Наследница незнакомцев

— Возможно.

— А может, ты уже заранее решила, что она виновата?

Я открыла рот, но не нашлась что ответить.

— Ты ей сначала дай рассказать, — посоветовала Света. — Мой с возрастом совсем перестал отвечать, если чувствовал, что я уже придумала за него объяснение.

Я кивнула.

Совет был разумным.

Я даже решила ему последовать.

Но, вернувшись к столу, все равно достала фотографии и еще раз посмотрела на браслет.

В половине третьего Соня ответила:

«У нас еще два урока. Что случилось?»

Я написала:

«Ко мне приходила дочь Бориса Малинина».

Сообщение ушло.

Над ним почти сразу появились три точки.

Исчезли.

Появились снова.

«Ирина?»

Я выпрямилась.

Соня знала имя.

«Да».

Две минуты не было ответа.

Потом пришло:

«Я буду дома после пяти».

Ни одного вопроса: ни «зачем она приходила», ни «что сказала».

Я перечитала переписку несколько раз.

Возможно, Соня просто была на уроке и не могла отвечать.

Возможно, испугалась.

Но я уже заметила, что не способна рассматривать ее слова без подозрения.

Если бы дочь написала десять вопросов, я решила бы, что она пытается заранее выяснить, сколько мне известно.

Она написала одну фразу, и я решила, что она все знает.

Я закрыла телефон.

На этот раз положила его экраном вниз.

***

Вечером я вышла с работы на двадцать минут позже обычного.

Погода за день испортилась. Дождь начался еще после обеда, а к шести ветер разогнал по тротуару мокрые листья. Под остановочным навесом стояли люди, прижимаясь друг к другу плечами.

Я не стала ждать автобус и пошла пешком до супермаркета.

Мне нужно было купить молоко, хлеб и бумагу для принтера.

Покупки казались нелепо важными.

Если сегодня вечером случится скандал, если Соня действительно втянулась в какую-то историю, если нам придется обращаться к адвокату, значит, хотя бы молоко должно быть в холодильнике.

В магазине я долго стояла у полки с молочными продуктами и сравнивала цены. Потом поймала себя на том, что уже третью минуту смотрю на два одинаковых пакета и не помню, чем они отличаются.

Взяла тот, который покупала всегда.

На кассе расплатилась картой.

Телефон коротко завибрировал: банк прислал уведомление о списании.

Остаток на счете был чуть больше двадцати трех тысяч.

Через тринадцать дней предстояло внести платеж по ипотеке — восемнадцать тысяч семьсот сорок рублей.

До следующей зарплаты дожили бы.

Мы всегда доживали.

Я редко говорила Соне, сколько денег у нас остается к концу месяца. Не хотела, чтобы она чувствовала себя обязанной отказываться от школьных поездок, подарков друзьям или принадлежностей для рисования.

При этом дочь сама замечала, когда я начинала покупать сыр по акции и переставала заказывать кофе по дороге на работу.

Однажды она спросила:

«Мам, а если бы у нас вдруг появились лишние деньги, что бы ты сделала?»

Я ответила, что закрыла бы ипотеку.

Она задумалась.

«А потом?»

«Купила бы нормальный диван».

«А потом?»

«Пошла бы спать на нем».

Соня рассмеялась.

Тогда я не спросила, почему ей это интересно.

Теперь мне захотелось вспомнить, когда именно состоялся разговор.

Летом?

В сентябре?

До оформления завещания или после?

Я остановилась посреди торгового зала.

Женщина с тележкой попросила пропустить ее.

Я отодвинулась и почувствовала, как злюсь на себя.

Неужели мне теперь придется проверять каждое слово дочери на скрытый смысл?

Выйдя из магазина, я набрала Соню.

Она ответила почти сразу.

— Мам, я дома.

На заднем плане негромко играла музыка.

— Хорошо. Я скоро буду.

— Ты где?

— Возле магазина.

— Взяла бумагу?

Я посмотрела на пакет.

Хлеб, молоко, яйца.

Бумаги не было.

— Забыла, — призналась я.

— Ничего, завтра купим.

Пауза.

— Мам?

— Да?

— Ты сердишься?

Я остановилась под козырьком магазина.

Мимо проходили люди, раскрывая зонты.

— Я хочу разобраться, Соня.

— Это я уже поняла.

— Тогда поговорим дома.

— Хорошо.

Она не стала ничего добавлять.

Я отключилась и вернулась в магазин за бумагой.

Домой шла пешком.

Не потому, что хотела проветрить голову. Просто понимала, что если сяду в автобус, то за десять минут успею придумать еще несколько объяснений, и каждое будет хуже предыдущего.

Наш дом стоял в стороне от центральной улицы. Обычная девятиэтажка, построенная в конце девяностых. В подъезде постоянно пахло влажным бетоном, моющим средством и чьим-то ужином.

На первом этаже опять не горела лампочка.

Я поднялась на третий пешком.

За дверью квартиры играла музыка — тот самый негромкий инструментальный плейлист, который Соня включала, когда рисовала.

Я постояла на площадке, придерживая пакет с продуктами.

В нашей квартире все было знакомо.

Ключ, который иногда заедал. Коврик, у которого загнулся правый угол. Царапина возле выключателя — Соня оставила ее лет в девять, когда пыталась самостоятельно занести в квартиру складной стул.

Обычная жизнь.

Я открыла дверь.

— Я пришла.

— На кухне! — отозвалась дочь.

Она сидела за столом с ноутбуком, обложившись листами бумаги. Волосы были заколоты крабом, один локон выбился и прилип к щеке.

На экране я увидела макет афиши.

Крупными буквами было написано:

«ПОМОЖЕМ БЫТЬ НА СВЯЗИ».

Ниже — рисунок телефона и несколько цветных фигурок людей.

— Это для библиотеки? — спросила я.

— Угу. Мы в субботу будем объяснять пенсионерам, как пользоваться приложениями. Михаил попросил сделать афишу.

Она подняла глаза.

— Ты какая-то бледная.

— Устала.

Я поставила покупки на стол.

Соня потянулась к пакету.

— О, бумага! Спасибо.

Она достала упаковку и положила рядом с ноутбуком.

— Я думала, ты забудешь.

— Я действительно забыла. Пришлось возвращаться.

— Бывает.

Я сняла пальто, повесила его в прихожей, вымыла руки.

Все это время дочь молчала.

Обычно в такие минуты Соня рассказывала мне что-нибудь из школы: как преподаватель математики снова перепутал фамилии, кто не сдал работу по литературе, почему в столовой начали продавать непонятные пирожки.

Сегодня она смотрела в монитор и двигала мышкой.

Когда я села напротив, Соня закрыла ноутбук.

— Давай, — сказала она.

— Что «давай»?

— Разговор. Ты же ради него попросила прийти домой.

Я положила на стол папку с фотографиями.

— Сегодня ко мне на работу приходила Ирина Малинина.

— Я поняла.

— Ты знала ее?

— Нет. То есть знала, что у Бориса Сергеевича есть дочь. Но лично мы не встречались.

— Почему?

— Потому что она живет в другом городе. И Борис Сергеевич говорил, что они не очень ладят.

— Он рассказывал тебе о своих семейных отношениях?

— Иногда.

— Настолько близко вы общались?

Соня посмотрела на папку.

— Ты можешь задать вопрос нормально?

— Я его и задаю.

— Нет. Ты спрашиваешь так, будто я уже что-то украла.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо. Расскажи мне, кто такой Борис Малинин.

Соня провела пальцем по краю ноутбука.

— Он был инженером. Сейчас на пенсии. Жил на Морской, в старом доме. У него плохо работал телефон. Я сначала пришла помочь настроить крупные значки и установить приложение для вызова такси. Потом еще несколько раз заходила.

Она поправила себя:

— То есть он был инженером. И жил.

Я заметила, как дочь сжала губы.

— Ты знала, что он умер?

— Да.

— Когда узнала?

— В четверг. Михаил написал в общий чат.

— А почему не сказала мне?

— Что бы я сказала? «Мам, умер человек, которого ты не знаешь»?

— Например, именно так.

— И ты бы спросила, кто он такой. Потом почему я к нему ходила. Потом сколько раз. Потом с кем. Я не хотела.

— Соня, это был человек, с которым ты общалась несколько месяцев. Ты могла просто рассказать, что тебе тяжело.

— Я рассказывала, что мне тяжело. В четверг.

Я вспомнила.

Дочь пришла из школы, легла поверх покрывала и почти час смотрела в потолок. Я заглянула, спросила, не заболела ли она.

«Нет. Просто плохой день».

Я предложила чай.

Она отказалась.

Потом я села дописывать рабочую таблицу.

— Ты сказала, что устала, — тихо произнесла я.

— А ты спросила, не надо ли мне пораньше лечь. Я сказала, что нет. На этом все.

Мы сидели напротив друг друга.

Впервые мне пришло в голову, что дочь могла ждать другого вопроса.

Не «что случилось в школе» и не «почему ты опять без настроения».

Просто вопроса, на который можно было бы ответить.

— Мне жаль, что ты не сказала, — произнесла я.

Соня отвела глаза.

— Мне тоже.

Я открыла папку.

— Посмотри.

Выложила первую фотографию.

Соня сразу узнала ее.

— Это в парке. Мы ходили к пруду, он хотел уток посмотреть.

— Вы гуляли вдвоем?

— Да.

— А это?

Я показала кухню с тортом.

На лице дочери появилось выражение, которого я не ожидала.

Она улыбнулась.

Совсем немного, но искренне.

— Это его день рождения.

— Я знаю.

— Он не хотел отмечать. Говорил, что праздновать нечего. Я принесла пирожные, а у него в холодильнике оказался торт. Он сказал, что это соседка принесла, но я потом нашла коробку с чеком из магазина.

Соня провела пальцем по снимку.

— Он вообще плохо умел делать вид, что ему все равно.

Я посмотрела на фотографию.

Борис Малинин, человек, которого я еще утром не знала, за несколько часов успел превратиться для меня в источник опасности.

А моя дочь вспоминала его как знакомого, которому она хотела устроить хороший день рождения.

— Он был тебе другом? — спросила я.

— Наверное, да.

— Соня, ему было шестьдесят восемь.

— И что?

— Ничего. Просто необычная дружба.

— Он любил книги. Я тоже. Он был смешной, когда сердился на новые приложения. И постоянно рассказывал, как люди раньше рисовали чертежи вручную. Я показывала ему свои работы. Он мне — какие-то старые альбомы. Почему это не может быть дружбой?

— Может.

— Ты сейчас не веришь.

Я промолчала.

Соня откинулась на спинку стула.

— Что Ирина тебе сказала?

— Что ее отец оставил тебе квартиру.

Дочь не сразу ответила.

Она перевела взгляд на фотографию, потом на меня.

— Что?

— Завещал свою квартиру тебе.

— Это шутка?

— Нет.

— Подожди.

Она наклонилась вперед.

— Какую квартиру?

— В которой он жил.

— На Морской?

— Да.

— Всю?

— Судя по документу, да.

Соня несколько секунд смотрела на меня.

Потом закрыла лицо ладонями.

— Господи.

Я ждала.

Она убрала руки.

— Ирина поэтому приходила?

— Да.

— Она думает, что я его попросила?

— Она хочет, чтобы ты отказалась от наследства.

— Какого наследства? — Соня даже повысила голос. — Я ничего не знала!

— Хорошо.

— Не говори «хорошо» таким тоном.

— Каким?

— Как будто ты записала ответ и теперь будешь проверять, совпадет ли он с предыдущим.

Я положила перед ней копию завещания.

Она прочитала первые строки.

Вернулась глазами к своему имени.

— Восемнадцатое сентября, — сказала она.

— Да.

— Мы с ним тогда виделись. Я приносила ему новую книгу из библиотеки. Он вообще ничего не говорил.

— Не намекал?

— На квартиру? Нет.

— Он когда-нибудь говорил, что хочет что-то тебе оставить?

Соня задумалась.

— Один раз он сказал, что не знает, кому достанутся все его книги. Я ответила, что библиотеке. Он сказал, что в библиотеке у них уже и так места нет.

Она смотрела на бумагу.

— Мам, я правда не знала.

— Я слышу.

— Но ты не веришь.

Я не ответила сразу.

Потому что простое «верю» было бы ложью.

Я хотела ей верить.

И в то же время передо мной лежали фотографии и копия завещания. А Соня так и не объяснила, почему соврала о подаренном браслете.

— Я хочу понять, почему он это сделал, — произнесла я наконец.

— Я тоже.

— Хорошо. Тогда начнем с того, что ты мне не рассказала.

Соня напряглась.

— Например?

Я взяла фотографию с браслетом.

Положила ее между нами.

Дочь посмотрела и сразу отвела глаза.

— Ты сказала, что браслет подарила Лера.

Она молчала.

— Первого сентября. Помнишь?

— Помню.

— А на фотографии Борис Малинин дарит тебе его тридцатого августа.

Соня взяла снимок.

— Я знаю.

— Значит, Лера тебе его не дарила.

— Нет.

— Зачем ты соврала?

— Потому что ты бы заставила вернуть.

— Откуда ты знаешь?

Соня подняла голову.

— Мам, ты серьезно?

— Вполне.

— Ты в шестом классе заставила меня вернуть набор маркеров, который подарила мама Даши. Потому что он дорогой. В восьмом — отказаться от планшета, который тетя Света предлагала отдать, когда купила новый. Ты даже коробку конфет от учительницы не хотела брать после школьной выставки.

— С планшетом была другая ситуация.

— Конечно. Всегда другая.

— Соня, взрослый мужчина подарил тебе украшение. Я должна была знать об этом.

— Почему?

Я открыла рот.

— Потому что я твоя мать.

— Это не ответ.

Я почувствовала, как начинаю злиться.

— Хорошо. Потому что мне важно понимать, какие люди окружают мою несовершеннолетнюю дочь. Особенно когда эти люди дарят ей вещи и приглашают к себе домой.

— Борис Сергеевич не был каким-то подозрительным мужиком, который заманил меня в квартиру.

— Я этого не говорила.

— Говоришь.

— Нет. Я пытаюсь выяснить обстоятельства.

— Ты пытаешься доказать, что он был плохим, а я глупой.

Я придвинула фотографию к себе.

— Ирина утверждает, что ее отец оставил тебе квартиру. Это огромная сумма денег. Ты понимаешь, что со стороны выглядит так, будто ты несколько месяцев втиралась к нему в доверие?

Соня отшатнулась.

Физически. Словно я протянула руку через стол и толкнула ее.

— Ты тоже так думаешь?

— Я не знаю, что думать.

— Нет. Ты уже сказала.

— Я сказала, как это может выглядеть для посторонних.

— А ты не посторонняя?

Вопрос прозвучал тихо.

Я посмотрела на дочь.

Она не плакала.

У нее побелели губы, а пальцы сжались так, что ногти вдавились в ладони.

— Соня...

— Мне нужно было сразу догадаться, — сказала она. — Ты же не можешь просто спросить, почему я к нему ходила. Надо обязательно придумать, что я что-то хотела получить.

— Я спрашиваю именно об этом.

— Тогда спрашивай!

Я заставила себя опустить голос.

— Почему ты продолжала встречаться с Борисом Малининым, когда помощь с телефоном уже была не нужна?

Соня долго молчала.

— Потому что он просил приходить.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

— О разном.

— О чем именно?

Она посмотрела в окно.

— О книгах. О том, как он работал. О людях, которых знал. О том, что раньше было в городе.

— В каком городе?

— В Ключевске. Он раньше там работал.

Я запомнила название.

Ключевск.

Оттуда приехала Ирина. Там мы с Павлом жили до переезда.

Вопросов стало еще больше, но Соня уже явно не собиралась продолжать.

— Он много рассказывал о прошлом? — спросила я осторожно.

— Иногда.

— И ты ничего из этого не можешь пересказать?

Соня медленно повернулась ко мне.

— Могу. Но я не хочу сейчас.

— Почему?

— Потому что ты не слушаешь. Ты ищешь, на чем меня поймать.

Я посмотрела на браслет.

— Соня, я уже поймала тебя на лжи.

Она вздрогнула.

Я сразу пожалела о формулировке, но слова были сказаны.

— Да, — ответила дочь. — Соврала про браслет. Ты права. Хочешь, я сейчас его сниму и отдам Ирине? Это исправит ситуацию?

— Не передергивай.

— Я не передергиваю. Ты говоришь, что меня поймала. Что дальше? Штраф? Запрет выходить из дома? Ты ведь ради этого все и спрашиваешь.

Я сжала переносицу пальцами.

— Мне нужно подумать.

— Мне тоже.

Соня встала.

— Я пойду к себе.

— Мы не закончили.

— Я знаю.

Она взяла ноутбук.

Потом вернулась за бумагой для принтера.

На мгновение остановилась у двери кухни.

— Мам, он правда умер из-за падения?

Вопрос застал меня врасплох.

— Ирина сказала, что он упал на лестнице.

Соня кивнула.

— Михаил тоже так говорил.

— Ты спрашивала его?

— Да.

— Когда?

— В четверг. После сообщения в чате.

Она поправила упаковку бумаги под мышкой.

— Борис Сергеевич очень осторожно ходил по лестницам. Всегда держался за перила. Боялся снова упасть, потому что зимой один раз поскользнулся.

— Это не значит, что он не мог упасть.

— Я знаю.

Она произнесла это без спора.

Потом вышла.

Я осталась за столом.

На кухне тикали часы.

Раньше мне казалось, что они идут слишком громко. Соня несколько раз предлагала заменить их электронными, но я отказывалась. Эти часы мы купили еще с Павлом, когда въехали в нашу первую квартиру.

Теперь я слушала их и не понимала, что делать.

Передо мной лежали фотографии человека, который умер пять дней назад. Его дочь требовала справедливости. Моя дочь утверждала, что не знала о завещании.

Каждая из них говорила убедительно.

Но их рассказы не складывались в одну картину.

Я встала и принялась разбирать покупки.

Убрала молоко в холодильник, хлеб — в шкаф, яйца — на верхнюю полку.

На столе остались несколько листов с набросками к афише. Соня забыла их, забирая ноутбук и новую пачку бумаги.

Я собрала их и постучала в дверь дочериной комнаты.

— Можно?

— Да.

Соня сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Ноутбук был закрыт. Рядом лежал телефон.

Я протянула листы.

— Ты оставила.

— Спасибо.

Она взяла бумагу, но на стол не положила.

— Я не хотела на тебя кричать, — сказала она.

— Я тоже.

Мы помолчали.

— Ты правда думаешь, что я могла специально заставить его написать завещание?

Я села на край кровати.

В комнате пахло красками и тем сладковатым средством для волос, которое Соня покупала в аптеке. На стене висели ее рисунки: старые, сделанные еще в девятом классе, и новые — для портфолио.

На одном был город с высокими домами и узкой рекой. Соня рисовала его почти месяц, переделывая свет в окнах.

Когда работа была готова, я сказала, что получилось красиво.

Она ответила:

«Мам, там все еще неправильно с перспективой».

Я не умела видеть перспективу так, как видела ее дочь.

Зато теперь пыталась увидеть неправду.

— Я не знаю, — призналась я. — Мне страшно, что ты оказалась в ситуации, последствия которой могут быть очень серьезными. И что я узнала об этом от чужого человека.

— Мне тоже страшно.

— Из-за квартиры?

Соня кивнула.

Потом добавила:

— И из-за того, что его больше нет.

Я посмотрела на нее.

— Ты была к нему привязана?

— Да.

— Сильно?

Соня пожала плечами.

— Не знаю, как это измерять.

Я опустила глаза.

Она была права.

Привязанность не измерялась количеством визитов и стоимостью подарков.

И все же мне нужно было узнать о них больше.

— Покажешь, чем вы занимались в проекте? — спросила я.

Соня посмотрела на меня с осторожностью.

— Зачем?

— Потому что я знаю о нем только то, что ты рассказывала. Хочу понять, как он устроен.

— Ты хочешь проверить, было ли волонтерство настоящим?

Я не стала спорить.

— Да. В том числе.

Она помолчала.

Потом открыла ноутбук.

— Ладно.

На экране появилась папка с файлами. Соня выбрала таблицу.

— Это не все данные, — предупредила она. — Здесь только список наших поручений без адресов и телефонов. Полный список у координатора.

Я кивнула.

Соня показала несколько строк.

Доставка книг. Помощь с покупками. Настройка телефона. Сопровождение в поликлинику.

Даты, фамилии волонтеров, короткие комментарии.

— Вот, — сказала она. — Смотри. Это я и Катя. Двенадцатое июня. Помогали Галине Петровне настроить сообщения. Она хотела отправлять голосовые внуку.

Соня открыла фотографию.

На ней пожилая женщина в больших очках держала телефон двумя руками. Рядом стояли Соня и девочка с короткой стрижкой.

— А это?

— Николай Васильевич. Мы ему отвозили книги. Он ходить может, но далеко не всегда получается. У него колено больное. Мы просто меняли прочитанные книги на новые.

— Ты рассказывала о нем.

— Да.

Она открыла еще одну папку.

Там были фотографии коробок с продуктами, списки покупок, чеки из магазина, скриншоты благодарностей.

Ничего особенно впечатляющего.

Именно поэтому все выглядело настоящим.

Люди действительно просили купить молоко, батарейки, хлеб и лекарственные контейнеры. Кто-то хотел научиться пользоваться видеозвонками. Кто-то просил принести крупно напечатанное расписание автобусов.

Соня рассказывала о них спокойно, без попыток произвести впечатление.

Я вдруг вспомнила, как в июле она потратила два вечера на изготовление табличек для чужой кухни.

Крупные подписи на баночках: соль, сахар, чай.

Тогда я спросила, не проще ли купить готовые наклейки.

Она ответила, что у пожилой женщины плохое зрение и ей нужен другой размер букв.

Я похвалила дочь, но не спросила имя женщины.

Она существовала для меня просто как очередной человек из волонтерского проекта.

Соня показала таблицу дальше.

— Вот Борис Сергеевич.

Я наклонилась к экрану.

Первое посещение было отмечено в июне.

Настройка телефона.

Потом — доставка книг.