Наследница незнакомцев

Ливия Норвейн

Наследница незнакомцев

ГЛАВА 1. Чужая квартира

В понедельник, двенадцатого октября, у меня не сошлась ведомость по авансам на четыре тысячи восемьсот рублей.

Ошибка нашлась быстро. Мастер третьего участка дважды внес одни и те же сверхурочные, а программа послушно посчитала их два раза. Я исправила строку, проверила итоговую сумму и уже собиралась отправить ведомость главному бухгалтеру, когда на столе зазвонил внутренний телефон.

— Нина Андреевна, к вам женщина, — сообщила Таня с проходной.

— По какому вопросу?

— Говорит, личный.

— У меня рабочий день.

— Я ей сказала. Она ответила, что у нее тоже был рабочий день, пока ваша дочь не получила квартиру ее отца.

Я убрала руку с мышки.

— Что она сказала?

Таня помолчала.

— Нина Андреевна, может, вы сами выйдете?

Через минуту я стояла в коридоре перед женщиной лет сорока. На ней было темное пальто, слишком легкое для холодного октябрьского утра, и серый шарф, обмотанный вокруг шеи с такой тщательностью, будто она собиралась на мороз. Волосы были собраны в низкий хвост. Под глазами лежали тени, которые не скрывала косметика.

Женщина держала прозрачную папку. Сквозь пластик просвечивали распечатанные фотографии.

— Вы Нина Рябинина? — спросила она.

— Да.

— Мать Софьи Рябининой?

— Да. Что случилось?

— Меня зовут Ирина Малинина. Борис Малинин был моим отцом.

Я ждала продолжения.

Фамилия мне ничего не говорила. Я перебрала в памяти поставщиков нашей компании, сотрудников, которых принимала на работу за последние два года, соседей по подъезду. Малинина среди них не было.

— Ваш отец у нас работал? — спросила я.

Женщина посмотрела на меня так, словно я задала особенно глупый вопрос.

— Нет. Он умер.

— Примите соболезнования.

— Спасибо.

Она произнесла это механически, не меняя выражения лица.

— Я хочу, чтобы ваша дочь отказалась от его квартиры.

Несколько секунд я пыталась понять, не ослышалась ли.

— Простите?

— От квартиры, которую отец ей завещал. Я понимаю, что Софья несовершеннолетняя, поэтому пришла к вам. Я не собираюсь разыскивать девочку у школы и устраивать с ней разбирательства.

Я оглянулась на дверь бухгалтерии.

За ней работали три женщины. Если Таня уже пересказала разговор с проходной, новость наверняка добралась до третьего участка быстрее, чем исправленная мной ведомость.

— Давайте пройдем в переговорную, — предложила я.

Ирина ничего не ответила, только поправила ремень сумки.

Наша переговорная помещалась между отделом кадров и лестницей. Небольшой стол, четыре стула, электрический чайник и окно на складскую площадку. Там обычно подписывали документы с подрядчиками, которые не хотели подниматься на второй этаж.

Я закрыла дверь.

— Садитесь.

Ирина осталась стоять.

— Мне не нужна ваша квартира, — сказала я. — И моей дочери тоже.

— Странно. По документам получается иначе.

— Я впервые слышу имя вашего отца.

— Вы можете говорить что угодно.

— Тогда объясните, пожалуйста, о каких документах речь.

Она села, открыла папку и вынула лист в прозрачном файле.

Я наклонилась над столом.

Это была копия нотариального документа. Я успела прочитать фамилию, имя и отчество Бориса Малинина, дату — восемнадцатое сентября — и строчку с данными наследницы.

Софья Павловна Рябинина.

Моя дочь.

Не просто совпадающая фамилия. Не другая Соня из соседнего района.

Ее полное имя, дата рождения.

Я выпрямилась.

— Откуда у вас это?

— Среди бумаг отца была копия. Потом я обратилась к нотариусу. Вы хотите сказать, что ваша дочь ничего не знает?

— Именно это я и говорю.

— Ей семнадцать, Нина Андреевна. Не семь.

— Я знаю, сколько лет моей дочери.

— Тогда, возможно, стоит спросить, где она проводила лето.

Ирина произнесла это уже не так резко. Скорее устало.

Я посмотрела на копию еще раз.

Восемнадцатое сентября. Три с небольшим недели назад.

— Какую квартиру он завещал?

— Свою. Двухкомнатную. На улице Морской. Он прожил там сорок лет.

— И больше никому ничего?

— Что значит «больше никому»?

— Я пытаюсь разобраться. Может быть, это часть какого-то благотворительного соглашения? Или ваш отец помогал организации, где занимается моя дочь?

— Квартиру? — Ирина усмехнулась, но смех вышел коротким и неприятным. — Благотворительной организации? Не организации он ее оставил. Вашей дочери.

Я услышала, как в соседнем помещении зажужжал принтер.

Бумагу зажевало. Кто-то негромко выругался.

Мне захотелось вернуться туда, где неприятности имели понятную причину и исправлялись заменой одной цифры.

— Давайте сначала разберемся, — сказала я. — Соня занимается волонтерством. Помогает пожилым людям. Насколько я знаю, там бывают одинокие пенсионеры. Возможно, ваш отец был одним из них.

— Он был не одиноким пенсионером. У него была дочь.

Я промолчала.

— Я работаю в Ключевске, — продолжила Ирина. — У меня своя семья, работа, смены. Я не могла приезжать ежедневно. Но я приезжала. Возила его по врачам, покупала лекарства, оплачивала то, на что ему не хватало пенсии. Когда он сломал очки, я заказывала новые. Когда у него начал барахлить холодильник, я нашла мастера. А теперь выясняется, что какая-то девушка, появившаяся у него несколько месяцев назад, заслужила квартиру больше меня.

— Я не утверждаю, что заслужила.

— Тогда почему он так решил?

— Я не знаю.

Ирина отвела глаза.

Ее пальцы сжимали край папки. Ноготь большого пальца был сломан почти у основания.

— Простите, — сказала она после паузы. — Я понимаю, что вы можете быть ни при чем. Но кто-то должен мне объяснить, что происходило с моим отцом.

Я кивнула.

Это была первая фраза, с которой я могла согласиться целиком.

— Покажите, пожалуйста, что у вас еще есть.

Она вынула фотографии.

Первую сделали в парке. На деревянной скамейке сидел пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой. Рядом стояла Соня. На мужчине была коричневая ветровка, на Соне — светлая толстовка, которую мы купили в августе на распродаже. В руках она держала бумажный пакет с логотипом пекарни.

Оба улыбались.

Мужчина смотрел в камеру. Соня — на него.

Это была моя дочь. Ее можно было узнать даже со спины по тому, как она стояла, чуть перенеся вес на правую ногу.

Я придвинула фотографию ближе.

— Это Борис Сергеевич?

— Да.

На следующей фотографии Соня сидела на кухне.

Кухня была старой, но чистой: зеленая плитка над раковиной, белые занавески, круглый стол у окна. На столе стоял торт. Рядом с ним — чашка с цветочным рисунком, раскрытая коробка конфет и толстая папка, перетянутая тесьмой.

Борис Малинин наклонился к Соне, показывая что-то на экране планшета.

Она смеялась по-настоящему, запрокинув голову, с прищуренными глазами. Ничего общего с вежливой улыбкой на фотографиях с преподавателями.

Я давно не видела, чтобы дочь так смеялась при мне.

— Это его день рождения, — сказала Ирина. — Тридцатое августа. Шестьдесят восемь лет.

— Откуда вы знаете дату снимка?

— Она была в свойствах файла.

— Вы нашли фотографии в его телефоне?

— В планшете. Там целая папка. Он фотографировал каждую встречу.

Я взяла третью фотографию.

На ней Борис сидел за тем же столом, а Соня протягивала руку к небольшой открытой коробочке.

На ее запястье был браслет.

Тонкая серебристая цепочка, несколько темно-красных бусин и маленькая неровная подвеска в форме листа.

Я знала этот браслет.

Первого сентября Соня пришла домой после школы, бросила рюкзак у порога и принялась рассказывать, что Лера подарила ей украшение к началу учебного года. Я тогда еще спросила, не слишком ли дорогой подарок.

«Мам, это бижутерия. У Леры тетя делает такие на заказ. Перестань».

Я перестала.

Потом пару раз видела браслет на ее руке и однажды помогала застегнуть неудобный замочек.

— Это он ей подарил? — спросила я.

— Да.

— Вы уверены?

— Отец рассказывал, что выбирал украшение для девушки из волонтерского проекта. Даже спрашивал у меня, где можно купить что-нибудь не слишком вычурное.

Ирина помолчала.

— Я тогда подумала, что он хочет сделать подарок внучке кого-нибудь из соседей.

На снимке хорошо было видно, как Соня прижимает пальцем к ладони ту самую подвеску.

— Сколько фотографий? — спросила я.

— У меня здесь восемь. В планшете больше. Я распечатала те, где они вместе.

Я разложила снимки веером.

Борис и Соня у подъезда. Борис и Соня возле клумбы. Борис показывает ей потрепанную книгу. Соня сидит на подоконнике, держит в руках кружку. На одном кадре она поправляет ему воротник рубашки.

Восемь снимков.

И на каждом между моей дочерью и незнакомым мужчиной существовала какая-то общая жизнь, о которой мне ничего не рассказывали.

Я почувствовала неприятное, почти детское желание забрать фотографии и спрятать их.

Не потому, что на них было что-то предосудительное.

Наоборот.

Все выглядело слишком естественно.

— Соня говорила, что помогает пожилым людям, — сказала я. — Но конкретных фамилий я не спрашивала.

— А следовало бы.

Ирина произнесла это без злобы.

От этого стало еще хуже.

— Он жил один? — спросила я.

— После смерти мамы — да. Последние годы почти ни с кем не общался. По крайней мере, со мной.

— У него были проблемы с памятью? Вы говорили с врачом?

Ирина резко подняла голову.

— Отец был в здравом уме.

— Я не сказала обратного.

— Вы это подразумевали.

— Я спросила, потому что хочу понять, мог ли кто-нибудь воспользоваться его состоянием.

— А я хочу понять, не воспользовались ли вы.

Мы посмотрели друг на друга.

Теперь обе понимали, что разговор становится бесполезным, но никто не собирался первым уступать.

— Я работаю бухгалтером, — сказала я. — Уже восемнадцать лет. У меня ипотека, кредитная история без просрочек, официальная зарплата. Мы с дочерью живем в собственной квартире и чужого имущества не ищем.

Только произнеся это, я поняла, насколько нелепо звучит перечень моих финансовых достоинств.

Ирина тоже услышала.

— Вы думаете, я пришла проверять вашу платежеспособность?

— Нет. Но вы обвиняете мою дочь.

— Я пока не знаю, в чем именно.

Это прозвучало честно.

Я снова посмотрела на фотографии.

Лица старика и девушки, их улыбки, рука с браслетом.

Никаких доказательств обмана.

И все же я прекрасно понимала, почему Ирина сидит напротив меня.

Если бы кто-нибудь пришел и показал, что Соня оставила все, что у нее есть, постороннему человеку, я тоже захотела бы узнать, кто он такой.

— Когда умер ваш отец?

— Седьмого октября.

Я вспомнила прошлую среду.

Соня вернулась из школы позже обычного. Почти не ужинала. Я спросила, не поссорилась ли она с Лерой.

«Не начинай, мам. Просто устала».

Я отнесла ее молчание к подготовке к экзаменам.

— Что с ним произошло? — спросила я.

Ирина посмотрела в окно.

По складской площадке ехал погрузчик. На вилы была поднята палета с пустыми пластиковыми ящиками. Водитель остановился, пропуская другого работника.

— Упал на лестнице, — сказала она. — Его нашли соседи. Он еще был жив, когда приехала скорая, но врачи ничего не смогли сделать.

— Это случилось в его доме?

— Да.

— Полиция приезжала?

— Конечно. Меня спрашивали, принимал ли он лекарства, часто ли выходил из дома, были ли у него головокружения. У пожилых людей такое бывает. Я сама видела, как он два месяца назад оступился на бордюре.

Она провела ладонью по лицу.

— Простите. Я не могу сейчас об этом спокойно говорить.

— Не надо.

Впервые за все утро я увидела перед собой не рассерженную наследницу, а дочь умершего человека.

Она приехала в чужую бухгалтерию с фотографиями, потому что в квартире отца обнаружилась история, в которой ей не нашлось места.

Я вспомнила, сколько дней после смерти Павла не могла заставить себя выбросить из прихожей его старые ботинки.

В один ботинок попал песок. Я каждый раз замечала его на полу и все равно оставляла обувь там, где муж поставил ее в последний раз.

Чужие потери не делались меньше от того, что человек уже взрослый.

— Вы были на похоронах? — спросила я.

Ирина удивленно посмотрела на меня.

— Разумеется. Девятого октября.

— Простите. Я имела в виду... Соня там была?

— Нет. Я ее не видела.

Я кивнула.

Пятница. Соня ушла в школу, потом предупредила, что задержится в библиотеке, и пришла домой примерно в половине седьмого.

Я даже помнила, что она ела на ужин. Макароны с сыром. Просила не разогревать котлеты.

Оказалось, знание чужого ужина ничего не говорило о том, как человек провел день.

— Когда вы узнали о завещании? — спросила я.

— После похорон. Я начала разбирать документы и нашла копию. Потом обратилась к нотариусу. Отец никогда не говорил, что собирается сделать такое распоряжение.

— Вы обсуждали с ним квартиру?

— Последний раз — летом. Он сказал, что еще при жизни решит, кому что оставить. Я подумала, что он сердится из-за нашей ссоры.

— Вы поссорились?

Ирина потеребила край шарфа.

— Из-за обычных вещей. Я хотела, чтобы он переехал ко мне хотя бы на зиму. Он отказался. Потом попросила не приглашать домой незнакомых людей, особенно когда меня нет рядом. Он сказал, что я распоряжаюсь его жизнью.

Она усмехнулась.

— Знакомая фраза?

Я невольно посмотрела на снимок Сони.

— Очень.

— Мы не разговаривали почти две недели, — продолжила Ирина. — Потом он позвонил, спросил про внука. Я ответила коротко. На следующий день собиралась перезвонить. Не перезвонила.

Она замолчала.

Я знала, что в таких случаях любые слова утешения звучат беспомощно.

Ирина закрыла папку, но фотографии оставила передо мной.

— Я не собираюсь говорить, что мой отец был ангелом, — сказала она. — Он умел обижаться. Умел молчать месяцами. Если считал себя правым, спорить было бесполезно. Но он не был человеком, который отдавал квартиру первой встречной девушке просто за помощь с телефоном.

— Возможно, они подружились.

— Возможно. Тогда почему никто ничего не сказал мне?

Я не нашла ответа.

Она достала из сумки телефон и показала экран. Там было сообщение от неизвестного мне номера с короткой подписью:

«Ирина, это контакт матери Софьи. Нина Рябинина. Работает в производственной компании. Вы хотели с ней поговорить, поэтому отправляю. Михаил».

В сообщении значился мой номер.

Ниже — адрес нашей работы.

— Кто такой Михаил? — спросила я.

— Координатор волонтеров. Из библиотеки. Он помогал отцу. После похорон я связалась с ним, потому что хотела выяснить, кто приходил к папе.

— Соня его знает?

— Должна знать. Он сказал, что работает с вашей дочерью.

Я вспомнила, как в начале лета Соня просила разрешения записаться в добровольческий проект.

Мы тогда сидели на кухне. Она рассказывала про помощь пенсионерам, доставку книг, обучение работе с телефоном. Я попросила показать страницу организации, убедилась, что группа действительно существует при районной библиотеке, и согласилась.

В анкете был контакт родителя.

Соня вписала мой номер.

Позже она однажды дала мне телефон координатора, чтобы я могла позвонить, если дочь задержится. Я сохранила контакт под названием «Михаил. Волонтеры».

За все лето позвонила ему один раз, когда у Сони разрядился телефон. Он ответил, что девочки уже едут домой.

Я не спросила его фамилию.

— Я знаю, о каком проекте речь, — сказала я. — С координатором поговорю.

— Вы ему доверяете?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я почти с ним не общалась.

— А дочь?

— Судя по всему, да.

— Он произвел на меня хорошее впечатление, — сказала Ирина. — Спокойный, внимательный. Не пытался вмешиваться в наши семейные дела. Дал телефон, объяснил, что несовершеннолетней лучше не звонить напрямую. И сказал, что Софья действительно помогала отцу, а не просто иногда приходила к нему домой.

Я записала имя в блокнот.

Рядом поставила вопросительный знак.

Не потому, что подозревала координатора в чем-то плохом. Просто мне требовался человек, который мог объяснить, где и с кем встречалась моя дочь.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила я.

Ирина задумалась.

— Хочу, чтобы вы поговорили с Соней. Чтобы она отказалась от квартиры. Не сегодня, не здесь. Я понимаю, что все нужно оформлять официально.

— Я не могу обещать отказ, пока не поговорю с дочерью и не выясню обстоятельства.

— Вы ведь сами сказали, что квартира вам не нужна.

— Да. Но решение касается Сони, и она несовершеннолетняя. Я не стану ничего подписывать под давлением.

Ирина стиснула губы.

— Под давлением?

— Я не говорю, что вы угрожаете. Я говорю, что мне нужно разобраться.

Она собрала бумаги резким движением.

— Что ж, разбирайтесь. Только не слишком долго.

— Почему?

— Потому что отец уже умер. А я не хочу провести следующие полгода в судах, доказывая, что я его дочь, а не посторонний человек.

— Ваше родство никто не оспаривает.

— Завещание говорит об обратном.

Она поднялась.

Я тоже встала.

— Можно мне оставить фотографии и копию завещания? — спросила я.

Ирина посмотрела на них.

— Забирайте. Может быть, тогда ваша дочь объяснит хотя бы вам, почему мой отец был с ней так близок.

Она передала мне снимки и копию завещания.

У двери остановилась.

— Нина Андреевна, вы меня можете не любить. Я сегодня наговорила лишнего. Но представьте на минуту, что это ваша дочь. Вы всю жизнь думаете, что знаете ее. А потом после ее смерти находите завещание на человека, имени которого никогда не слышали.

Я опустила глаза на фотографии.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала Ирина. — Пока нет.

Она вышла.

Я еще немного стояла посреди переговорной, держа в руках чужую семейную историю.

Потом вернулась в бухгалтерию.

На моем мониторе по-прежнему была открыта ведомость. Четыре тысячи восемьсот рублей стояли теперь в правильной строке.

— Все нормально? — спросила Света, сидевшая напротив.

— Да.

Я положила фотографии в ящик.

— Семейные дела.

Света кивнула и не стала расспрашивать.

За это я была ей благодарна.

Через двадцать минут я обнаружила, что уже в третий раз проверяю одну и ту же колонку.

Цифры сходились.

Сосредоточиться не получалось.

Я открыла переписку с Соней.

Последнее сообщение было от вчерашнего вечера:

«Мам, купи бумагу для принтера, пожалуйста. У меня закончилась».

Я ответила:

«А4?»

«Нет, ватман. Конечно, А4».

Я отправила смеющийся смайлик.

В другой жизни это была бы обычная переписка матери с дочерью.

Теперь я смотрела на нее и пыталась вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали о чем-то, кроме продуктов, уроков, расписания и денег.

Не переписывались. Именно разговаривали.

Соня училась в одиннадцатом классе. Готовилась к экзаменам, собирала портфолио для поступления на графический дизайн, занималась волонтерством. Летом она устроилась помогать библиотеке и гордилась тем, что теперь может делать что-то полезное без моих указаний.

Я тоже гордилась.

Иногда даже рассказывала коллегам, какая у меня самостоятельная дочь.

Тогда слово «самостоятельная» казалось мне исключительно хорошим.

Я написала:

«Соня, после школы домой. Нужно поговорить».

Подумала и добавила:

«Ничего срочного. Просто не задерживайся».

Потом удалила второе сообщение до отправки.

Нечестно успокаивать человека, когда тебя саму трясет от неизвестности.

Вместо этого я набрала:

«Напиши, когда закончишь занятия».

Ответ не пришел.

Я посмотрела на часы.

Одиннадцать двадцать семь.

У Сони шел урок.

Телефон наверняка лежал в рюкзаке. Она всегда ставила его на беззвучный режим.

Я заставила себя закрыть переписку.

Через пять минут открыла снова.

Ничего.

Я взяла лист бумаги и записала все, что знала.

Борис Малинин. Шестьдесят восемь лет. Умер седьмого октября. Квартира на Морской. Завещание от восемнадцатого сентября.

Софья Рябинина. Семнадцать лет. Волонтер. Знакома с Малининым как минимум с августа.

Михаил. Координатор.

Ирина Малинина. Дочь. Узнала о завещании после смерти отца.

Браслет.

На последнем слове ручка остановилась.

Я обвела его.

Браслет был мелочью по сравнению с квартирой. Какая разница, кто подарил девушке украшение?

Но именно из-за браслета мне стало трудно верить всему остальному.

Соня не просто забыла упомянуть пожилого человека. Она придумала отдельное объяснение для вещи, которую получила от него.

И я не знала, что еще она придумала.

До обеда я работала почти механически.

Отправила ведомость. Позвонила мастеру третьего участка и попросила в следующий раз проверять часы до передачи табеля. Он начал спорить, но я назвала два номера строк, и он сразу согласился.

Проверила удержания.

Подписала служебную записку.

Около половины второго Света достала из холодильника контейнер с гречкой и спросила:

— Идешь есть?

Я посмотрела на свой нетронутый чай.

— Попозже.

— Ты с утра ничего не ела.

— Ела.

— Печенье не считается.

Я взяла контейнер с котлетой, которую приготовила вчера, и пошла на кухню.

Света села напротив.

Мы давно работали вместе. Она знала, что я не люблю, когда во время обеда обсуждают зарплаты коллег, и не спрашивала, почему я двадцать пятого числа проверяю приложение банка раньше, чем открываю почту.

В этот раз она тоже молчала.

Я разломила котлету вилкой.

— Свет, у тебя сын когда начал скрывать, куда ходит после школы?

Она перестала жевать.

— Что значит «скрывать»?

— Говорит одно, а оказывается другое.

— В седьмом классе, кажется. А что?

— Соня кое-что мне не рассказала.

Света вытерла губы салфеткой.

— Если речь о парне, лучше не устраивай ей допрос с пристрастием.

— Не о парне.

— Тогда вообще не представляю, что тебя так напугало.

Я посмотрела на нее.

Света пожала плечами.

— Нин, она же у тебя не пьет, домой ночевать приходит, учится хорошо. Может, просто не хочет отчитываться за каждый шаг?