Работорговцы. Свалкер пустошей

Имелась одна проблема. Постоялые дворы находились в посёлке имени Степана Разина. Ночевать там было не безопаснее, чем у вехобитов в Спарте или деревне Восток у Глухого озера.

Раскатав на привале карту, Щавель, Литвин и десятники изучали диспозицию противника. Разбойники выбрали деревню в полутора верстах от большой дороги местного значения, рассекающей лес напрямик. Даже пеший дозорный вовремя донесёт о достойной внимания подводе, а то и купеческом караване, отважившемся проникнуть в Саранск или из Саранска на Великий тракт. Не говоря уж о таких сельскохозяйственных центрах, как Совхоз «Красный Коноплевод» или Ромодановский Махоркосовхоз, после Большого Пиндеца ставших экономической опорой края. Впрочем, сами города были укреплены стенами и представляли собой неприступные для грабителей цитадели. Великий тракт отстоял от посёлка на двадцать вёрст крепкой грунтовки. Она проходила через населённый пункт, где практически в каждой избе водилась босяцкая семья, либо малина с катраном и шмарами.

– Неудивительно, что они здесь прижились, – вздохнул Литвин.

«Небо ясное, а ласточки низко летают», – подумал Щавель и сказал:

– Рискнём, чтобы не промокнуть?

Ночью лил дождь, но днём распогодилось. Было сыро. Карп засопел и пробурчал:

– Нельзя рабов простужать, издохнут, падлы, – запустил в патлы пятерню, дабы разогнать мысли и всю остальную живность, поскрёб грабками, с сомнением позырил вдаль, где лежала развилка дорог в одинаково плохих направлениях. – Только не свежий воздух! Светлейший князь убыли по глупости не потерпит, осерчает дюже. Рискнём.

В посёлок имени Степана Разина работорговый караван вошёл, неся отишие тревожного ожидания. Как гнетущая туча над урожайным полем, готовая разродиться грозой и градом, внушает крестьянам отчаяние и ненависть к силам небесным, так и новгородский ОМОН, появившийся в бандитском гнезде, внедрял в чёрные сердца душегубов бессильную злобу пополам с зубовным скрежетом. Исступление криминального элемента в любой момент было готово выплеснуться в истерику с поножовщиной, но не на солдат, а на босоту в воровском вертепе, куда урки привычно нишкнули, как тараканы под половицы.

Следуя вдоль невольничьей колонны, кадровая пехота и новгородский ОМОН держались осмотрительно и с опаской. От разбойников запросто ожидали получить пулю в живот или картечь между глаз. Это были не мирные протестующие. Разгонять безоружную толпу – одно удовольствие, а штурмовать блатхату с бандюгами, каждый из которых при стволе, – совсем другой коленкор. Впрочем, зачищать разбойничий посёлок приказа не было. Сами же ухари к отряду близко не подойдут. Многосотенный невольничий караван внушал почтение. За звоном конвойных цепей, бесконечными рядами едва влачащих ноги пленников и стерегущими рабов пехотинцами и всадниками чувствовалась такая могутная сила, которой хотелось уступить дорогу, не задумываясь. Но это не значило, что злодей упустит случай всадить заточку в бок служивому человеку, если выпадет возможность встретиться с ним в тёмном переулке.

Посёлок, через который проходила дорога к Великому тракту, располагал значительным числом постоялых дворов. Заплатив за крышу, любой купец мог найти приют невозбранно. Его могли ограбить на следующий день, но только не в самом посёлке, где он заплатил за покой, а по дороге. За каждым двором был свой смотрящий, который не только собирал с хозяина деньги в свой карман, но и засылал на общак. Смотрящий решал вопросы с ворами и не отказывал никакому постояльцу, москвичам ли, татарам или омоновцам. Бабло рулило. Общак был святее всех святых тем.

Работорговцы выбрали огромный постоялый двор, удачно пустующий. Набились туда со своим живым товаром как сельди в бочку. Оккупировали стоящие рядом избы со всеми дворами. В посёлке всё было «за боюсь», кроме услуг кабацких и гостиных. Ратникам не отказывали. Места в тепле и сухости хватило на всех. Рабов развели по хлевам и сараям. Запирая ворота, Карп произносил древнюю формулу Охраны:

– Внемлите, невольники! Вы переходите в распоряжение ночного конвоя. За время нахождения под стражей запрещается: курить, левитировать, открывать порталы, нарушать целостность крыши, стен, пола, менять силу земного тяготения, творить молитвы неведомым богам и Ктулху, возжигать огонь, призывать животных и призраков, допускать нарушения хода времени и внутреннего распорядка. При невыполнении требований ночной конвой имеет право применить магическую силу и спецсредства. При побеге конвой применяет оружие без предупреждения. Слава России!

– России слава! – в один голос выдыхали рабы, повинуясь силе заклятия.

Приютивший их шикарный двор «На стрежень!» пах сырым деревом и желтел новой сосной. Карп заметил, что дома в квартале тоже не успели потемнеть. Видать, горели все разом. Пожары в разбойничьем посёлке причиняли ущерба примерно столько же, сколько регулярные зачистки усиленной войсками жандармерией, если у правительства Великой Руси возникал интерес к борьбе с бандитизмом. Однако олигархия заботилась только о столичном рынке, пуская на самотёк и откуп всё прочее. Великорусская беспредельность простиралась именно отсюда, но и она не могла сравниться с вольницей Проклятой Руси, весёлой до жути.

Караваны торговцев преодолевали всё. Купец, разок прошедший от Сыктывкара через Сарапул и Сызрань до Саратова, мог сказать, что видел жизнь.

Ушлые басурманские торгаши повидали больше, чем жизнь. Они бродили всюду и скупали движимое имущество, какое могли увезти на возу или увести своим ходом. Именно такой караван расположился в другом конце посёлка. Заслали не вызывающего подозрений русого сероглазого татарчонка разнюхать о полчище варваров. Парнишка проник во двор, каким-то образом обойдя фишку, незаметно покрутился возле кухни, перекинулся парой слов с посудомойкой и смылся, а потом «На стрежень!» пожаловала делегация.

Постучали в ворота и по-человечески попросили доложить своему начальнику. Карп приказал впустить, засуетился, пригладил волосы гребешком, смоченным квасом. Одёрнул одежду возле зеркала и вышел встречать коллег.

– Поналетела вражья сила, – роптали дружинники, косясь на басурманских купцов.

Они пришли, важные, невозмутимые, все как один плечисты, с брюшком. Широкие лица с печатью каменного спокойствия – только стегнёт по сторонам быстрый осторожный взгляд, мигом выпасет, взвесит и оценит. Караванщика с подручными Карп знал. Они были родственниками из Туркменабата.

– Гурбангулы! – обрадовался он. – Бекдурды! Оразтач! Солтан! Атанепес!

– Ещё слово, и он вызовет Ктулху, – негромко сказал Ёрш, и новгородцы хмуро кивнули, без приязни наблюдая гостеприимство своего начальника к явным чуркобесам.

Пришельцы были одеты по-восточному: розовые джинсы, синяя джинсовая куртка поверх фиолетовой или чёрной футболки, красные мокасины. Караванщик Гурбангулы был обряжен в статусный чёрный кожаный плащ до пят. Ратники дивились на экзотику, и каждому было любопытственно, каково будет смотреться, ежели на себя такое напялить.

Шутили, скалясь:

– Отгадай загадку, почему басурманин упал? – вопрошал Вторяк у Третьяка, когда туркмены проходили мимо.

– Потому что ноги колесом, – отвечал братец, чтобы пришельцы слышали.

– Не угадал. Ещё попытка.

– Потому что обувь шил криворукий сапожник? – спешил, не раздумывая, Третьяк, пока азиаты были рядом.

– Упал, потому что верёвка оборвалась! – заржал Вторяк, а за ним Первуша и все остальные ратники.

Туркмены сделали вид, что сказанное пролетело мимо ушей. От сторожевых псов новгородского князя иного не ждали, а дружинники смотрели на врага недовольно, свирепо, но в то же время как-то грустно и с недоумением. Был бы приказ – порвали вмиг, однако находились они в чужих владениях, управляемых законом максимального благоприятствования купцам. Великая Русь не отличалась духовностью. Здесь были рады любым торговцам, лишь бы деньги притекали в страну.

И туркмены взошли на крыльцо постоялого двора.

Лестница скрипела и прогибалась под ногами полудюжины дородных мужей, когда Карп вёл гостей в нумер наверху, который занял со своими подручными. Гаркнул половому подать чаю. Расселись на койках, закрыли дверь. Туркмены обменялись быстрыми взглядами. Оразтач выудил из внутреннего кармана стеклянную флягу зелёной конопляной настойки. Атанепес вытащил серебряные стаканчики-напёрстки.

– Под крышей никто не видит, – пробормотал Гурбангулы ритуальную отмазку от небесного покровителя, который должен был взирать на них с высот горних и подмечать косяки. Наивные степняки считали, что бог не унюхает перегара, когда они выйдут на улицу, или не обратит внимания, что в дом его слуги заходили трезвые, а выползли на бровях.

– За встречу! – молвил тост Карп.

Адская настойка горчила. Половой обернулся с чаем и маковыми плюшками на заедку, кои не успела пожрать рать. Работорговцы повеселели. Завели разговоры за жизнь – кто куда удачно сходил, что полезного привёз и с какой прибылью сбыл. Про брани, про дороги и прочую историю с географией. Караван туркменабадцев в этом сезоне окучивал Тринадцатый регион в пользу Орды. Перезимовали в Бугульме, набрали коноводов и охрану из татар да подвязались обходить лесными дорогами сёла великорусские, приобретая у всех желающих всё ненужное, что они хотели сбыть, да не могли сыскать покупателя. Туркмены шустрили изо всех сил. Кони, рабы, дети, бабы – имущество спорое. Не уследишь, мигом найдутся охотники прибрать к рукам. Подобный караван универсалов гулял по областям Саранским и Тамбовским далеко не один.

Это было в традиции басурманской – наезжать на Русь с деньгами, а уезжать с пополнением. В мировом центре работорговли дела велись чинно и благопристойно. Купцы из дальних земель беспрепятственно сновали от деревни к деревне, ведя торг. Хозяева охотно расставались с работниками, родители сбывали с рук детей, мужья – жён, жёны – мужей, в зависимости от того, кто у кого в семье главный, а заодно скотину и ценные предметы культуры и искусства по взаимному согласию и к обоюдной выгоде сторон. Руководствуясь принципом «чтобы купить что-нибудь ненужное, нужно сначала продать что-нибудь ненужное», туркменабадцы затарились на оптовой базе в Бугульме слесарными поделками знаменитого ордынского качества и успешно сбыли дефицитные безделушки по Великой Руси, а сейчас набирали рабов помоложе для отправки в Самоцветные горы.

Половой обновил самоварчик. Судачили, утирая пот полотенцами. Наконец, Гурбангулы наклонился и, хитро подмигнув, спросил:

– Есть чо?

Карп вздохнул, растирая грудь. Прогудел, исполненный скорби вселенской:

– Заказал светлейший князь Лучезавр работников для Святой Руси. Ходили мы, ходили, да по-прежнему недобор.

– Какой недобор, когда сараи ломятся? – резонно подметил Гурбангулы.

Наступило время предлагать товар подобающим знатному работорговцу для знатного работорговца образом.

– Массовый подбор рабочей сетки осуществлён на восемьдесят восемь процентов. Полно незакрытых вакансий! – поплакался Карп. – Ресёрчинг гнилой. Толку-то, что сараи ломятся, если квалификация рек-рутов ниже плинтуса. Девяносто пять процентов – идиоты.

– Ты цифрами думаешь, а ведь они же люди! – воскликнул Гурбангулы. – Чувствуют, думают, надеются.

– Без надежды надеются. Из-под моей охраны не сбежишь. В остальном ты прав. Люди – они разные. Я бы тебе гениев отдал и дизайнеров…

– Не-не, дизайнеров не надо!

– …да Щавель всех перебил, на твоё счастье, – докончил Карп. – Оставил одну чернь.

– Э-э, чернь… – протянул Гурбангулы. – Придётся брать себе в убыток.

– Зачем тебе всякое добро? Оставим его князю, – отказал Карп. – Я тебе лучше детишков отдам по сходной цене. Дети – цветы жизни!

– Зачем мне дети? Их только убить или отпустить, – скривился Гурбангулы. – Два-три в хозяйство, а в обоз не больше десятка. Сил много, ума мало, они шустрые – не уследишь. Нежные очень. Издохнут ещё по дороге.

– Дети – это будущее! – наставительно молвил Карп. – Через год-другой в силу войдут и ещё тридцать лет проработают, если кормить. Я ж не грудных торгую, а хороших, годных.

– У меня вакансии с минимальным количеством требований в Самоцветные горы, – сказал Гурбангулы. – Куда плодить детей подземелья? Сам знаешь, скапливать малолеток нельзя. Когда их много, они звереют и становятся неконтролируемыми. Дети не нужны.

Опрокинули ещё по рюмке конопляной настойки. Приходнулись. Захорошело окончательно. Когда работорговцы, мечтательные, спускались по лестнице, трапезную огласило хоровое пение гимна Самоцветных гор:

Здесь вам не поверхность,

Здесь климат иной.

Ползут мокрицы одна за одной

В стволе за камнепадом идёт камнепад.

Сделка состоялась.

Солтан привёл на подмогу наёмную татарву. Татарва принесла арканы, коими дикие башкорты ловят диких мустангов и беглых рабов, а также тонкую конвойную цепь с замочками, и Карп начал поочерёдный обход хлевов. Заскрипели ворота. Злые, чёрные, бородатые татаровья врывались и выхватывали из рук отчаявшихся матерей маленьких, беззащитных, с огромными доверчивыми голубыми глазёнками детишек. Они набегали при полном попустительстве русских ратников, наблюдающих за чинимым произволом с безразличием скотоводов, приведших овец к придорожной шашлычной «У Гагика».

Карп продал всех. Даже злобный кривой мальчик, откликавшийся на погоняло Тёма, нашёл своё место в цепи юных дарований. Рослый, крепкий для своих лет, он имел возможность, пусть и с натяжкой, сделаться другом сурового уральского шахтёра из Самоцветных гор. Тёма был переодетый москвич, добежавший до Нового Майдана и там пленённый новгородцами. Сам того не ведая, Карп всё же впарил наивному туркмену гения и дизайнера, да не простого, а трёхсотлетнего. В ближайшие годы штольни Самоцветных гор ожидала перепланировка и обустройство напольной навигацией, в том числе и на басурманских языках, чтобы незаметно и удобно повысить эффективность горнорудных работ и тем самым увеличить производительность труда невольников.

Вздохи замученных матерей («Слава Ктулху, прибрали тебя чурки…») и крики рабов («Огольца, огольца-то ловите!») витали над косматыми кочанами басурман. Новомайдановцы, смеясь, расставались со своим будущим.

Скованные одной цепью детишки выстроились на улице возле ворот «На стрежень!», чтобы отойти к новому хозяину. Карп собирался посетить гнездо туркменобадцев – получить причитающуюся плату и откушать сочнейшего пилава, который аккурат пос-пел к завершению сделки. С конопляной настойки пробило на жор.

– И чего же ты удумал?

Ледяной голос Щавеля, невесть как очутившегося за спиной, заставил знатного работорговца сбавить ход.

Карп медленно обернулся. Старый лучник стоял недвижимый и наблюдал за чинимым гешефтом с бесстрастностью гранитной статуи.

«И с каменной беспощадностью», – пришло на ум работорговцу.

– Нарвали с грядок цветов жизни по скаредности ненасытной, да по хищническому скопидомству, и что теперь прикажешь с ними делать? – пробухтел Карп. – Я их сбагрю всех. Пускай татарва сама с ними валандается как хочет.

– Десятину не забудь заслать. И ещё половину суммы я у тебя реквизирую во имя светлейшего князя, на нужды операции, – голос старого лучника прошелестел, как сыплющийся песок.

– Зашлю, – буркнул Карп, не решаясь больше ничего говорить, чуя, что сейчас каждое его слово на вес золота.

– За мудрость и дальновидность в деле финансирования похода объявляю благодарность.

– Слава России! – только и сказал знатный работорговец, затем поспешил отвалить, пока хотя бы четыре части из десяти от денег остались при нём.

Просекая их движуху, Лузга засобирался. Ружейный мастер скучал в битком набитой трапезной. Он вытряхнул из кармана мелочишку, посчитал и нашёл, что всё не так и плохо. Могло быть лучше, если сыщется собутыльник, у которого водится монета. Лузга подкатил к Михану:

– Лучше сидеть в маленькой и тёмной пивной, чем работать на большом и светлом заводе, верно я говорю?

– Верно, – признал сын мясника, о заводах только в книжке читавший.

– Если так, собирайся в кабак. Похряли в маленькую тёмную пивную, а то мне завтра топать на большой и светлый завод, – Лузгу передёрнуло при воспоминании о белорецкой промышленной зоне. – Зальём… Завьём горе верёвочкой.

– Не отпустят, – заныл парень, которому страсть как хотелось слинять из-под присмотра личного состава в поисках свежих впечатлений.

– Забей! Кто работал и трудился, тот давно доской накрылся, а кто на службу болт ложил, тот до пенсии дожил, – народная мудрость придавила Михана, и он не нашёлся, чем возразить. – Я договорюсь. Чё менжуешься? Не выцепим у твоего десятника пару часов до отбоя?

Чуя доброе отношение поселян, омоновцы в увольнение не торопились, поэтому оружейный мастер легко столковался с непосредственным начальством Михана.

Скворец легкомысленно разрешил:

– Погуляй со своими напоследок. Теперь ты их долго не увидишь.

Подкрепляя его слова, Лузга прищурился, зыркнул по сторонам, цыкнул слюной под ноги.

– Айда, закатишь отвальную. Я в Белорецк, ты – в дружину, когда ещё встретимся? Прикинься только чем-нибудь гражданским, чтобы не отсвечивать. Это место без фраеров.

Лузга ошибался. Посёлок имени Степана Разина был не без фраеров. По соседству с блатными жили простые мужики с семьями. Они составляли 95 % населения. Посёлок привечал беглых рабов, оступившихся пролетариев и крестьян, всех угнетённых, кто не желал становиться злодеями, но предпочитал держаться поближе к разбойникам, нежели к кровавой подлости официального Закона. Воры почти не трогали нижнее звено своей иерархической пирамиды – ведь кому-то надо работать и периодически становиться поживой. Мужики знали и вполглаза дремали в своих избах с наступлением темноты. Пахнет наволочка сеном, дочка спит, свеча горит, ужас на лице. С беспокойством прислушивались, как по окну скребутся ветки. Мыши ли? Ночной гость ли? Да, но не к нам. Тихо тать пришёл к соседям. Со свиданьицем! Дверь откроет в щёлку, клюв лоха тихонько щёлкнет. Не вставал хозяин дома, был бы жив. На пороге ляжет, но никто не скажет, ибо знают, что наточены ножи.

Покойно было в посёлке имени Степана Разина, но тревожно.

– А ты что не с ними? – поинтересовался Скворец у Жёлудя.

– Батя велел не отлучаться, – с тоской ответил парень. – Нам здесь не вэлкам.

Из подвернувшегося под руку бульварного чтива парень нахватался собачьих слов, Скворец только головой качнул.

– Оружейник-то ваш пошёл?

– Лузга не спросясь отчалил.

Скворец с тревогой посмотрел на ворота, за которыми скрылся Михан.

Глава Четвёртая

в которой чад кутежа сгустился в яме блатного дна, а урки выясняют, кто крикливей всех

Очутившись на воле, Михан выудил красный греческий платок, бережно расправил, встряхнул, повязал на голову. Он чувствовал себя как в первый день в Новгороде. Дуновение чего-то неизведанного, разлитого в воздухе посёлка, коснулось души, и молодец потянулся к нему, как теля к матке.

Широкая главная улица, от которой шарахались неказистые заборы, вела к непросыхающей слякотной площадке. Главный кабак, сто раз отстроенный на пепелище, распугал окрестные дома. Крестьяне чурались ставить избы рядом с источником огненной угрозы, да и делаться первой жертвой пьяных разбойников желающих было мало. Таким образом, место, куда, словно помои в гигантскую воронку, стекалась вся грязь разбойничьего гнезда, само собой расчистилось и превратилось в главную площадь. В размешанном лаптями суглинке там и сям виднелись пятна блевотины, выбитые зубы, шматы и огрызки, кровь и мочевые лужи. Под стеной и на подходе валялись недвижные тела. Упитые ли, убитые? – Михан не осмелился разведать и постарался их не замечать. Он обратил всё внимание на шалман, гудящий как улей. Трактир «Яма», с выдумкой замастряченный под допиндецовую почтовую станцию, содержал в себе три зала – «Почта», «Телеграф», «Сберкасса».

– Тут по мастям сидят, – издалека по вывеске просёк расклады Лузга. – Знаю ихнюю разблюдовку. У дверей всякие черти тусуются, дальше урки гужбанят и правильные мужики, а в «Сберкассе» главные воры.

– А нам куда? – стушевался Михан.

Лузга злорадно оскалился.

– Сам определись, где тебе сидеть, а то живо найдутся указчики и на дальняк определят. Кто ты по масти, вор, мужик или чёрт?

Михан наморщил лоб.

– Я дружинник, – уверенно идентифицировался он.

– Заплыла красная масть на чёрный расклад, – Лузга подмигнул особенно зловеще. – Ладно, держись меня, болтай поменьше и всё будет ништяк. Эх, ты, лох-несское чудовище…

Переступая через отгулявших, прислушиваясь к звону гитары и крикам блатных, они подошли к порогу, и Лузга толкнул дверь.

В «Яме» шёл совершенно дикий кутёж. Великолукские воры пропивали награбленное.

В зале «Почта» вдоль стен тянулись длинные конторки, только вместо чернильниц на них громоздились стопари для сучка и круханы под чифир и брагу. В середине размещались стоячие столики, чтобы голытьба парковалась теснее, да не задерживалась. Столы со скамьями и табуретами располагались в следующем, самом крупном зале, чьё название с графским титулом как бы намекало основательно закусить и выпить, да не шмурдяка, а чего поприличней.

Дальний зал был сокрыт зелёной шторой, разукрашенной намалёванными через трафарет кругами с ёлочкой, фамильным гербом графьёв Грефов, обещающим авторитетным людям грев. Что происходило за плотной занавесью, было тайной. В «Сберкассе» заседали солидные жулики и воры, а фраерам туда хода не было, разве что зайти на минуту, занести лавэ на общак.

«Телеграф» был забит под завязку, там куролесили жиганы. Михан едва заглянул, и определяться сразу расхотелось. Лузга даже не пытался, знал своё место. Протолкались к раздаче на «Почте», переполненной едва ли меньше, но зато босотой не с такими волчьими мордами. Михан взял бутылёк очищенного углём самогона, Лузга зацепил пару кружек пиваса, чтобы полировать, да потянулся к столу в центре зала, от которого отвалила компашка, оставив одинокого тощего оборванца скучать за пустым стопарём.

– Здорово, земляк, не помешаем?

Оборванец вскинул на Лузгу блестящие глаза туберкулёзника. Он был нестарый, только казался старым из-за обвисшей, убитой въевшимся загаром кожи на лице да сутулых плеч. Он был когда-то жгучим брюнетом, но теперь волосы тронул иней. Только глаза антрацитовым блеском выражали горячую жажду жизни.

– Здорово, бродяга!

Лузга забуксовал и припух.

– Чёрный? Ты какими путями здесь?

– А тебя как занесло? – немедленно вопросом на вопрос ответил Чёрный.

– Шкандыбаю… как это самое…

– Членистоногое?

– Сам ты стоногое.

Лузга поставил на стол круханы, дал Михану знак причаливать.

– Кто это с тобой?

– Знакомьтесь, – нехотя сказал Лузга, – Миханом кличут. Он сегодня проставляется. А это Сириус, погоняло Чёрный.

– Отец астрономом был, – сразу пояснил Сириус, предупреждая вопрос деревенского лося. – Зови как погоняют.

– Понял. Меня самого Медведем назвали, так что лучше Михан.

– Похавать чё-нибудь сообрази, Михан, – бродяга привык гонять шнырей, но по обстановке; признаки интересной криминальной биографии наложили затейливую печать поверх выраженной интеллигентной внешности и привитых с детства хороших манер. – Надо на кишку кинуть, а то последнюю крысу вчера доел.

Молодец просёк, что им надо перетереть без его ушей, и умёлся к стойке, за которой раздатчик принимал заказы.

Он не заметил, как его внимательно изучают злые глаза.

* * *

Ветер рвал плащи с генералов и уносил в скупку. Барыги давали за них треть от меньшего и сами сбывали за полцены. Франты щеголяли в генеральских плащах со споротыми нашивками, а генералы… Генералы себе другие пошьют, у них денег много. Ветер не думал о поруганной генеральской чести, о расстроенных генеральшах и бедных генеральчатах, вынужденных по его лихой удаче влачить полуроскошный образ жизни, но глобальный шухер, всколыхнувший Великий Муром, аресты и повальный шмон вынудили бежать из столицы. Ветер притырился в посёлке имени Степана Разина и решил затихариться до зимних холодов. Пересидеть с братвой, выбираясь пощипать барыг к Великому тракту, и вернуться в город, когда всё уляжется.

Каково же было его удивление при виде вступившего в посёлок войска! Неужели дотянулся проклятый криминальный сыск? Ветер укрепился во мнении, когда узнал за столиком напротив пижона в красной бандане. Этого хлыща, только в форме новгородского ОМОНа, он встречал в Муроме. Неужели казачок засланный? С ним отирался явный сиделец, возможно, ссученный. Ветер мигом просёк гнилой расклад и поставил в известность собутыльников.

* * *

Ловко перебирая звонкие струны, московский певец ртом Истома Нагой ходил промеж столиков и развлекал контингент скабрезными руладами. С Нового Майдана артист опрометью добежал до разбойничьего посёлка и, найдя приличествующую аудиторию, возобновил чёс по городкам и весям, рубя капусту на терпимую жизнь. К зиме он наметил вернуться на большую эстраду, а для этого надо было набить карман. Среди бандитов и грабителей гастролёр чувствовал себя как рыба в воде. Жиганы отсыпали монету щедрей иных купцов Первой гильдии. Истоме нравилось в посёлке имени Степана Разина. Нетребовательная и отзывчивая публика, пиво и кислые щи с похожим на телятину мясом, духота и табачный дым. Никто не пробовал осадить наглого гитараста, клянчащего деньги. Благодать!