Работорговцы. Свалкер пустошей

Юрий Гаврюченков

Работорговцы. Свалкер пустошей

© Ю. Гаврюченков, 2023

© ИК «Крылов», 2023

* * *

– Люди – оне мудаки, – отрезюмировал охотник Чулков, – вечно с ими чё-то случается.

Михаил Кречмар, «Естественная история»

Глава Первая

в которой раболовецкий отряд используется по прямому назначению, Жёлудь увлекается догхантингом, а Щавель проявляет познание в магии огня

К селу Питомник подошли рано утром, чтобы добыча не скрылась в темноте, но и не успела рассеяться по работам. Оставили коней в полуверсте от околицы, сняли с телег ловчие сети, нацепили на пояса связки сыромятных ремешков. Кандалы и конвойные цепи дожидались своего часа, и час этот был неотвратимо близок. Дружинники с булавами встали в оцепление. Десятка верховых с копьями примкнула к раболовам в усиление. Сотня муромской пехоты растянулась во втором кольце, едва сдерживая рвущихся с поводков эйчарок. Задачей оцепления было загонять улизнувших кандидатов обратно к хедхантерам, дабы ценные специалисты не скрылись от будущего работодателя.

Знатный работорговец Карп занял подобающее место во главе отряда. Боевой поход вошёл в самую ответственную фазу, и настал его черёд командовать.

Три десятки ратников и пяток профессионалов из кадрового агентства Карпа составили группу захвата. Впереди встали Щавель, Жёлудь и Лузга. Рекрутёры изготовились к работе, как стрела в натянутом луке. Карп достал из-за пазухи волшебную плеть, сплетённую из человечьего волоса, пробасил коротко и деловито:

– Господа, пошли.

Когда раболовы, не таясь, втянулись за ограду, их встретили лохматые сторожа. Псы с яркой рыжей шерстью водились здесь в каждом дворе. Местные знали толк в кинологии, разводили собак для своих нужд, в том числе на продажу. Холили, лелеяли, ели, шили из них шубы, дрессировали и любили на все лады.

Группы разошлись по главным улицам. Начали с ближайших дворов, разделяясь на тройки. Навстречу Щавелю выскочили кобель и сука знаменитой породы «мордовская сторожевая». Это были зубастые псы, ласковые к детям своих хозяев, но исходящие бешеной злобой при малейшем признаке чужаков. От рождения знающие, как поступать, если замахиваются ножом. Щавель знал эту породу защитников. Знал и стоящий рядом Лузга.

– Фу! А ну пошли, гнидники др-раные! – рявкнул Лузга, обнажая клинок.

При виде ножа кабыздохи резво осадили назад, развернулись и прыснули наутёк. Остановились, залаяли, отбежали снова при виде приближающейся толпы, но с дороги не уходили – демонстрировали хозяевам свою полезность.

– Возьми лук, – зыркнул Лузга на Жёлудя, – и всех собак в деревне…

Молодой лучник покосился на отца: «Надо ли? Слушать ли его?» Щавель едва заметно улыбнулся: «Поохоться, сынок».

До пса было шагов семьдесят, когда Жёлудь вскинул красный греческий осадный лук. Стрела ушла ввысь и на излёте догнала суку промеж лопаток. Мордовская сторожевая перевернулась через голову и покатилась в пыли.

– В сердце попал! – скромно улыбнулся парень.

Тот день был последним для собак племени Огненных Псов, и не осталось никого, чтобы рассказать щенкам, что бояться следует не только ножа, но и лука. Везде и всюду, из проулка, через забор, под крыльцо, в будку летела оперённая смерть. В колчане помещалась дюжина стрел. Этого оказалось достаточно, если их выдёргивать, предварительно добрав добычу. Лай и визг стояли над селом. Щенков молодой лучник закалывал мечом, чтобы не расшатывать наконечники. Подранков было мало, но пяток стрел мордовские церберы всё же унесли в своих боках. Они забились в потаённые места и оттуда убежали на радугу.

Лузга поручил уничтожить собак, не упомянув про возраст. После Белорецкой зоны ему категорически не нравились никакие. Жёлудь понял по-своему.

И убил всех.

Пока Жёлудь охотился, раболовы охотились тоже.

– Мама, беги! – пацанёнок лет двенадцати от роду подхватил с земли брошенную убежавшим папашей сулицу и кинулся наперерез молодому ратнику, выскочившему из-за амбара. – Мама, беги!..

Желток, не глядя, отмахнулся булавой. Отбил нацеленное в глаз тонкое жало сулицы, пнул каблуком молокососа. Однако малец оказался увёртлив. Подмётка проехалась по правому плечу паренька, перемазав полотно псиным помётом. Мальчонка мгновенно метнулся мимо матёрого молодца, метеором мелькнул между масляными макитрами, мощно матеря медлительную, мешкотную мамку. Порскнул вдоль забора, только пятки засверкали.

– Чего ты орёшь как оглашенный? – донёсся из дому похмельный бабий вой. – Выкидыш овечий. Чтоб тебя черти взяли, бесогона. Как же тяжко-то… Сын, сыночка, принеси маме из погребка пивасика, родненький, а?

Под хлюпающие стоны Желток подобрался к избе, сунул нос в протухшие сени, обозрел горницу. На лавке из шевелящегося тряпичного кома доносились невнятная брань и мольбы. Ратник покинул беспонтовое место. Святой Руси нужны герои, добрый люд пускай тусуется за рубежом.

Для решения кадровой проблемы новгородцы не жалели сил и здоровья. Крутились как могли, бесстрашно подставлялись под удар и не разили в отместку, лишь бы уберечь перспективную рабсилу. Однако легко справиться получалось далеко не со всеми.

Тройке Первуши достался упрямый кандидат. Он сразу понял, что в деревню нагрянула не лисичка-сестричка, а братец её песец. Когда по улицам бегают вооружённые люди и хватают соседей, должно быть ясно, что не ярмарка приехала. Тем не менее, многие приближались посмотреть, расспросить и начинали невольно участвовать в рекрутинге. Такова нелёгкая доля зеваки – идёшь поглазеть, исполненный любопытства, весь в эйфории от праздника, а потом бежишь со связанными за спиной руками и верёвкой на шее, подгоняемый рявканьем конвоя. И крутятся в пустой голове мысли: «Со мной ли это? Как так вышло? За что? Почему несправедлива ко мне жизнь?»

Кузнец не отправился выяснять, какие предлагают бонусы, а загнал семью в дом и встретил ратников на пороге в шлеме и с копьём. Бился, не говоря ни слова. Лишь сурово сопел в ответ на заманчивые предложения хедхантеров и совал им в наносник длинный трехгранный наконечник. Обломать древко не получалось. Оно было оковано толстыми полосами стали. Кузнец знал своё дело, и лучшее копьё припас для себя. Прикрытый со спины и боков, он держал оборону, подтверждая наблюдение, что в родном доме и стены помогают. Стены помогали, кузнеца было не достать. Первуша отправил братца в обход. Вторяк не смог высадить заднюю дверь – она была грамотно укреплена и заложена засовом. Тогда он высадил раму, ухватился за подоконник, подпрыгнул, подтянулся.

Баба вылила ему на голову горшок нагретой в печке воды.

С воем ратник грохнулся на землю, промокнул лицо рукавом, содрал шлем. Башку не ошпарило, но шею и плечи пекло невыносимо. Подкольчужная рубаха исходила паром. Десятник Фома, заглянувший проверить, почему застряла тройка, немедленно пустил в бабу булаву и ринулся на приступ. Чертовка увернулась. Булава влетела в избу, там звонко крякнуло, посыпались черепки.

– Держись! – Фома наступил на плечо напрягшемуся Вторяку, оттолкнулся, приземлился коленом на подоконник, ухватился за стену и впрыгнул на кухню.

На его счастье, других горшков с водой заготовлено не было. Просторный светлый дом был наполнен пением огня, шедшим из русской печи. Мягкий душистый жар вылетал в избу и творил уют, какого десятник не ведал с детства. Гостю тут всегда были рады. Дружинник почувствовал это и сердечно кивнул хозяюшке. Семья кузнеца сбилась в дальнем углу. Женщина прижимала к себе головёнки детишек, уткнувшихся ей в живот. Они вцепились в юбку, обретя у матери спасение. Так было надо. Кузнец научил, как нужно поступать в случае чего. Слабые затихли и ждали, когда уйдёт беда. В доме с ними не могло ничего случиться.

Фома, только что готовый разрубить мечом любого, кто на него кинется, вместо этого по-хорошему улыбнулся. Подобрал обронённую вещь, лежащую среди черепков, вышел в сени, даже не подумав взять заложников и тем подавить сопротивление строптивца, который без устали орудовал копьём, не подпуская рекрутёров. Тряхнул головой.

Свежий воздух за дверью отрезвил Фому. Когда ему в лёгкие вернулся сырой и холодный смрад болот, замешанный на привычном по службе коктейле из насилия, горя и боли, десятник с удивлением обнаружил, что не помнит, как сюда попал. Тем не менее, мужика надо было вязать. Он мог бы перешибить кузнецу позвоночник, но задачей было брать в плен, а не убивать ценных мастеров. Фома искусно отпрянул, увернулся от древка, подскочил ухватить противника за плечи, но мужик отлягнулся и угодил ему каблуком в пах. При этом он парировал удары Первуши и Третьяка. Фома скрючился и сел, шипя сквозь зубы. Уже четверо ратников увязли в осаде мастера, проявляющего чудесное умение, а тот не сходил с порога и не собирался сдаваться.

Щавель вторгся в дом через хлев. Бесстрастно оценил ситуацию – прыгающий на корточках Фома и работающий как исправная машина хозяин говорили сами за себя. Старый лучник прошёл в избу. Баба с детишками съёжились под ледяным взглядом, как вянут цветы в ночные заморозки. Щавель выискал глазами кувшин, накрытый тряпицей, взял, понюхал, удовлетворённо кивнул. Залил простоквашей огонь в печи. Оранжевые язычки исчезли все до единого. Из устья повалил кислый дым.

Бог Огня, как известно, смертельно обижается, если костёр затаптывают. Он может погнаться и отомстить, разгоревшись из непотушенного уголька в лесной пожар. Поэтому опытные странники зассывают затоптанный костёр, чтобы запомоенный бог не решился на прямое действие. Но не только всесильная моча помогает в борьбе с элементалями, обладающими самосознанием. Молочные продукты ничуть не хуже. Щавель залил священный огонь простоквашей и тем обезопасил себя от мести. Живший в печке маленький бог огня тут же умер. Вместе с богом исчезла и сила, которая поддерживала защитника очага.

Удача хозяина дома иссякла, силы оставили его. Первуша сбил в сторону копьё, а Третьяк перехватил древко и дёрнул из рук кузнеца, выбросив его с порога. Мужик слетел по ступенькам. Заработали крепкие носы берцев. После серии расслабляющих ударов по рёбрам, на запястьях укрощённого умельца стянулись сыромятные вязки.

– Семью тоже в обоз, – приказал командир.

Село пустело. Вой и плач стояли над разорёнными дворами. Последний из уцелевших кандидатов на отправку в Святую Русь улепётывал к спасительному лесу. Плотнику высокой квалификации не хотелось терять привычное место работы, где он был востребован, и менять ставку с понижением, переходя на расценки в форме плётки и жидкой баланды. Он миновал раболовов, улизнул от внимания верховых хедхантеров, проник через оба кольца оцепления. «Не хочу я ваши вакансии!» – билась в заполошной голове актуальная мысль.

Спущенная с поводка эйчарка настигла его на опушке. Густой березняк был рядом, когда беглеца сбила с ног мохнатая торпеда. Большие когтистые лапы упёрлись в грудь, придавили к земле, не пускали на волю. У самого лица распахнулась страшная зубастая пасть. Качнулись массивные золотые серьги в больших ушах. Пахнуло невыносимым зловонием элитного парфюма, когда эйчарка прорычала:

– Ваша профессия? Стаж?

Глава Вторая

в которой опричники наезжают на Новый Майдан, эпическая конная атака новгородской дружины сбрасывает в реку последних москвичей, и Мокрая Чеварда бушует кровавыми волнами

Изобилие пышности Великого Мурома восполнялось избытком дремучести его провинций. Извилистые грунтовки не располагали к мейнстриму. Столица жила словно сама по себе посреди обширных земель Великой Руси с её городками и деревнями, смутно подозревающими о руководящей роли государственной власти. Лежащие вдалеке от караванных путей области вековали наособицу, одолеваемые своими заботами. Кое-где обычаи перерастали в настолько самобытную традицию, что требовалось силовое вмешательство для пробуждения в мозгах старожилов осознания факта централизованного управления.

Город Новый Майдан находился к юго-юго-востоку от Арзамаса в 55 верстах полёта вороны, то есть напрямик. Вороне пришлось бы лететь над густыми лесами, малыми реками и непролазными болотами. Ни конный, ни пеший не пройдёт здесь по прямой. Даже местные, срезая путь, петляют окольными тропами. Что уж говорить о движухе Великого тракта, бурлящей где-то там, по ту сторону леса, почти в ином бытии.

От Питомника Новый Майдан отстоял на девятнадцать вёрст просёлочной дороги. Раболовецкий караван, обременённый пешими невольниками, добрался до него на исходе дня. Час был самый урочный, о чём в своё время проинформировал Щавеля князь Пышкин. Сообразно облетевшему Русь гнилому поветрию, в отгороженном чащобами райцентре под вечер затеялись сходки недовольных. Московские беженцы просочились сюда и ввергли скорбных умом в столичный событийный ряд. С ними Великий Муром предпочёл разобраться руками варягов, отдавая должное покровительству Святой Руси. За военную поддержку во всех сомнительных ситуациях Великая Русь была готова платить дань головами своих граждан. Избиение и увод в рабство части населения из глубинки считались меньшим злом по сравнению с качанием прав свободной чернью и лапотниками, расплодившимися там за ненадобностью. В правящих кругах, близких к генерал-губернатору, это называлось «санацией периферии от нежелательного элемента».

Работорговцы встали на краю леса, возле телячьего выгона. За изгибом дороги, невидимые за рощицей, начинались выселки. От них доносились голоса скотины, да неслись в вечернее небо городские дымы. Выслали конную разведку. Дружинники вдевались в брони, разбирали копья. Новоиспечённые рекруты сидели возле телег и, по муромскому обычаю, заполняли анкеты. Не для новгородских работодателей, а чтобы унять эйчарок. Пока не будет сдана последняя анкета, суки не успокоятся.

Жёлудь снарядил колчан, приладил на седле тул со стрелами. Поправил на поясе обнову, радуясь солидному приобретению. В доме кузнеца парень отыскал себе нож ходовой в здешних краях модели, именуемой «Арзамасская зубочистка». Добрые люди такие ножи не носят, носят люди предусмотрительные. Это был басурманский чиф с дамасковым клинком, откованным вперемежку из твёрдого и вязкого сортов стали. Большие поварские ножи длиной с локоть и обухом толщиной в полпальца великорусские умельцы закупали в Орде оптом. Сбивали заводскую рукоять, ставили гарду, вытачивали новую ручку и шили ножны. В условиях повсеместного распространения кремнёвого огнестрела, когда перезаряжать некогда, а валить противника надобно срочно, «арзамасские зубочистки» служили важным подспорьем в рукопашном бою. Они были удобны в ношении, обходились дешевле меча и годились для хозяйственных нужд. Результат от применения кухарей был всегда убедительный и полностью неживой.

Тройка Егора, Ивашки и Петра вернулась с докладом, что в центре Нового Майдана вовсю беснуется толпа. На помосте гражданские активисты толкают речуги, повсюду заметны модно одетые хипстеры и кое-где даже манагеры. Выпнутые из Москвы, из Владимира, из Великого Мурома, неприкаянные уроженцы Поганой Руси добрались аж досюда.

– Излишек позитивных и динамичных потребителей приводит к сытому бунту, – процедил Щавель, выслушав отчёт.

– Аксиома, – вздохнул Альберт Калужский, который в последнее время старался не отходить от командира. В рамках слаживания группы Щавель приказал своим попутчикам в Орду держаться вместе.

– Ты с такими словами поосторожнее, а то призовёшь на свою голову какую-нибудь греческую напасть, – предостерёг старый лучник и поправил: – Это не то, что ты сейчас сказал, а всего лишь верное наблюдение.

Литвин долго смотрел в сторону городка, закусив ус. Над Новым Майданом висели гряды серых с тёмно-синим низом облаков. Влажный воздух словно ватным одеялом покрывал бряцанье сбруи и доспехов, голоса ратников, топот коней, звон конвойных цепей и шелест анкет невольников. Лес, присмиревший перед дождём, казался напуганным ратью. Сотник подумал о кровавой каше, разбрызганной по набережной Великого Мурома и в водах Оки. О случайных жертвах, которые не были напрасными. Вздохнул.

– Отчего им спокойно не живётся? – сотник ни к кому не обращался, но шкандыбавший поблизости Лузга услыхал, встал, ткнул руки в карманы и пояснил:

– Потому что дурак-народец, – и брезгливо сплюнул. – Как мешок. Что в него сунут, то и несёт.

– Виной тому общая безблагодатность этой нашей Великой Руси, – сказал сам себе Литвин и скомандовал построение.

Щавель вскочил в седло. Десятники выровняли строй. Проехал вдоль дружины, оглядывая тусклую сталь кольчуг и шлемов. Развернул коня, остановился и ощутил на себе сконцентрированное внимание бойцов. Застыл как вкопанный. Звучные слова вылетали изо рта командира и без промаха попадали в уши личного состава:

– Пусть умоется кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии! Не жалей язву общества. Если породилась гадость на земле – в скотомогильник её! Наше дело – чистота и правда. Средство наше – скорость и напор. Сила наша в духовности! В городе – бунтовщики и манагеры. За городом – река. Два часа до темноты! Мочи козлов!

Дорога через выгоны постепенно заворачивала по дуге влево и, версту спустя, спрямлялась на главную улицу, рассекающую Новый Майдан пополам. Семь десятков конных ратников строем по трое растянулись по просёлку и, набирая ход, понеслись к площади, держа копья наизготовку.

Учитель русского языка и литературы Побиск Блябкин слыл в городе полнейшим интеллектуалом. На митинг он пришёл с учениками. Простодушные юные борцы помогали создать массовость для успешного проведения мероприятия. Побиск Блябкин хотел видеть все старшие классы и постарался собрать через старост не разъехавшихся на каникулы ребят. Он действовал не из корысти, а потому что совестливость была неотъемлемым свойством его натуры.

Митинг в поддержку великомуромского протеста разгорался. Отыграл московский певец ртом Истома Нагой. Обняв изгиб гитары жёлтой, сладко облизнул губы, отошёл, скромно уступая место новому оратору. Заботливые руки вытолкнули на сцену учителя литературы. Побиск Блябкин торопливо глотнул воздуха. «Не могу молчать!» – хотел начать он с припасённой фразы, но сердце стиснула смертная тоска. Стало неполживо и гадко на душе.

– Не могу сдержать свою поганую метлу! – вместо этого выкрикнул он. – Кого предаём? Себя предаём. Зачем слушать москвичей? Они пришли обменять свои слова на наше счастье. Нет предела человеческой мерзости! Сами вы кто, идиоты? Поглядеть на вас – одни обиженные…

И действительно, в толпе не было ни благостного, ни просто спокойного лица. В перекошенные мордочки въелась гримаска плаксивого недовольства, словно некое высшее существо пометило стянувшихся на площадь клеймом убожества.

– Кто вы, общественники? С кем вы, семя народа?

Растущий грохот, приближающийся со стороны пыльного облака, понемногу заставлял задние ряды отвлекаться от представления на эстраде и оборачиваться. Побиск Блябкин увидел с помоста, как в конце улицы выскочили из-за поворота всадники. Их было много. Казалось, тысячи их!

Власть, которую собрались сокрушить недовольные, ВНЕЗАПНО сама пришла к ним.

Всадник, вырвавшийся вперёд, вскинул меч и, привстав на стременах, обрушил его на голову случайного новомайданника, который даже в митинге не участвовал, а просто вышел рядом постоять. В закатном солнце блеснул сияющий полукруг. Мимопроходивший ещё не упал, когда усатый мечник, не сбавляя хода, направил коня прямо в центр толпы. Его сверкающий клинок снова взвился.

– Мочи-и-и! – гаркнул он.

Истома Нагой молниеносно спрыгнул с эстрады и помчался задворками, спасая прижатую к груди гитару. Певец ртом был научен рвать когти. Последний его концерт состоялся в Великом Муроме.

Всадники врезались в людскую массу, рассекая её как тупой нож ливерную колбасу, давя и разбрасывая ошмётки. Побиск Блябкин видел, как опускаются копья, шеренга за шеренгой, по мере соприкосновения с массовкой нацеливаясь разить насмерть. Бежать было некуда. Всадников стало вдруг очень много. Они были везде. Люди метались, толкали друг друга, падали. Наехавшие топтали упавших, кололи устоявших. Кони сбивали митингующих, давили их, крутились на них, молотя подковами. Ржали, рычали, кусали за голову и плечи. Когда один такой зверь врезался крупом в эстраду, помост зашатался, и Блябкин едва устоял. Он увидел, как отличницу Машу из 10-го «А», красавицу, будущую золотую медалистку и первую в школе невесту, настигло окровавленное копьё. Наконечник вошёл в затылок как в тыкву и выполз изо рта, вздёрнув девушку на носочки и протащив так аршин. Потом ратник выдернул оружие, и прилежной Маши не стало.

Посланники Великого Мурома заполнили площадь, не давая толпе рассеяться. Всадники всё прибывали и прибывали, отсекали пути отхода, месили, рубили и закалывали. Бегущих по главной улице настигали жестокие стрелы. Двое лучников, поджарый старик и молодой здоровяк, били им вслед без промаха. Они сразу заехали за толпу, встали плечом к плечу, чтобы им не мешала сутолока бойни, и оттуда пускали смерть. Они двигались бесстрастно и слаженно. Стрелу из тула вверх, хвостовик в гнездо, тетиву к уху, руку с луком вперёд, сразу наводя на бегущую цель с упреждением, пальцы отпускают тетиву. Учитель русского языка и литературы впервые в жизни видел так близко работающих боевых лучников. У каждого справа к седлу был примотан большой тул. В каждом умещалось две дюжины стрел. Ни одна не ушла мимо.

«В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя», – вспомнил Побиск Блябкин писание добрых и мудрых братьев Стругацких, которым руководствовался всю жизнь.

– Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников, – прошептал он, расправляя плечи, и гордо выпятил грудь.

Он застыл на сцене, взирая пустыми глазами на кровавую мясню перед ним, исполненный чувства величайшего достоинства, безгрешности и чести. Понимание, что митинг, наверное, и должен так проходить, явилось педагогу.

Побиск Блябкин принял его как единственно возможное, больше не задумываясь, единственно ли оно верное.

Сотник Литвин дал команду отставить и строиться. Подгоняемые рявканьем десятников, дружинники перегруппировались и начали организованное преследование бегущих. Никто из высунувших нос на улицу в этот вечер не остался обделённым. За Новым Майданом протекала речка Мокрая Чеварда. За сотни лет она заилилась и превратилась в заросший камышом ручей. Несогласные увязли в её топкой жиже и нашли свою смерть в грязи. Трупы запрудили Мокрую Чеварду так, что она вышла из берегов и её кровавые воды разлились, словно в весенний паводок. Некоторым, однако, удалось выбраться на тот берег. В основном это были обученные дорогой скорбей и нужды столичные беженцы, мобильные и эффективные.

Лузга напутствовал скрывшихся в лесу манагеров:

До свиданья, дорогие москвичи, доброй ночи!

Доброй ночи, вспоминайте нас.

Топчась по берегу Мокрой Чеварды, Щавель и Жёлудь машинально ощупывали опустевшие тулы. В каждом осталось по одной стреле – чёрная у отца и красная с четырёхгранным наконечником у сына. Эти стрелы они не решились бы потратить даже в рядовой стычке с вооружённым противником.

Литвин развернул дружину в городок – добивать раненых. Пленных в этот вечер не брали. Знатный работорговец Карп считал, что хорошие, годные специалисты дружат с головой, а потому скакать на площадь не пойдут. Никчёмные и пропащие же чем истреблённее будут, тем кадровикам забот меньше.

Эйчарок на Новый Майдан он вознамерился спустить утром.

* * *

Целый и невредимый Побиск Блябкин вернулся домой другим человеком. Сообразно заветам братьев Стругацких, учитель, предавший своих учеников, перестал быть учителем.

Он сделался директором школы.

Глава Третья

в которой посёлок имени Степана Разина по ночам не спит

Пятнадцать вёрст до посёлка имени Степана Разина одолели за световой день. От голода пленники значительно пали духом и еле волокли ноги. Рядом ехал Карп, подмолаживал плёточкой и добрым словом. Мастеровые невольники для трудовых подвигов в Великом Новгороде были набраны. Больше ловить не планировали, этих бы прокормить. Карп не мог зайти на постоялый двор, бросить кошель и распорядиться: «Сготовь обед на шестьсот человек». Провизию требовалось закупать впрок и везти на подводах. Она быстро заканчивалась, если по дороге не находилось возможности пополнить запас. Святая Русь, где можно было реквизировать продуктас во благо светлейшего князя, отстояла на много дней пути каравана. Хорошо хоть в Новом Майдане безвозмездно, то есть даром, набили возы жратвой, которой хватит на обратную дорогу. Оставалось выйти на Великий тракт и с победой направиться домой, но перед этим надо было провести где-то ночь. Выбор оказался небогат: заночевать на перекрёстке или дойти до постоялого двора и спать под крышей.