо спросил Кассиан.

— Ничего, — сказала я.

Это была неправда. Но я ещё не знала, что это за правда.

Холл был огромным. Мраморный пол в чёрно-белую клетку, как шахматная доска. Широкая лестница с резными перилами, уходящая на второй этаж. На стенах — портреты в тяжёлых золочёных рамах. Мужчины в доспехах, мужчины в камзолах, женщины в пышных платьях. Все светловолосые. Все — с одинаковыми светлыми глазами, как у Кассиана. Все — смотрят сверху вниз.

Под потолком висела люстра. Хрустальная, огромная, со множеством подвесок. В ней горели свечи. Много свечей.

Я подняла голову и посмотрела на люстру. Потом на потолок вокруг неё. Белый, с лепниной — виноградные лозы, листья, гроздья. Свежий. Красивый.

Над люстрой, в самом углу, у лепного карниза, было пятно. Маленькое. Едва заметное. Желтоватое, с тёмной каймой. Его закрасили — я видела, что закрасили, слой краски там был толще, — но оно проступило снова.

Так проступают пятна от воды.

Я ничего не сказала.

Малая гостиная была маленькой только по меркам Лорн-холла. По меркам нашей мельницы в ней поместились бы и мельница, и курятник, и огород. Стены, обтянутые зелёным шёлком. Камин из белого мрамора. Мягкие кресла. Столик с чайным сервизом. Окна — на парк.

У камина в высоком кресле сидела старая женщина.

Очень старая. Маленькая, худая, прямая, как трость, на которую она опиралась обеими руками. Трость была чёрная, с серебряным набалдашником в виде ключа. Платье — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, с высоким кружевным воротником. Седые волосы уложены в сложную причёску под кружевной наколкой. На груди — лорнет на длинной золотой цепочке.

Лицо — сухое, резкое, всё в тонких морщинах, как старый пергамент. И глаза. Чёрные. Не светлые, как у всех Лорнов на портретах. Чёрные, блестящие, пронзительные, как у птицы.

Вдовствующая графиня Агата Лорн.

Рядом с ней, на диване, сидела молодая девушка. Я заметила её не сразу — она сидела так тихо и неподвижно, что сливалась с зелёным шёлком обивки. А когда заметила — у меня сжалось сердце.

Она была красивой. Очень. Тёмные волосы, уложенные в гладкую причёску. Бледная кожа без единой веснушки. Большие серые глаза. Платье цвета сливок, простое и такое дорогое, что я даже не решилась прикинуть его цену. В руках — вышивание. Она подняла на нас глаза, посмотрела на Кассиана, потом на меня — и снова опустила взгляд на вышивку.

— Бабушка, — сказал Кассиан. Подошёл, наклонился, поцеловал сухую старческую руку. — Я привёз Лиссу.

Графиня не ответила. Она медленно подняла лорнет к глазам. И посмотрела на меня сквозь него. Сверху вниз. Снизу вверх. Задержалась на моих башмаках — дорожных, крепких, на толстой подошве. На саквояже, который я так и не выпустила из рук, — лакей хотел забрать, а я забыла отдать. На Пуговке.

— Это что? — спросила она.

Голос у неё был неожиданно сильный. Низкий, хрипловатый.

— Искряк, ваше сиятельство, — сказала я. — Пуговка. Мой фамильяр.

— Я спросила не про зверя, — сказала графиня. — Я спросила про саквояж.

Я посмотрела на саквояж.

— Это папин, ваше сиятельство. Он с ним ездил на ярмарки в столицу. Тридцать лет.

— Видно, — сказала графиня.