Пока Венеция спит

— Это был последний кусок десерта. Я могла бы поделиться, если бы кто-то пришёл раньше.

— Понял. Наказание продолжается.

Я толкнула его плечом, и мы пошли дальше. У остановки я нашла в кармане кусочек бязи с сегодняшней примерки. Он выскользнул вместе с билетом. Лука поднял его, посмотрел и аккуратно отдал мне, словно это был документ.

Дома я положила пробник в папку, а не выбросила. Впервые за день он не казался доказательством моей неудачи. Он был вещью, над которой я завтра смогу работать.

Глава 8. День без программы

Лука

Свободный день начался с того, что я пытался освободить его ещё от двух вещей. Дарио написал о встрече, которую было удобно провести именно сегодня. Отец напомнил, что вечером сможет поговорить. Я перенёс встречу и ответил отцу, что позвоню завтра после репетиции. Затем выключил звук и положил телефон в сумку.

Это не было великим жестом ради любви. Я сам выбрал время и впервые за неделю хотел перестать торговать им по частям.

Элиза появилась в лёгком платье, поверх которого была накинута рубашка. На плече у неё висела сумка, по размеру вполне подходящая для перевозки небольшой швейной машины.

— Там рукав? — спросил я вместо приветствия.

— Запасной мужчина. На случай, если у основного начнётся репетиция.

— Очень предусмотрительно.

Она поцеловала меня, и я тут же забыл подготовленную шутку. Пока она отстранялась, я поймал её руку и поцеловал пальцы. На указательном оставался след от напёрстка.

— Всё, — сказала она. — Я уже не такая грозная, как планировала.

Я предложил начать с обеда. Она посмотрела с облегчением человека, который опасался, что свидание начнётся с обязательного культурного впечатления на пустой желудок.

Мы ели у окна маленького заведения, где хозяин знал половину посетителей и не имел причин быть особенно впечатлённым нами. Элиза долго пыталась поймать вилкой скользкий кусок, потом посмотрела на меня:

— Ты сейчас наблюдаешь материал для будущих воспоминаний?

— Я запоминаю, с какой решимостью ты идёшь к цели.

— Если ты назовёшь меня настойчивой, я попрошу принести тебе такую же тарелку.

Я подвинул ей хлеб. Она поймала кусок и торжественно показала его мне, прежде чем съесть. Во Флоренции мы успели влюбиться друг в друга среди примерок, концертов и находок, которые постоянно требовали немедленного обсуждения. Сейчас выяснялось, что без важной задачи между нами тоже есть чем заняться. Например, смеяться над едой. Мне хотелось гораздо больше таких часов, чем я мог честно гарантировать.

После обеда мы пошли без точного маршрута. Венеция всё равно плохо относится к попыткам управлять ею одним уверенным движением пальца по карте. Я выбирал поворот, Элиза замечала вывеску, ради которой стоило пройти ещё немного, потом мы оказывались перед водой там, где собирались идти прямо.

— У тебя был план? — спросила она.

— Был. Он не пережил хлеба.

— Хороший конец для плана.

У мастерской она остановилась разглядывать витрину. Я не стал делать вид, будто случайно интересуюсь старой отделкой. Просто встал рядом. Она объяснила, почему на одном жилете край обработан вручную и как много это меняет при движении. Потом поймала мой взгляд в стекле.

— Я говорю слишком долго?

— Ты говоришь увлечённо. Это не одно и то же.

Она отвела глаза, и я увидел, как она прячет улыбку. Мне понравилось, что я ещё мог смутить её обычной правдой.

В небольшом книжном магазине мы устроили игру: каждый выбирал другому книгу по обложке, не читая аннотацию. Элиза нашла мне тяжёлый альбом о дверях.

— Научишься уходить с репетиции.

Я протянул ей старую книгу о морских узлах.

— Новые способы укрепить костюм.

Она посмотрела на цену, затем на меня.

— Мы опасно близки к настоящей покупке.

В итоге я купил маленькую тетрадь, потому что старую заполнил поправками, а она — открытку с неприметным двором. Ни дверей, ни узлов мы не унесли. Зато на открытке она написала: «Здесь мы ни разу не были и, вероятно, не найдём». Я попросил поставить дату. Она послушно добавила число и положила карточку мне в тетрадь.

На мосту у неё развязался ремешок сандалии. Она попыталась справиться, держась одной рукой за перила, и я предложил плечо. Элиза оперлась на меня всем весом, шутливо проверив прочность.

— Подходит. До осени простоит.

Слово прозвучало легко. Я почувствовал, как привычно возникает желание ответить чем-нибудь ещё более лёгким: до следующей осени, до всех осеней. Вместо этого придержал сумку, пока она застёгивала ремешок.

— В сентябре у меня пока два предложения по концертам, — сказал я. — Ни одно не подтверждено.

Она выпрямилась и посмотрела на меня.

— А у меня пока есть июньская работа. И мечта однажды не считать, сколько стоит каждая остановка без заработка.

— Я не собирался тревожить тебя календарём.

— Я не тревожусь. Мне нравится знать, что он существует у нас обоих.

Мы пошли дальше. Мне казалось, я только что избежал маленькой ловушки, сделанной собственными руками: пообещать красивое будущее просто потому, что настоящее было прекрасным.

* * *

К вечеру стало тише. Мы сидели у воды, делили купленные на двоих фрукты и смотрели, как меняется свет на противоположной стене. Элиза сняла рубашку и положила на колени. От солнца кожа на её плечах стала чуть темнее, чем на тонкой полоске под бретелью.

— Ты сейчас очень стараешься смотреть прилично, — заметила она.

— Не очень успешно.

— Это я тоже заметила.

Я придвинулся. Она упёрлась пальцами мне в грудь, но не отстранила.

— У меня серьёзный вопрос.

— Сейчас?

— Особенно сейчас. Твоя хозяйка знает, что у тебя бывают гости?

Я рассмеялся, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Она сдаёт мне комнату, а не право быть примерным человеком. Гости допустимы. Но я обещал не устраивать громкие вечера.

— Значит, хор отпадает.

Я поднял голову.

— Элиза, хочешь остаться у меня сегодня?

Она не стала прятать ответ за шуткой.

— Да. Я взяла вещи. Именно поэтому сумка такая большая.

Несколько секунд я просто смотрел на неё. Столько раз за последнюю неделю приходилось прощаться по расписанию, сдерживать руки, возвращать друг другу куртки и расходиться в разные стороны. Оттого её спокойное «да» подействовало сильнее, чем любая внезапность.

— Запасного мужчину высадим по дороге, — сказал я наконец.

Она шлёпнула меня рубашкой по плечу.

Розе Элиза позвонила сама. Я отошёл к краю площадки, но всё равно услышал, как она говорит, что вернётся завтра прямо после работы, а рабочие вещи уже взяла. Пауза. Потом её смех.

— Да, поем. Бабушка. Я ела. Нет, не только сладкое.

Я отвернулся, чтобы она не видела моего лица. Через минуту она подошла и взяла меня под руку.

— Она сказала, чтобы ты не кормил меня одной музыкой. На ней я далеко не уеду.

— Разумная женщина.

У дома я никак не мог попасть ключом в замок, потому что Элиза стояла слишком близко и целовала меня под ухом. На третьей попытке она забрала у меня связку.

— Человек с музыкальным образованием. Какая потеря координации.

В комнате было тепло. Я открыл окно, убрал со стула рубашку и внезапно увидел помещение её глазами: узкая кровать, стол с нотами, стакан, где вместо воды лежали карандаши. До её прихода всё казалось достаточным. Теперь хотелось, чтобы ей было удобно, и я начал переносить вещи без всякой системы.

— Лука, — сказала она.

Я обернулся с книгой в руках.

— Я не комиссия.

— Я знаю.

— Тогда подойди.

Я поставил книгу куда попало. Она сняла с меня сумку, которую я до сих пор почему-то не бросил, и притянула к себе. Я поцеловал её медленно, впервые за долгое время не считая, сколько у нас осталось минут. Она провела ладонями по моей спине, и я почувствовал, как уходит напряжение, которое даже не замечал за день.

Мы говорили ещё какие-то глупости: о скрипнувшем стуле, о том, что в следующий раз надо купить воду заранее, о рубашке, зацепившейся пуговицей за её волосы. Я осторожно освободил прядь. Элиза замерла, глядя мне в лицо, и вдруг всё смешное стало частью совершенно серьёзного желания быть здесь.

— Не спеши, — сказала она тихо.

Я коснулся губами её виска.

— Я никуда не иду.

Мы оставили свет только у окна. На улице ещё слышались шаги и чей-то разговор, потом я перестал различать слова. Последним, что я убрал со стола, была её открытка: чтобы не помять. Она засмеялась, увидев это, и притянула меня обратно.

Ночь осталась нашей, без необходимости превращать её в рассказ для кого-нибудь ещё.

* * *

Утром я проснулся от осторожного шороха. Элиза стояла у стола в моей рубашке и рассматривала ноты, не касаясь листов.

— Я пыталась понять, как вы вообще находите тут нужное место, — сказала она, заметив, что я открыл глаза.

— Иногда по памяти. Иногда по чужому раздражению.

— Здесь написано: «Памятник компромиссу».

— Это почерк Нико.

Она подошла и села на край кровати. Я потянул её к себе, но она удержалась, упираясь ладонью мне в плечо.

— Мне на работу.

— Сколько времени?

Она назвала. Я мгновенно проснулся.

— Тогда завтрак.

— Я уже думала, когда ты начнёшь выполнять обещание, данное бабушке.

В маленькой общей кухне я нашёл сковороду, которую вчера считал большой, а сегодня — унизительно маленькой. Элиза резала хлеб. Я обжёг палец, попытался скрыть это и был немедленно отправлен к воде.

— Хотел впечатлить, — признался я.

— Впечатлил. Теперь знаю, как быстро ты можешь произнести четыре ругательства.

Мы ели стоя у стола, потому что на одном стуле лежали хозяйские газеты, а второй скрипел так, будто хотел участвовать в разговоре. Я отломил ей край хлеба. Она поправила мне ворот, хотя никакой необходимости в этом не было.

Между нами случилась странная перемена: близость не закончилась вместе с ночью. Она перешла в то, как Элиза без спроса подвинула ко мне чашку, потому что мне не хватало места, а я заметил, что она ищет резинку для волос, и молча поднял её со стола. Это было менее ослепительно, чем вчера. И почему-то гораздо опаснее для моего спокойствия.

На улице она проверила сумку, затем вернулась на два шага и поцеловала меня.

— Рубашка на мне лучше, — сказала она.

— Я уже понял.

— Вечером верну.

— Можешь оставить до завтра.

Она посмотрела внимательно, будто слышала и второе, не произнесённое предложение.

— Сегодня я обещала Розе. И хочу выспаться перед примеркой.

— Хорошо.

— Это не отказ от тебя.

Я погладил её по щеке.

— Я знаю.

И на этот раз действительно знал. Она уходила в собственный рабочий день, в моей рубашке под своей курткой, и я стоял у двери с таким нелепо счастливым лицом, что проходившая мимо хозяйка попросила хотя бы не держать выход открытым.

Глава 9. Разрешение на три страницы

Элиза

Роза попросила привезти лимоны, тонкую тетрадь и батарейки. Я перепроверила сообщение перед магазином: список выглядел слишком бытовым для вечера, который она предложила посвятить бумагам. Потом поймала себя на этой мысли и рассердилась. Бабушка не обязана была целый день сидеть перед коробкой, ожидая моего прихода. У неё заканчивались батарейки в кухонных часах.

Я вернулась в Местре после смены. Роза вымыла зелень и поставила её стекать, а на стол положила три листа в прозрачных папках. Один был исписан с обеих сторон.

— Сначала поешь, — сказала она. — С бумагами ты умеешь забывать вилку на полпути.

— Это передаётся по наследству?

— Надеюсь, нет. У меня в твоём возрасте было приличное внимание к ужину.

Она спросила о пробнике, и мне пришлось рассказать, что красивый вариант опять изменился. Уже без прежнего стыда я показала на себе, где деталь мешала движению. Роза слушала внимательно, потом попросила повернуться.

— Ты уверена, что дело только в верхнем креплении?

Я замерла.

— Бабушка.

— Я спрашиваю, а не приказываю. У меня нет монополии на рукава.

Я нарисовала линию на листе. Мы немного поспорили. Через пять минут стало ясно, что Роза предполагает другой материал, а я забыла это сказать. Обе почувствовали себя победительницами и вернулись к еде.

После ужина она убрала тарелки, вытерла стол и только тогда подвинула ко мне первую папку.

— Это письмо я отправила после выхода записи. Сохранился черновик. Чистового экземпляра у меня нет, — сказала она. — Здесь я написала грубее, чем потом отправила. Не знаю, хорошо ли сделала, что смягчила.

Я прочитала дату. Потом обращение. Джулио звали по имени, без фамилии и почтительности. Уже это было непривычно: имя человека, которого Лука произносил с семейным теплом, в Розиной руке стояло рядом с раздражением обычного коллеги.

Роза писала о начальной теме. О том, что передала её для совместной работы и согласилась на изменение продолжения, а не на исчезновение собственного авторства. В одном месте она перечеркнула слово «присвоил» и написала над ним «выпустил под своим именем». У меня загорелись щёки.

— Можно Луку позвать? — спросила я.

— Сегодня я хотела показать тебе. Потом покажу ему сама.

— Я понимаю. Просто он должен…

Роза посмотрела поверх очков.

— Он будет знать. Не обязательно в ту минуту, когда ты считаешь это правильным.

Я замолчала. Хотела извиниться, но бабушка уже повернула второй лист.

Там был более поздний ответ, короткий и осторожный. Его смысл сводился к тому, что музыка прошла много рук, выпущенную запись трудно исправить, а новые обстоятельства можно обсудить при случае. Никакого прямого признания не было. Никакого обещания внести имя — тоже.

Я прочитала дважды, надеясь найти хотя бы человеческую попытку понять, почему она сердится. Вместо этого увидела профессиональную вежливость, из которой вынули все неудобные существительные.

— Ты ещё писала?

— Да. И говорила. Не каждый год. У меня были работа, дочь, Пьетро, счета. Иногда мне кажется, люди ждут, что если обида настоящая, ты должна посвятить ей всю жизнь. Я не посвятила.

— Это не делает её меньше.

— Я знаю. Ты сейчас говоришь со мной или с кем-то, кого пока нет в комнате?

Я опустила глаза. На самом деле уже представляла, как буду объяснять всё это Карло. Как выложу перед ним даты и заставлю перестать говорить о нескольких листах.

Роза положила ладонь на папку.

— Я не хочу, чтобы эти письма стали чужой ссорой со мной в центре. Если мы будем что-нибудь исправлять, мне нужно понимать каждый шаг.

Я кивнула. Она некоторое время смотрела на меня, потом вынула третий лист — рабочий фрагмент нот, где знакомая мелодия была записана проще, без части поздних переходов. На полях стояли её пометки и крошечная стрелка. Я помнила эту стрелку на выкройках, которые в детстве она рисовала мне для кукол.

— Здесь мой почерк, — сказала Роза. — Но одного почерка мало. Ты должна это понимать, когда рассказываешь.

— Лука понимает.

— Я говорю не только о Луке.

Мне стало неловко: у меня действительно было желание рассказать. Не обязательно обвинить кого-то. Рассказать о женщине, которая десятилетиями делала чужое выступление возможным, а теперь снова рискует остаться маленькой строчкой возле костюмов. Я смотрела на её руки и думала, как невозможно объяснить всё одной осторожной фразой.

— Можно сделать копии для проверки? — спросила я. — Чтобы оригиналы не ездили туда-сюда. Только эти страницы.

Роза поправила очки.

— Для проверки — да. Вот эти три. Письмо можно скопировать с двух сторон. Лука может передать специалисту, которого найдёт, но сначала скажет мне, кому. В интернете я пока не хочу их видеть.

— Хорошо.

— И не надо отправлять всем подряд, чтобы кто-нибудь наконец ответил.

— Я поняла.

Она попросила повторить, какие именно страницы я собираюсь снять. Я повторила, стараясь не показать, что чувствую себя ребёнком, которому объясняют дорогу через улицу. Наверное, моё старание всё-таки было заметно.

— Элиза, — сказала она мягче. — Я доверяю тебе. Именно поэтому мне важно сказать точно.

Я достала телефон и убрала со стола всё лишнее. Мы выбрали место без бликов. Роза придержала угол листа чистой линейкой; я сфотографировала и показала ей снимок. На втором пришлось переснять край. Она проверила читаемость даты с таким серьёзным лицом, будто принимала работу всей моей жизни.

В конце я создала отдельную папку и подписала файлы. Не потому, что бабушка потребовала, а потому, что знала, как быстро среди снимков костюмов и чеков теряется важное. На каждый потратила больше времени, чем обычно тратила на пять фотографий для портфолио.

Роза посмотрела на экран.

— Странно. Сорок лет лежит в конверте, а теперь помещается в эту штуку.

— Там не всё поместилось.

Она улыбнулась.

— Вот это запомни.

* * *

Луке я позвонила из кухни, когда бабушка ушла в другую комнату за тетрадью. Сразу сказала, что разрешено копировать и что не разрешено публиковать. Он выслушал и не попросил немедленно переслать всё ему.

— Я сначала поговорю с ней, — сказал он. — Пусть сама покажет то, что хочет. Спасибо, что сказала.

Я прислонилась к холодильнику.

— Я злюсь.

— На меня?

— Сейчас нет. Просто… там такое письмо. Она объясняет совершенно очевидную вещь. Что музыка её тоже. А ей отвечают, что уже неудобно что-то менять.

В трубке послышался скрип стула.

— Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало лучше.

— Не надо, чтобы лучше. Иногда мне хочется, чтобы хоть кто-то злился рядом, а не успокаивал.

— Я злюсь, — сказал он. — Но, кажется, я пока злюсь очень неловко. Половина меня всё ещё ищет подробность, которая сделает историю другой.

Мне захотелось спросить, какую именно подробность он готов принять за оправдание. Я сдержалась. Он говорил честно и не утверждал, что такая подробность есть.

— Роза не просит тебя перестать любить его, — сказала я.

— Я знаю. Мне сложнее перестать считать любовь свидетельством его правоты.

Я долго молчала. Роза вернулась и увидела меня у холодильника. Жестом спросила, всё ли хорошо. Я показала большой палец, и она закатила глаза: слишком бодрый знак после такого вечера.

Когда я закончила разговор, бабушка достала из тонкой тетради две старые фотографии. На одной она стояла спиной к окну, держа у подбородка ткань. На другой Пьетро сидел за столом с дочерью на коленях; мама была маленькой, пухлой и возмущённой тем, что взрослые снова не умеют быстро фотографировать.

— Это можно смотреть без разрешения? — спросила я.

Роза посмотрела на меня внимательно. Потом засмеялась.

— Можно. Не делай из меня таможню.

Я села рядом. Мы перебирали фотографии, и постепенно тема ушла от записей к тому, как мама однажды подрезала кукле волосы и убедила всех, что кукла сама захотела перемен. Бабушка помнила смешную девочку; я знала взрослую женщину, которая проверяла, взяла ли я зонт, даже когда сама находилась в другом городе. В одном человеке помещалось гораздо больше, чем я обычно успевала заметить.

Позже, уже у себя, я открыла снимки разрешённых страниц. Приблизила строчку с именем Розы. Потом переключилась на фотографию её руки с линейкой. В кадр попал край зелёного рукава домашней кофты, чашка и маленький кусочек стола.

Из этого можно было сделать замечательный рассказ. Я почти сразу увидела начало: «Все привыкли спрашивать, кто написал музыку. Реже спрашивают, чья рука исчезла с обложки». Мне понравилась фраза. Даже слишком.

Я записала её в заметки, не публикуя. Убрала телефон и стала разбирать рабочую сумку. На завтра требовались другой напёрсток и чистые листы для новой примерки. Нормальные вещи, которые не требовали немедленно исправлять сорок лет.

На столе лежал пробник. Я сложила его так, чтобы не смялись отметки, и вдруг поняла, как похоже обращаюсь с разными кусками чужой жизни: вижу линию, которую можно сделать красивее, и уже хочу взяться за ножницы. С тканью за это отвечаю я. С Розиными письмами — не только я.

Я вернулась к телефону и приписала к папке короткое напоминание: «Только проверка. Публикация — отдельно спросить». Потом всё-таки открыла красивую фразу ещё раз. Не удалила. Она оставалась хорошей фразой, а я пока не видела, сколько неприятностей способна принести любовь к удачному началу.